С.Зеленин; А.Костерев; А.Марков; О.Гречухина; И.Федоровский; И.Максимова; Г.Михайлова; И.Сухих; Л.Дубаков; М.Гундарин; И.Родионов
КОНКУРС ЭССЕ К 200-ЛЕТИЮ НИКОЛАЯ НЕКРАСОВА
Юбилей

КОНКУРС ЭССЕ К 200-ЛЕТИЮ

НИКОЛАЯ НЕКРАСОВА



Конкурс эссе, посвященный 200-летию Николая Некрасова проводился с 26 сентября по 31 октября 2021 года. Любой читатель и автор «Нового мира» мог прислать на конкурс свою работу. Главный приз — публикация в журнале. На конкурс было принято 117 эссе. Они все размещены на официальном сайте «Нового мира»1.

Решением главного редактора Андрея Василевского выбрано 11 победителей конкурса: Сергей Зеленин, Александр Костерев, Александр Марков, Ольга Гречухина, Игорь Федоровский, Ирина Максимова, Галина Михайлова, Игорь Сухих, Леонид Дубаков, Михаил Гундарин, Иван Родионов.

Поздравляем лауреатов и благодарим всех участников. Эссе публикуются в порядке поступления.


Владимир Губайловский, модератор конкурса


*


Сергей Зеленин, историк, публицист, краевед. Вологда.


ПЕРЕСМОТРЕТЬ НЕКРАСОВА


В нашей русской литературе в XIX веке выделились два направления — консервативное и революционно-демократическое. Именно второе возобладало в советское время и стало главным и чуть ли не единственным одобренным. Первое же старательно отодвигалось, затушевывалось. Все здоровое в русской литературе тщательно убивалось. Его заменяли «прогрессивным» творчеством, которое ложилось в линию Белинского — Чернышевского — Добролюбова — Писарева — Ленина. Как раз в эту линию входил «идеологически верный» Николай Некрасов. Его творчество встречало нас с детских лет, в школе. Нам тщательно внушали, что вот «талантливый поэт и страдатель за народ», у которого в поэзии «истинный народный дух». Нам внушали, что вот это и есть истинно русская талантливая поэзия.


Некрасов несет немалую ответственность за эту ситуацию с литературой. Будучи у руля «Современника», он превратил его в гнездо радикалов-разночинцев-нигилистов, всячески поощряя это направление. Но при этом нельзя не отметить, что, описывая в стихах народные горести, сам он жил довольно хорошо, не зная никаких страданий, за что его и обвиняли в двуличии. Стоит вспомнить, что в своем знаменитом стихотворении «Размышления у парадного подъезда» он высказал откровенную клевету в рамках кампании против тогдашнего главы министерства государственных имуществ Муравьева — будущего графа Муравьева-Виленского. После подавления им польского мятежа Некрасов написал в его честь оду, которая, впрочем, вызвала гнев у «прогрессивной» общественности. «Поет о нужде крестьян, а сам довел своих бывших крепостных до того, что те приходили жаловаться на него княгине Белосельской-Белозерской», возмущался писатель Иван Гончаров, человек консервативных взглядов. Жил поэт в бельэтаже, ездил в каретах, играл в карты с министрами.

Кстати, про кареты. Афанасий Фет вспоминал, что шел по Невскому и увидел коляску, на запятках которой, остриями вверх, торчали гвозди — для того чтобы отпугивать мальчишек, дабы они не могли уцепиться сзади. Увидев их, Фет вспомнил, что у Некрасова в стихотворении говорилось:


О филантропы русские! Бог с вами!

Вы непритворно любите народ,

А ездите с огромными гвоздями,

Чтобы впотьмах усталый пешеход

Или шалун мальчишка, кто случится,

Вскочивши на запятки, заплатил

Увечьем за желанье прокатиться

За вашим экипажем…


И, приглядевшись, заметил, что в коляске с гвоздями сидит сам Некрасов — то была его коляска. (Позже Афанасий Афанасьевич назовет его именем осла.) Аполлон Григорьев говорил, что Некрасов не верит в то, за что борется, с чем соглашался Чайковский. Историк Грановский называл его «мелким торгашом» и «пошлым сердцем человеком».

Стоит отметить еще один момент. Некрасов воспел в стихах государственных преступников — декабристов, впрочем, к тому времени уже помилованных, но тем не менее. Как же он это сделал? Через прославление в стихах их жен и восхищение их супружеской верностью. Эту тему антиадюльтера, характерную для русской культуры и русской цивилизации, он очень четко увидел и воспользовался ею, чтобы провести те смыслы, которые были в духе так называемого «освободительного» движения и нравились «прогрессивной» общественности. По сути, именно Некрасов породил такое известное bon mot, как «жена декабриста», ставшее устойчивым в нашей речи. Жены государственных преступников подаются им как образцы супружеской верности! И если вспомнить, что у самого Некрасова на личном пространстве было все далеко не так идеально и о супружеской верности там и речи не шло…

Нельзя сказать, что Некрасов — совсем уж какой-то бесталанный автор. Талант в нем был, стихи он действительно писать умел. Но вот то, что такими красивыми и «душевными» стихами он продвигал смыслы откровенно разрушительные, вредные… Что уж говорить, когда он откровенно воспевает терроризм:


Иди в огонь за честь отчизны,

За убежденье, за любовь...

Иди и гибни безупречно.

Умрешь не даром: дело прочно,

Когда под ним струится кровь...


И вдохновленные Некрасовым шли — убивать русского царя, убивать дворян, священников, убивать женщин и детей. А в советское время через стихи Некрасова воспитывали в детях ненависть к Российской империи, к ее жизни. Талантливо написанные стихи в этом плане куда как опаснее, нежели бездарные.

Сегодня стоит взглянуть на Некрасова иначе, отринув тот взгляд, который считается «правильным» и общепринятым, но фактически был навязан сперва «прогрессивной» общественностью, а затем советской идеологией. Не отказывая ему в поэтическом таланте, мы должны видеть его таковым, каким он был на самом деле.


*



Александр Костерев, инженер, автор стихов, песен, пародий, коротких рассказов. Санкт-Петербург.


НЕКРАСОВ. ОДА МУРАВЬЕВУ. ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ


Юбилей любимого писателя — замечательный повод попытаться проникнуть вглубь созданного поколениями хрестоматийного образа. В судьбе Н. А. Некрасова было немало жизненных ситуаций, вызывающих неоднозначную оценку современников и потомков, одна из которых — чтение оды «Бокал заздравный поднимая…», посвященной генералу М. Н. Муравьеву.

Казалось бы, как мог прогрессивный поэт и мыслитель публично восхвалять усмирителя восстания в Литве? Революционеры и либералы всех мастей проклинали поэта, некоторые вчерашние поклонники срывали со стен его портреты или писали на них слово «подлец» и посылали ему по почте. Попробуем восстановить по опубликованным отрывочным данным хронологию этого события.

4 апреля 1866 года, на Дворцовой набережной у Летнего сада небольшая толпа с любопытством наблюдала, как император-реформатор садился в ожидающий его экипаж. В эту минуту, мрачный русоволосый мужчина из толпы начал целиться в царя. По счастливому стечению обстоятельств, пуля пролетела мимо, и государь не пострадал.

Первое в истории покушение на царя вызвало оцепенение в обществе и перестановки в правительстве: были уволены наиболее либеральные чиновники и сторонники политики реформ, многие общественники стали дрейфовать вправо, последовали обыски в помещениях либеральных изданий, аресты либеральных деятелей (Варфоломея Зайцева, Юлия Жуковского, Василия Слепцова, Петра Лаврова и многих других).

Всеобщее напряжение достигло критических размеров, когда стало известно, что главой следственной комиссии назначен Муравьев. Все были уверены, что Муравьев, только что подавивший польское восстание, круто возьмется за наведение порядка.

14 апреля Некрасов получает тайную записку от цензора Феофила Толстого о готовящемся закрытии журнала «Современник». В это же время старшина Английского клуба граф Г. А. Строганов, предложил поэту срочно сочинить стихи для обеда в честь Муравьева, которого только что сделали почетным членом клуба. Опасаясь закрытия своего журнала, Некрасов решается на отчаянную попытку.

16 апреля 1866 года, ода, текст которой не был официально опубликован, была продекламирована поэтом и наделала много шума в обществе и поэтических кругах Петербурга. По информации петербургской газеты «Северная Почта» — органа печати Министерства внутренних дел Российской империи — стихи Муравьеву не понравились, а «Современник», невзирая на предпринятые усилия, был закрыт.

Жертвенный поступок Некрасова не принес ожидаемых результатов, а презрение, которое он вызвал в реакционных кругах, было равно негодованию либералов. Если верить журналу «Русский архив», в оде Некрасова были такие слова:


Мятеж прошел, крамола ляжет,

В Литве и Жмуди пир взойдет;

Тогда и самый враг твой скажет:

Велик твой подвиг… и вздохнет, —

Вздохнет, что, ставши сумасбродом,

Забыв присягу, свой позор,

Затеял с доблестным народом

Поднять давно решенный спор.

Пускай клеймят тебя позором

Лукавый Запад и враги:

Ты мощен Руси приговором,

Ее ты славу береги.

Нет, не помогут им усилья

Подземных их крамольных сил.

Зри: над тобой, простерши крылья,

Парит Архангел Михаил!


Вернемся на три года назад — к 1863 году. Польское восстание, для усмирения которого в Северо-Западном крае был назначен Муравьев, вызвало в русском обществе большой прилив националистических чувств, чему немало способствовало вмешательство в польский вопрос европейских держав, в первую очередь Англии. К концу 1863 года Муравьев стал носителем идеи защиты русских государственных начал от козней Европы, мечтавшей воспользоваться польским восстанием для ослабления Российской империи.

Как известно, Польское восстание 1863 — 1864 годов, направленное на восстановление Речи Посполитой в границах 1772 года, началось с антирусских погромов. С торговых заведений и мастерских срывали вывески, написанные по-русски и на любом другом языке, кроме польского. Русские жители Варшавы были завалены анонимными письмами с угрозами. Правительство надеялось водворить порядок примирительной политикой и реформами. 14 марта 1861 вышел указ Александра II о восстановлении Государственного совета Царства Польского и учреждении органов самоуправления в Польше. Но предпринятые попытки не увенчались успехом, восстание перешло в фазу боевых столкновений, повлекло человеческие жертвы.

Одним из первых официальных историографов восстания стал генерал В. Ратч, по личному поручению М. Муравьева написавший два тома «Сведений о польском мятеже 1863 г. в Северо-Западной России», в которых содержатся объективные данные, в том числе по количеству репрессированных в ходе восстания.

Необходимо отметить, что признанием заслуг перед Отечеством стала установка в 1897 году в Вильно памятника М. Н. Муравьеву, с родовым гербом Муравьевых и девизом «Не посрамим земли Русской», а также открытие в 1901 году музея М. Н. Муравьева для объективного изучения его деятельности. В записке о необходимости создания музея говорилось, что в русском обществе основательно забыты заслуги М. Н. Муравьева, осуждающие голоса всемерно старались представить его деятельность в превратном виде, а учреждение музея, где были бы максимально собраны документальные памятники эпохи, должно содействовать восстановлению его доброй памяти.

Учитывая все изложенные обстоятельства, снова вернемся к весне 1866 года, первому покушению на Александра II и чтению оды Н. А. Некрасовым.

Каковы бы ни были стихи Некрасова и их оценка современниками, в контексте эпохи и объективной оценки исторических личностей поэт, на мой взгляд, оказывается если не полностью оправданным, то, безусловно, понятым. Отмеченные тенденции забывать или поносить имя М. Н. Муравьева существуют и поныне, поэтому в рамках этого эссе хотелось бы обратиться к опыту прошлого, чтобы извлечь уроки, как нужно заботиться о сохранении исторической памяти.

Некрасов трагически переживал события 1866 года, в частности, самым мучительным был его собственный беспощадный суд над собой, что нашло отражение в его стихах: «Ликует враг, молчит в недоуменье...», «Умру я скоро. Жалкое наследство...», «Зачем меня на части рвете...»:


Ликует враг, молчит в недоуменьи

Вчерашний друг, качая головой,

И вы, и вы отпрянули в смущеньи,

Стоявшие бессменно предо мной

Великие, страдальческие тени,

О чьей судьбе так горько я рыдал,

На чьих гробах я преклонял колени

И клятвы мести грозно повторял…

Зато кричат безличные: «Ликуем!»,

Спеша в объятья к новому рабу

И пригвождая жирным поцелуем

Несчастного к позорному столбу.


К. И. Чуковский в своих критических рассказах «Поэт и палач» так отозвался о личности Некрасова: «У нас в литературе завелась целая секта опреснителей и упростителей Некрасова. Каждый из них только и делает, что подмалевывает, затушевывает, приглаживает, прихорашивает, ретуширует подлинный облик Некрасова, — но мы из уважения к его подлинно-человеческой личности должны смыть с него эту бездарную ретушь, и тогда пред нами возникнет близкое, понятное, дисгармонически-прекрасное лицо — человека».



*


Александр Марков, профессор РГГУ и ВлГУ. Москва.


ДОШЛИ БЫ МУЖИКИ ДО СТОЛИЦ?


Герои поэмы «Кому на Руси жить хорошо» ищут не зажиточного человека, но человека, который не разоряется, не гибнет, не пропадает, кому живется «весело, вольготно на Руси». «Весело» — то есть радуясь скорее, чем волнуясь, «вольготно» — распоряжаясь имуществом и собой без опасности скорой нищеты. Поэтому они и отправляются в путь: сами все бедствуют, Пахом пытается продать медовые соты в ближайшем торговом селе Великом, вероятно, кому-то из проезжающих, — иначе продавал бы только в своей деревне. Каждый пытается выиграть хоть немного, чтобы миновать неизбежное разорение.

Исследование, которое они проводят, продолжает привычки общаться со своими, думая о возможной выгоде: найти священника и помещика в первой части оказалось нетрудно, раз и тот, и другой ездят по проселочным дорогам, и от них можно получить непосредственную пользу. Но как мужики опрашивали бы чиновника или министра в поэме, задуманной в восьми частях? Понятно, что „акцизные чиновники”, на мельтешение которых жалуется помещик, не годятся для опроса, они просто не остановятся для разговора. Нужен чиновник, работающий в губернском городе и желающий заговорить с мужиками. А как крестьянам встретиться с царем?

Действие происходит где-то в Ярославской, Костромской или, возможно, Владимирской губерниях. С Костромскими землями официальная культура связывала момент спасения монархии — действие Ивана Сусанина, в котором видна высшая рука в избрании сохраненных в целости Романовых на престол. Через несколько месяцев после публикации Пролога к поэме в журнале «Современник» произошла встреча крестьянина, помощника петербургского шляпника, Осипа Комиссарова, с царем. Он, заметив пистолет в руке Каракозова, в испуге толкнул его и тем самым, видимо, спас государя. На чествовании нового дворянина Комиссарова-Костромского в Английском клубе Некрасов воспел его, кому на Руси сразу стало жить хорошо, как «орудие Бога», по сути, нового Сусанина, при этом указав, что царя и Комиссарова должен воспеть другой, могучий и чудесный поэт, а Достоевский отчасти писал Алешу Карамазова с Каракозова, думая о других путях действия парадоксальной воли Божией.

Такая риторика уклонения Некрасова от прямого высказывания позднее считывалась как просто нежелание прославлять монархические устои вопреки убеждениям, но встреча крестьян с царем, как и многие другие эпизоды поэмы, написаны не были. Мы можем предположить, что крестьяне оказались бы в Сибири по какому-то ложному обвинению, где встретились бы с ссыльным Добросклоновым, а после получили бы помилование — в тексте поэмы просто предполагается, что, если бы крестьяне знали идеи Добросклонова, они б остались «под родною крышею», иначе говоря, вели бы хозяйство и поддерживали борцов за правду, что не сделаешь странствуя. В каком-то смысле история с Комиссаровым и одой Некрасова «Будешь счастлив ты много и много» и подорвала целостный замысел поэмы — вдруг многие эпизоды как бы должны быть переданы другому, возможно, более радикальному поэту.

Конечно, поэма не закончена, так же как «Мертвые души», где Чичиков тоже должен был оказаться в Петербурге и в Сибири — и там или там встретить Плюшкина, обратившегося проповедником покаяния. Мы так и думаем, что странники должны были встретиться с Добросклоновым в московском «новорситете» или в Сибири. Ни «Евгений Онегин», ни «Война и мир» не получили продолжения с изображением восстания декабристов — о событиях, которые нужно видеть как развертывающиеся в реальном времени, трудно повествовать условным языком воспоминаний и жанровых экспериментов. Но движение странников в ненаписанных частях поэмы предлагаем восстановить так.

Если за день они проходили тридцать верст, то за все лето, которое они странствовали, они могли пройти при бесперебойном питании со скатерти-самобранки не меньше 900 верст — но, возможно, и больше почти раза в два, они могли ходить и до снегопада. Перед вторым приходом в Вахлаки на пир в честь смерти Утятина-Последыша они могли бы познакомиться с одним из потенциальных счастливчиков — например, чиновником (родственником?), отправившимся на похороны Утятина. Разговор с этим чиновником был бы безрадостным, как-либо касаясь темы каторги — совершенно как во втором томе «Мертвых душ», где Чичиков и несколько чиновников оказались замешаны в подделке завещания и выяснилось, что чиновникам, как и крестьянам, жить на Руси нехорошо и число преступлений растет везде. Только Григорий Добросклонов может убедить их, что прожить жизнь можно иначе, спасая нищие Вахлаки «народными порывами», неся просвещение в том числе крестьянам, нанявшимся в рабочие или бурлаки.

Добросклонов противоположен продажному Климу Яковлевичу, который учил мужиков притворяться перед Последышем. Значит, семь мужиков отучатся притворяться крестьянами, пошедшими продавать что-то на ярмарку (как они могли бы объяснить при задержании), но станут работать — возможно, на фабрике, в духе описанных Гоголем предприятий Костанжогло, возможно, бурлаками. Во всяком случае, у них есть только лето, так что надолго они на работе не задержатся, столкнувшись с новыми несправедливостями, и отправятся на разбирательство в Москву, где случайно встретят Добросклонова, записавшегося в университет. Учитывая, что они дважды попросили у скатерти-самобранки явно больше ведра водки, для счастливых в Кузьминском и для пирующих в Вахлаках на опохмел после щедрости Власа Ильича, то, как обещала птичка-пеночка, на третий раз быть беде.

В Москве они, вероятно, смогут поговорить с министром или кем-то близким министру на какой-то невероятной встрече, скажем, спасая его во время дорожной или даже железнодорожной катастрофы, или бунта черни, и точно поговорят с купцом (вряд ли они поговорят во время недолгой своей пролетарско-бурлаческой карьеры). Третий раз они запросят больше ведра водки во время одного из таких событий — например, чтобы отпоить водкой тех, кто попал в несмертельное крушение кареты или поезда, или чтобы показать столичному купцу, что они богаты. И оба варианта приведут к неправому суду, может быть, уже в Петербурге, куда они прибудут как свидетели крушения или с поручением от купца — их обвинят в краже, в подговаривании черни, или же они устроят драку с кем-то из людей министра или людей купца и окажутся на каторге сразу по нескольким статьям. При этом несчастья они увидят и в городе, и в тюрьме, и на пересылке (увидев впервые в Кузьминском саму пересыльную тюрьму).

Помилованные после частичного пересмотра дела царем, которому тоже нечего сказать о том, кому на Руси жить хорошо, они вернутся в родные бедствующие деревни, но рассказать им будет нечего — за них расскажет тот пьяница-юродивый (кстати, Осип Комиссаров спился, хотя и на свои счастливые дворянские деньги создал образцовое пчеловодство и садоводство), который и должен был, по свидетельству Г. Успенского, стать резонером и единственным счастливым человеком в поэме. Он вовсе не счастлив, не больше, чем „счастливые” в написанных частях поэмы, всего лишь говорлив и может говорить за крестьян, догадываясь, что с ними произошло и что изменения в стране в свете произошедшего с ними неизбежны. Но изобразить все эти события не смог ни Гоголь, ни Некрасов — нужен был совсем другой язык разговора о современности, которая сама разворачивается и зовет к разговору, не требуя ни од, ни проклятий.




*

Ольга Гречухина, филолог, писатель. Москва.


«ЧЕРНЫЙ» ГОРОД НЕКРАСОВА


Мрачный бесприютный город, где жители обездолены и несчастны, в глухих переулках таится смертельная опасность, власть погрязла в коррупции, а население — в криминале. Что это? Американский hardboiled-детектив? Немецкий экспрессионизм? Французская «проклятая поэзия»? Киновселенная Marvel? Урбанистические мотивы в поэзии Н. А. Некрасова!

Николай Некрасов прочно укрепился в истории литературы и школьной программе как «народный» поэт, певец крестьянства и обличитель крепостничества. Однако размах некрасовской поэтики не исчерпывается гражданскими темами. Некрасов стал одним из первых поэтов, заложивших основы русской «городской» поэзии начала XX века, а созданный им образ «города грехов», объединивший мрачную атмосферу современного поэту урбанизма с острыми социальными проблемами, по сути, предвосхитил появление жанра западного «черного романа» (ставшего позже основой для фильмов-нуар) и графических романов-комиксов конца XX — начала XXI веков, также породивших целые кинематографические вселенные.

Да, если отринуть устаревшее в XXI веке разделение литературы на высокую и низкую и исходить из того, что в рамках любого направления есть лишь хорошо или дурно написанные книги, то окажется, что признанные классики прошлого стали предтечами многих современных жанров беллетристики, прародителями обилия литературных приемов и тенденций, не взявшихся из ниоткуда, но явившихся закономерным итогом наработок «предков».

Лица с портретов, висящих над школьной доской, — не чуждые нынешнему поколению читателей «памятники», что-то грозно обличающие со страниц пожелтевших фолиантов, а некогда полнокровные живые люди, обуреваемые теми же страстями и терзаемые теми же демонами, что и их потомки двести лет спустя.

Реалии таковы, что сегодняшние подростки закономерно чаще интересуются современной себе массовой культурой, нежели словесностью прошлых веков. И если мы не желаем окончательно отвратить детей от чтения, а будущие поколения лишить золотого фонда литературы, то и говорить с юношеством о русском классическом наследии стоит с учетом современных культурных кодов, близких «поколению Z».

И, если посмотреть на урбанистические мотивы в творчестве Некрасова с этой точки зрения, можно увидеть, что в «городской» лирике поэта есть уже все типичные элементы, составившие впоследствии стилистику субжанров нуар и триллер.

В лучших традициях гоголевской «натуральной школы» с ее обличительным реализмом и критикой пороков Некрасов обращается к человеческой массе, людям низкого звания, социальным низам, живописует мрачную изнанку блистательного Санкт-Петербурга.

До того, как авангардисты будущего пылко воспоют научно-технический прогресс, приветствуя эру индустриализации и урбанизации, еще полвека, а пока для Некрасова индустриальный город — средоточие пороков и зла, тщеты и суеты, какофонии звуков, в грохоте которых не слышен плач детей, а в черном дыму фабричных труб размываются лица обездоленных горожан. Петербург Некрасова, в отличие от гоголевских фантасмагорий, реалистичен донельзя. Он пугает не фантастичностью, а нищетой и страданиями, царящими в ночлежках и подвалах, скрытых за парадными фасадами нарядного города.

Самый значительный «городской» стихотворный цикл у Некрасова это, конечно, «О погоде».

В нем мы найдем и такой «нуарный» признак, как сумеречные сцены:


Свечерело. В предместиях дальных,

Где, как черные змеи, летят

Клубы дыма из труб колоссальных,

Где сплошными огнями горят

Красных фабрик громадные стены,

Окаймляя столицу кругом, —

Начинаются мрачные сцены.


(«Кому холодно, кому жарко!», между 1863 и 1865)


И характерную для нуара деталь — мотив воды (слякоть, дождь и туман), и размытые нечеткие виды:


Начинается день безобразный —

Мутный, ветреный, темный и грязный.

Ах, еще бы на мир нам с улыбкой смотреть!

Мы глядим на него через тусклую сеть,

Что как слезы струится по окнам домов

От туманов сырых, от дождей и снегов!


(«Утренняя прогулка», 1858)


И маргинальные, суггестивные локации:


День, по-прежнему гнил и не светел,

Вместо града дождем нас мочил.

Средь могил, по мосткам деревянным

Довелось нам долгонько шагать. <...>

По танцующим жердочкам прямо

Мы направились с гробом туда.

Наконец вот и свежая яма,

И уж в ней по колено вода!

В эту воду мы гроб опустили,

Жидкой грязью его завалили…


(Там же)


Здесь герои бездушны и безжалостны:


Всюду встретишь жестокую сцену, —

Полицейский, не в меру сердит,

Тесаком, как в гранитную стену,

В спину бедного Ваньки стучит.


(«До сумерек», 1859)


Они не знают жалости ни к людям, ни к животным:


Чу! Визгливые стоны собаки!

Вот сильней, — видно, треснули вновь…


(Там же)


Под жестокой рукой человека

Чуть жива, безобразно тоща,

Надрывается лошадь-калека,

Непосильную ношу влача.

«Ну!» — погонщик полено схватил

(Показалось кнута ему мало) —

И уж бил ее, бил ее, бил!


(Там же)


А не отягощенные моральными принципами кавалеры из злой шалости завозят девушек на зимнее кладбище и там бросают:


«Мы сегодня потешились лихо!» —

Франты в клубе друзьям говорят…


(«Кому холодно, кому жарко!»)


Создается гнетущая «черная» атмосфера города:


Надо всем распростерся туман.

Душный, стройный, угрюмый, гнилой,

Некрасив в эту пору наш город большой…


(«Сумерки», 1859)


Впрочем, город плох в любое время года: в мае «зацветает в каналах вода», в июле столица пропитана «смесью водки, конюшни и пыли», зимой «мороз не щадит, — прибавляется», и всегда — «всевозможные тифы, горячки, воспаленья — идут чередом». Некрасов рисует кошмарный город, в котором раздавленные бедняки обречены на мучения от голода, холода и произвола властей. Петербург — город контрастов и трагедий. Эту трагичность реальности подхватит Шарль Бодлер, для которого, по мнению французского литературоведения, Некрасов явился предшественником. Грязные задворки «низового» Парижа Бодлера по-некрасовски противостоят официальному образу великолепной столицы.

Но вернемся к «О погоде» Некрасова. Здесь даже природа работает на создание художественного топоса:


Небо, видно, сегодня не сжалится:

Только дождь перестал,

Снег лепешками крупными валится!

<...>

И так щедро с небес посыпаются,

Что за снегом не видно людей.


(«До сумерек», 1859)


Туман сменяется дождем, дождь — снегом. Ничего не меняется в природе, щедро оделяющей горожан испытаниями, ничего не изменится и в судьбе городской бедноты.

Справедливости ради рисуется и картина парадного Петербурга:


Роскошь! Улицы, зданья, мосты

При волшебном сиянии газа

Получают печать красоты.


(«Кому холодно, кому жарко!»)


Но эти контрасты призваны в первую очередь оттенить тьму городских трущоб. Ведь как понять, насколько мрачен мрак, если не видишь, как светел свет!

«Бедность гибельней всякой заразы», а потому город, «этот омут хорош для людей, расставляющих ближнему сети», то есть для маргиналов и криминала.

«Городская» лирика Некрасова глубоко социальна, а то, что заложенные им принципы изображения «черного», «нуарного» мегаполиса оказались востребованы и сейчас, говорит о том, что вопросы общественного устройства до сих пор волнуют читателя. Это позволяет надеяться, что и Николай Некрасов, мастер психологического напряжения, еще долго не будет забыт.



*

Игорь Федоровский, журналист, писатель. Омск.


#некрасов

#размышленияучерногохода



Что грустишь?

Поэт Некрасов умер.

Так он вроде давно умер.

Да это не тот!

Некрасовых, наверное, столько же, сколько Григорьевых.


Диалог в ЛИТО Омска 15 мая 2009 в день кончины Всеволода Некрасова


Некрасов сегодня немоден, непопулярен, читать его вроде как старомодно, как какого-нибудь Демьяна Бедного. Школьная программа вытягивает со скрипом несколько устоявшихся строчек, набивших оскомину. «Железная дорога» проржавела. И не зовут сегодня «Русских женщин» русскими женщинами — такой вот парадокс. Баба Россиянка — может, кто уже поэму такую пишет. Впрочем, вряд ли. Тема немодная нынче.

Бывало, еще в детстве поражался, взбираясь на крутые горы некрасовской поэзии, какая же неровная эта его «бессильная матушка Русь». Точно по железной дороге не объехать, объем не понять. Как в этих убогих холмах заплетаются ноги у самого поэта, и не может, кажется, уже не может добежать…

Вот и к царю его ходоки из эпопеи «Кому на Руси жить хорошо» не добрались и Гришу Добросклонова не повидали. Мелких сошек — показывай не хочу, «людей холопского звания» — бей, издевайся, смакуй, но выше — нет, не добраться, не хватило удара, слишком уж зависим был Некрасов от сильных мира сего. Мелкие неправедности — показаны в полном объеме, но кто ж на самом деле виноват, что плохо живется?

Актуален Некрасов и сейчас, потому как до сих пор мы не дописали эту его эпопею — Кому на Руси жить хорошо. То местных чиновников виним, то свою лень и неправедность, а вот до царя и до Гриши Добросклонова-то не добрались.

«Русские женщины» могли бы стать гимном гендерного равенства, прочитай и пойми их на свой манер современная молодежь. Не читают, не преодолевают свое привитое со школы отвращение. Не вызывают же такого Русь и женщины Есенина, скажем. А вот Некрасову не повезло. Любители легкого жанра, условной Дарьи Донцовой могли бы вполне читать некрасовское «Мертвое озеро» или «Три страны света». Не читают… Видимо, сама фамилия Некрасов какая-то с оскоминой.


я кто

Некрасов


не тот Некрасов

и еще раз не тот


не хвастаюсь я

а хочу сказать


с вас

и такого хватит


(Всеволод Некрасов)


Беда нынешнего поколения в том, что им не хватает хронически никакого Некрасова, но никто никогда не признается в этом. Будут отмахиваться, мол, гражданская поэзия не в моде. По ночам подушку кусать — а что это жить-то нехорошо? Так не прочитана Русь ваша. Да и не дописана она. Затоплена, плывет по ней знакомый с детства дед Мазай, но спасать-то некого.

А ведь сам Некрасов выискивал, высматривал, вытягивал за уши русских литераторов, не давал потонуть. Потом, правда, большинство этих литераторов Некрасова покидали. Как и мы, заснувшие в детстве от счастья, что зайцы спасены, можно дальше плыть. Можно-то можно, да только уже вечные вопросы перед нами открыты, распахнуты, кружимся в комунаруси. Хэштэг можно поставить #комунарусижитьхорошо

Добраться до Гриши Добросклонова — это реализовать свое предназначение. Сделать так, чтоб твоя песенка удалась. Встретить по-настоящему счастливого человека. Мы счастливы условно, как какой-нибудь холуй Ипат. Потому и Некрасов для нас условен, «какой-то из школьной программы», «умер, а мы и не знали». Николаю Алексеевичу вот 200 лет ни много ни мало — тоже знают не многие. И не коронавирус тому виной — условное «мертвое озеро», а то, что мы это мертвое озеро употребляем. Параллелей сколько угодно — это и интернет, и соцсети, и дешевая, скоропортящаяся литература, на которую сейчас не хватает своего живого Некрасова. Который, между прочим, первым (а вовсе не Тургенев) призывал беречь наш язык.

Слово «гражданин» нынче воспринимается как архаизм. К сожалению, как и слово «поэт». Потому с Некрасовым мы не сможем ничего сделать. Он есть, и все тут. А что будет с нами, какое жалкое наследство оставим мы — вопрос открытый. Мы — сегодняшние крестьянские дети, и выпирает из нас как раз и простонародное крестьянство, и детство — нежелание взрослеть, прячась за хэштэгами #комунарусижитьхорошо.

Не спрячешься. Потому что скучно? Скучно, «душно без счастья и воли». Хочется бури, что ли, нет #штоле не знаем чего, но чего-то хочется.

В текстах Некрасова это есть. Но мы, коробейники от литературы, пытаемся подойти к нему с черного хода. Надеемся, что там будет теплая кухня и уют. Парадный же подъезд встречает холодными хэштэгами. #морозвоевода и #морозкрасныйнос отдыхают. И мы, своеобразные мужички с ноготок, только и способны ноготками вбить этот последний хэштэг

#некрасов


*


Ирина Максимова, поэт, драматург. Екатеринбург.


НЕКРАСОВ: ИГРОК, ИПОХОНДРИК, ПЛАКАЛЬЩИК

(Заметки литературного дилетанта)


«Двуликий», «двуличный», «двойной», «перепутанная фигура», «загадочный человек» — так отзывались о Некрасове люди, близко знавшие его. И это еще самые мягкие из характеристик. За вполне прозрачными текстами произведений Николая Алексеевича скрывается очень неоднозначная личность. Метафорически выражаясь — личность, расколотая надвое.

Двойственная натура — вот где было бы раздолье для современных психоаналитиков! Представим, что Некрасов попал на прием к одному из них. С чего бы тот начал? Вы совершенно правы! «Ну что, батенька, — сказал бы современный знаток психологии, — расскажите-ка мне про своих родителей». И поэт такой — бац! — вытаскивает из рукава крапленую карту: пожалуйте, вот вам мои стихи о матушке.

В русской литературе стихи Некрасова о матери признаны одними из самых проникновенных. В них обожание родительницы, преклонение перед ее страданиями поэт доводит до религиозного экстаза. Но есть и другое свидетельство — письма к сестре. В них Николай Алексеевич интересуется всем чем угодно, но только не здоровьем матери. А он знал: в то время она тяжело болела. Ни к умирающей матери, ни на ее похороны Некрасов не приехал. Сослался на занятость.

Теперь — об отце. Биографы вторят стихам Некрасова. В них он изображает отца неотесанным грубияном, отвязным деспотом, который измывался над детьми и женой. Кстати, этому так называемому «тирану» она родила 14 детей. Правда, выжили из них только четверо — по объективным для того времени причинам. Так вот, у Некрасова в зрелом его возрасте с отцом были замечательные отношения. В свободное время они вместе отдыхали, охотились. А после смерти родителя Некрасов не ограничился скромным памятником, как на могиле матери, а возвел в память об отце богатую часовню-усыпальницу.

Не будем лукавить: не такая это редкость, когда в своих произведениях писатель выступает как одна личность, а в жизни — как совершенно другая. Меня больше интересует вот что: как Некрасову удавалось одновременно быть успешным, расчетливым игроком и депрессивным ипохондриком?

Обратимся снова к воображаемому сеансу у психоаналитика. В откровенной беседе писатель признается, что весомая часть его дохода — регулярные большие карточные выигрыши.

Психоаналитик интересуется родословной писателя. И что же мы обнаруживаем? Все предки Некрасова были богаты. И все играли в карты на деньги. И все проигрывали. Прапрадед — проиграл семь тысяч крепостных крестьян. Прадед — две тысячи душ, дед — одну тысячу. Кстати, стоимость одного крестьянина составляла в среднем сумму от 100 тысяч рублей на современные деньги.

А вот отец Некрасова не проигрывал ничего. Не потому, что хорошо играл, а потому, что уже нечего было проигрывать. От дедов-игроманов ему досталось всего 40 душ. А главным делом жизни стала судебная тяжба с родной сестрой. У нее отец Некрасова хотел отсудить — вы только подумайте! — еще одну крестьянскую душу. Ну, видимо, чтоб было 41, а не 40. К слову, первые опыты в написании текстов будущий писатель получил, составляя для «кручу-верчу» отца исковые бумаги на родную тетю.

Таким образом, кривая родословная карточных выигрышей на отце Некрасова сошла к нулю. И что же делает наш поэт, певец русской демократии? Все верно. Выводит эту кривую высоко вверх. То есть ломает семейный шаблон. Кстати, именно игрой Некрасов возвращает себе родовое имение Грешнево.

«Ну и какие такие большие выигрыши у него были?» — спросите вы.

Чтобы понимать весь масштаб некрасовской игры, для начала несколько цифр: в те времена булка хлеба стоила 3 коп., килограмм телятины — 35 коп., жалованье учителя начальной школы — 25 руб. в месяц, рабочего — 37,5 руб.

А теперь — па-бам! — цифры картежника Некрасова.

Каждый год на игру в карты он откладывал 20 000 рублей (это зарплата учителя за 67 лет!). Выигрыши Некрасова достигали 100 000 рублей. Да, он иногда и проигрывал. Самый большой проигрыш случился один раз — размером в 83 000 рублей.

Как-то раз после бурной карточной игры лакей нашел под столом 3 000 рублей. Хотел отдать Некрасову, но тот только отмахнулся: забери эту мелочь себе. Лакей, нелитературно выражаясь, прифигел. Если он был не просто лакей, а суперлакей с жалованьем в 20 рублей, тогда он мог не работать 12,5 лет.

Вы скажете: ничего себе! мы тоже так хотим.

Пожалуйста, никаких тайн. Правила игры в карты от Некрасова:

1) никогда не испытывай судьбу;

2) не везет в одной игре — переходи на другую;

3) умного игрока бери измором;

4) перед игрой посмотри партнеру в глаза: не выдержит взгляда — выигрыш за тобой, а выдержит — больше тысячи не ставь;

5) играй только на деньги, которые отложены для игры;

6) никогда не играй с теми, у кого длинные ногти.

Все! Пользуйтесь на здоровье и не благодарите.

Ах да, одно маленькое условие. Некрасов играл только с высокопоставленными чиновниками, например, с министром финансов Абаза, министром Императорского двора и другом Александра II генералом Адлербергом.

Кстати, Некрасов умел и проигрывать — нужным людям нужные суммы. К примеру, цензорам и чиновникам, от которых зависела судьба его журнала.

А вообще, фартовый в игре Некрасов был щедр на деньги — одаривал ими и знакомых, и незнакомых. Этого у него было не отнять. Правда, в последние два года жизни большую часть его состояния получили врачи. Некрасов тяжело и мучительно болел.

Нет, Некрасов не был карточным шулером. Его успех — это точный расчет, холодный ум и знание человеческой природы. Вот такие они — писатели, знатоки человеческих душ.

И вот этот холодный, расчетливый ум впадал в затяжные депрессии. Да-да, здесь опять наш психоаналитик навострил бы ушки.

Некрасов, нелитературно выражаясь, впадал в коматоз часто и регулярно. Для этого в его квартире стоял специальный диван. На нем он лежал по несколько дней и качественно депрессировал. Программа депресняка была разнообразной: Некрасов молчал, стонал, жаловался, плакал, впадал в самобичевание, собирался на войну, на дуэль, чтобы погибнуть, готовил пистолет, чтобы застрелиться, искал в доме крюк, чтобы повеситься.

Тема смерти, тоски, уныния сопровождала его на протяжении всего творчества. Он словно черпал силы для вдохновения в депрессии — в том, что вроде бы, наоборот, должно эти силы отнимать. Лев Толстой говорил о нем: «Он был всегда какой-то умирающий».

Корней Чуковский назовет Некрасова «гением уныния» и «могильщиком». И добавит: «Похороны — его специальность. В его книгах столько гробов и покойников, что хватило бы на несколько кладбищ». Кого только ни хоронил Некрасов в своих стихах, но чаще всего самого себя.

В своих элегиях он пророчил: «Умру я скоро…», «Скоро я сгину…», «У двери гроба я стою…», «Один я умираю и молчу…», «Теперь мне пора умирать…». Некрасов начал оплакивать себя за 30 лет до своей кончины.

Вот такой сложный человек был наш Николай Алексеевич — картежник с готическим мировосприятием… Живи он в XXI веке — от психоаналитиков не было бы отбоя. А впрочем, соглашусь с Чуковским: тем и близок нам Некрасов, что он вот такой — дисгармоничный, грешный, раздираемый противоречиями чел…



*

Галина Михайлова, режиссер учебного кино и телевидения. Санкт-Петербург, Пушкин.


ПОТЕРЯННАЯ КНИГА


«Tempora mutantur…» — говорили древние. Да, времена меняются… Мы до сих пор называем нож перочинным, хотя давно уже никто не пишет гусиными перьями. «Рукопись» — текст, написанный рукой. Именно так были написаны шедевры (и не шедевры) русской литературы XIX века. Пишущие машинки появились в России уже на излете XIX века. И, как правило, рукопись была в одном экземпляре! И потеря ее — трагедия. Сейчас «потерять рукопись» практически невозможно — текст сохранен в компьютере, есть его распечатки. Поэтому трудно представить тот ужас, который испытал Н. Некрасов, когда обнаружил, что потерял единственный экземпляр романа Н. Чернышевского «Что делать?». А Чернышевский черновики не жаловал, сохранял только чистовые варианты.

Тут необходимо заметить, что деятельность Н. Некрасова как издателя и редактора не менее значима, чем его творчество. В течение тридцати лет он стоял во главе русской журналистики. С середины 1840-х Некрасов начал заниматься издательской деятельностью, участвуя в публикации альманахов «Физиология Петербурга», «Статейки в стихах без картинок», «1 апреля», «Петербургский сборник». А в 1847 году Н. Некрасов на пару с И. Панаевым отважился заключить с П. Плетневым договор об аренде журнала «Современник», основанного еще Пушкиным. Шаг действительно был более чем смелым, так как в то время существовал мощный конкурент — журнал «Отечественные записки» А. Краевского, обеспеченный финансами и своим кругом подписчиков. (Кстати, в 1866 году после закрытия «Современника» «Отечественные записки» возглавил Некрасов[1]). Некрасов оказался не только хорошим редактором, но и умелым, как мы бы сейчас сказали, менеджером. Его не подводили ни чутье, ни литературный вкус, ни знание психологии подписчика. Он «задабривал» читателей «подарками» — бесплатным приложением к «Современнику». Более того, Некрасов не обращал внимания на насмешки по поводу того, что «Современник» выпускался со статьями о новых веяниях парижской моды, да еще и с цветными иллюстрациями модных одежд. Он понимал, что такой раздел привлекает какую-то часть подписчиков, и отказался от него лишь когда «Современник» прочно завоевал читательское признание. Немаловажно, что «Современник» печатался на хорошей бумаге в одной из лучших типографий Петербурга.

Заслуги Н. Некрасова на издательском поприще переоценить трудно. Достаточно просто перечислить далеко не полный список авторов, которых он «раскрутил»: в «Петербургском сборнике» (1843) был напечатан первый роман Ф. Достоевского «Бедные люди»; И. Тургенев, на тот момент не очень известный автор, с первого номера некрасовского «Современника» печатал в нем свои ставшие знаменитыми «Записки охотника»; здесь начинал Л. Толстой; с журналом связано творчество А. Герцена, А. Островского, М. Салтыкова-Щедрина, И. Гончарова, Д. Григоровича, Г. Успенского… список можно продолжать. «Современник» отнимал много сил и времени у редактора, это был ежемесячный журнал, надо было прочитать десятки рукописей и согласовать их с цензурой.

В 1862 году «Современник» был закрыт. В феврале 1863 года удалось возобновить издание. В это время Некрасов получает долгожданную рукопись романа Н. Чернышевского «Что делать?». Роман написан автором в заключении в Петропавловской крепости за 4 месяца (неплохой материал для рекламы по сегодняшним меркам), прошел все цензурные процедуры и был разрешен к печати. И по дороге в типографию 3 февраля 1863 года Николай Алексеевич потерял рукопись. Можно представить степень его отчаяния. В «Ведомостях» срочно было помещено объявление о потере: «Кто доставит утерянный сверток в означенный дом Краевского2, к Некрасову, тот получит пятьдесят рублей серебром». Через несколько ужасных дней ожидания рукопись принес мелкий чиновник и получил вознаграждение. Имя спасителя романа, которого бы недобрым словом поминали школьники, история не сохранила.

И вот в 2021 году, в год 200-летия Н. Некрасова, событие 1863 года было своеобразно отмечено.

Вблизи дома № 55 по Литейному проспекту, где предположительно была потеряна рукопись романа «Что делать?», появился памятник «Потерянная книга». Автор — выпускница Санкт-Петербургской академии художеств имени Ильи Репина Вероника Бернард. На скамейке сидит, свесив ножки, раскрытая книга с печальным взглядом. Этот памятник не только отсылает к событиям 1863 года, но несет и другую идею — сожаление о том, что книга все больше заменяется электронными устройствами. На скамейке можно сесть рядом с печальной книжкой и поразмышлять о новых технологиях или раскрыть принесенный с собой томик Н. Некрасова с надеждой, что печатные издания устоят перед новыми технологиями.


Примечания


[1] 28 мая 1866 года журнал «Современник» был закрыт личным распоряжением императора Александра II после покушения на него Дмитрия Каракозова, у которого при обыске были найдены журналы «Русское слово» и «Современник». С 1867 года Н. Некрасов руководил «Отечественными записками». За первый год своего редакторства Некрасов поднял тираж в 4 раза — до 8000 подписчиков, а на момент смерти Некрасова в 1878 году было уже 20000 подписчиков.

[2] Н. Некрасов и И. Панаев жили в доме А. Краевского, там же помещалась и редакция «Современника». Сейчас в доме № 36 по Литейному проспекту музей-квартира Н. А. Некрасова.



*

Игорь Сухих, критик, литературовед, доктор филологических наук, профессор СПбГУ. Санкт-Петербург.


КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО: ВЕРСИИ НЕКРАСОВА


Кажется, он пришел последним.

Кто виноват?

Что делать?

Когда же придет настоящий день?

Кому на Руси жить хорошо?

Некрасовский вопрос — этого требовал жанр эпической поэмы — был поставлен масштабно. В поисках ответа на него семь русских странников должны были пройти по всем ступеням социальной вертикали.


Сошлися — и заспорили:

Кому живется весело,

Вольготно на Руси?


Роман сказал: помещику,

Демьян сказал: чиновнику,

Лука сказал: попу.

Купчине толстопузому! —

Сказали братья Губины,

Иван и Митродор.

Старик Пахом потужился

И молвил, в землю глядючи:

Вельможному боярину,

Министру государеву.

А Пров сказал: царю...


Однако в первой части поэмы описаны встречи только с двумя представителями уходящей далеко вверх социальной лестницы: с попом и помещиком. Попытка найти счастливого среди самих мужиков за даровое ведро водки оказывается парадоксальной: счастьем претенденты объявляют самые простые вещи, часто — избавление от несчастий, которые случались у других. Старуха хвастает уродившейся репой, солдат — тем, что не только уцелел в сражениях, но даже остался жив после телесного наказания («…за провинности / Великие и малые / Нещадно бит я палками, / А хоть пощупай — жив!»), дворовый — приобретенной подагрой, не мужицкой, а почетной дворянской болезнью.


Оборванные нищие,

Послышав запах пенного,

И те пришли доказывать,

Что счастливы они.


Вокруг идеи поисков последовательно строилась лишь первая часть поэмы (1860 — 1870). В «Последыше» (с подзаголовком «Из второй части „Кому на Руси жить хорошо”», 1872) и «Крестьянке» («Из третьей части…», 1873) композиционный принцип меняется. Мотив поисков, движения сменяется художественной характерологией, рассказом о конкретных судьбах. Умирающий Некрасов, понимая, что не успевает окончить главный труд, в «Пире на весь мир» (1876 — 1877) возвращается к вопросу заглавия. Пропуская многие звенья, он все-таки хочет — и успевает — поставить финальную точку.

О ней поэт думал постоянно. Мемуаристы (уже после смерти Некрасова) припомнили два предварительных варианта, кажется, различных, но эмоционально сходных.

«...Если порассудить, то на белом свете не хорошо жить никому….» — говорит Некрасов литератору А. Шкляревскому (1880, разговор мемуарист относит к февралю 1875 года).

Пространная беседа с другим писателем, видимо, относящаяся к следующему году, не только фиксирует смысловой итог, но намечает его сюжетное оформление.

«Однажды я спросил его:

А каков будет конец? Кому на Руси жить хорошо?

А вы как думаете?

<…>

Так кому же? — переспросил я.

И тогда Николай Алексеевич, вновь улыбнувшись, произнес с расстановкой:

Пья-но-му!

Затем он рассказал, как именно предполагал окончить поэму. Не найдя на Руси счастливого, странствующие мужики возвращаются к своим семи деревням: Горелову, Неелову, и т. д. Деревни эти „смежны”, стоят близко друг от друга, и от каждой идет тропинка к кабаку. Вот у этого-то кабака встречают они спившегося с кругу человека, „подпоясанного лычком”, и с ним, за чарочкой, узнают, кому жить хорошо» (Г. Успенский, 1878).

Заметим, что это уже отчасти было — в главе первой части «Счастливые».


Смекнули наши странники,

Что даром водку тратили,

Да кстати и ведерочку

Конец. «Ну, будет с вас!

Эй, счастие мужицкое!

Дырявое, с заплатами,

Горбатое с мозолями,

Проваливай домой!»


В итоге Некрасов переигрывает финал, находит иной вариант ответа на русский вопрос.

Эпилог главы «Пир на весь мир» называется «Гриша Добросклонов». В письме сестры поэта А. А. Буткевич (23 ноября 1878 года) утверждается, что после заглавия было помечено «Это Добролюбов». Многие повторяют это и сегодня.

Однако некрасовский герой не пишет критические статьи (впрочем, слабые стихи писал и Добролюбов), а сочиняет песни. Именно Грише Некрасов (как позднее своему герою — Б. Пастернак) дарит зацитированную до дыр «Русь»: «Ты и убогая, / Ты и обильная, / Ты и могучая, / Ты и бессильная, / Матушка Русь!»

Последние стихи поэмы обычно прочитывают невнимательно (если читают вообще), вспоминая оставшуюся в черновиках (но часто включаемую и в основной текст) остросоциальную характеристику героя: «Ему судьба готовила / Путь славный, имя громкое / Народного заступника, / Чахотку и Сибирь».

Между тем в финале Некрасов акцентирует совсем другое.


«Удалось мне песенка! — молвил Гриша, прыгая. —

Горячо сказалася правда в ней великая!

Завтра же спою ее вахлачкам — не все же им

Песни петь унылые... Помогай, о боже, им!

Как с игры да с беганья щеки разгораются,

Так с хорошей песенки духом поднимаются

Бедные, забитые...» Прочитав торжественно

Брату песню новую (брат сказал: «Божественно!»),

Гриша спать попробовал. Спалося, не спалося,

Краше прежней песенка в полусне слагалася;

Быть бы нашим странникам под родною крышею,

Если б знать могли они, что творилось с Гришею.

Слышал он в груди своей силы необъятные,

Услаждали слух его звуки благодатные,

Звуки лучезарные гимна благородного —

Пел он воплощение счастия народного!..


«Однажды удалось сфотографировать глаз рыбы. Снимок запечатлел железнодорожный мост и некоторые детали пейзажа, но оптический закон рыбьего зрения показал все это в невероятно искаженном виде. Если бы удалось сфотографировать поэтический глаз академика Овсянико-Куликовского или среднего русского интеллигента, как они видят, например, своего Пушкина, получилась бы картина не менее неожиданная, нежели зрительный мир рыбы.

Искажение поэтического произведения в восприятии читателя — совершенно необходимое социальное явление, бороться с ним трудно и бесполезно: легче провести в России электрификацию, чем научить всех грамотных читателей читать Пушкина так, как он написан, а не так, как того требуют их душевные потребности и позволяют их умственные способности», — язвил О. Мандельштам («Выпад», 1924).

Грамотно читать Некрасова тоже непросто: в большей степени этому мешают даже не душевные потребности, а предрассудки эпохи.

«Но в том-то и дело, что странники, — крестьяне разных деревень, порешившие не возвращаться домой, пока не решат, кому живется весело, вольготно на Руси, — не знали того, что творится с Гришею, и не могли знать. Стремления нашей радикальной интеллигенции оставались неизвестны и непонятны народу» — писал первый русский марксист, предлагавший прежде всего искать в любом произведении искусства «социологический эквивалент» (Г. Плеханов, «Некрасов», 1903).

Как сорвавшийся в шахту лифт, мысль публициста проскакивает все промежуточные ступени, превращая конкретный образ в безразмерное социологическое обобщение, практически не имеющее отношения к некрасовскому тексту.

Плеханов превращает финал поэмы в агитку: некрасовские странники оказываются у него народом вообще, сочинивший песню юноша — радикальной интеллигенцией, а сон героев — исторической пропастью (не знали… и не могли знать).

Более мягкий вариант предлагает авторитетный современный специалист. «Сам по себе образ Гриши не ответ ни на вопрос о счастье, ни на вопрос о счастливце. Счастье одного человека (чьим бы оно ни было и что бы под ним ни понимать, хотя бы и борьбу за всеобщее счастье), еще не разрешение вопроса, так как поэма выводит к думам о „воплощении счастья народного”, о счастье всех, о „Пире на весь мир”» (Н. Скатов. «Некрасов», 1994).

При таком подходе (счастье одного человека… еще не разрешение вопроса) в мире никто и никогда не сможет быть счастливым.

Что же все-таки тут написано?

Герой сочиняет песню.

Посвящена она, конечно, народу.

В ней заключена правда великая.

Диктует ее Грише — будто бы свыше — то, что издавна называли вдохновением («Слышал он в груди своей силы необъятные, / Услаждали слух его звуки благодатные, / Звуки лучезарные гимна благородного»). В одном из черновиков эта мысль формулировалась совсем отчетливо: «Лег спать / Песня новая в полусне слагается / Чудны тайны творчества / Как молния и пр.».

Результат творчества высоко оценивают и сам создатель («Как с игры да с беганья щеки разгораются,/ Так с хорошей песенки духом поднимаются / Бедные, забитые...»), и близкий человек («…брат сказал: „Божественно!”»), и, собственно, автор («Гриша спать попробовал. Спалося, не спалося, / Краше прежней песенка в полусне слагалася…).

И в эти часы, в эту ночь герой по-настоящему счастлив.


Быть бы нашим странникам под родною крышею,

Если б знать могли они, что творилось с Гришею.


Ответ на поставленный в заглавии вопрос — если читать так, как написано, — ясен. Хорошо жить на Руси (не всегда, а сейчас, сегодня!) не помещику, не пьянице, не царю, а поэту!

Литературная отсылка здесь очевидна. «История народа принадлежит Поэту» (Пушкин — Н. И. Гнедичу, 23 февраля 1825 г.).

Умирающий поэт верит в счастье молодого наследника, нашедшего свою тему и лишенного вечных некрасовских сомнений. «Нет в тебе поэзии свободной, / Мой суровый, неуклюжий стих!» («Праздник жизни — молодости годы…», 1855).

«Удалось мне песенка!» — молвил Гриша, прыгая…

Может ли кто-то повторить это сегодня?



*

Леонид Дубаков, филолог, преподаватель. Шэньчжэнь, Китай.


В ТЕМНОТЕ


Николай Некрасов смотрит в темноту — туда, где страшно и больно. Причем страшно и больно не только ему, но и другим. Смотреть в темноту — это его выбор, его задача и его мука. И, возможно, его соблазн. Ведь темнота, как и свет, изменяет наше сознание. Кажется, что Некрасов все время намеренно смотрит на мир сквозь закопченное стекло и что ему это даже нравится. Ему нравится и нас, его читателей, поражать этой темнотой. В какой-то момент он как бы отдергивает занавес или делает резкий поворот в темноту. И мы ужасаемся и ахаем. А он внутренне улыбается. Вот, к примеру, стихотворение «Дома — лучше». Первые две строфы — идиллические, предложения перетекают из строки в строку, продлевая любование солнечным осенним днем. Но совершенно другая — последняя строфа, в которой идиллия оборачивается фантасмагорическим кошмаром — горящими деревнями. При этом невольно смотришь на оба события третьего четверостишия сквозь еще более темную оптику, чем предполагалось. Кажется, что мужики выступают не в качестве загонщиков, а в качестве брейгелевских охотников — на героя стихотворения. А горящие деревни освещают путь героя — по его воле и в результате его действий или желаний. Потом эти мысли становятся смешны. А затем — снова нет. Кто знает, в темноту какой плотности Некрасов поворачивал телегу своего героя. Некрасовские Каллиопа и Эвтерпа будто недавно побывали на экскурсии в аиде и там загляделись в черную речку. И вот теперь сцены ада поэт переносит на петербургские улицы, и молодую крестьянку на Сенной прилюдно бьют кнутом. Это его темное вдохновение. Впрочем, еще раз: не возьмусь взвешивать, сколько во всем этом психологической деформации человека, что пишет стихи о несчастьях, а сколько — проникновения в подлинное человеческое страдание, которого просто много, без всяких преувеличений. На фабрике плачут дети, снова и снова вращая проклятое колесо рождений и смерти, колесо неизбывного страдания, а мать на ниве под палящим солнцем и жалящими насекомыми режет косулей бесконечно долгое время всеобщей муки. Улица исполнена даже не драмы, а трагедии: вор, крестьяне, солдат и проститутка не только сами страдают, но и увеличивают общее страдание. Этого конкретного вора жалко, он просто хочет есть и не хочет красть, но хочется подумать и о том, у кого украли. Несмотря на то, что Некрасов характеризует его как торгаша. Может, он и не торгаш вовсе. Крестьяне от отчаяния бьют лошадь так, словно стремятся попасть в раскольниковский сон. Солдат, видимо, сильно бедствующий, будто выкликал смерть для своего ребенка. Смешно причесанная дама опошляет красоту в глазах других ради корысти. И подобные примеры из некрасовской поэзии можно мучительно множить дальше. У Некрасова, как мне кажется, не так много стихотворений, которые пережили свое время, которые по-настоящему интересно перечитывать. А в тех его лучших произведениях, к которым хочется возвращаться, — душно, плотно, темно. Некрасов высвечивает темноту повседневности, но не просветляет ее. Достоевский обнаружил в интеллектуальном человеке инфернальную темноту, уходящую в бесконечность, Некрасов видит в простом человеке темноту непросвещенного сознания, усиленную темнотой дурно устроенного общества. Он все время поворачивает спокойное течение своей и чужой жизни в темную яму и не останавливается перед ней. И, пусть и опасаясь упасть, мы тоже должны туда посмотреть. Нельзя быть спокойным, ведь страдание, о котором писал Некрасов, однажды приходит ко всем, за всеми. Но мы смотрим в эту темноту вместе с поэтом и не знаем, что дальше делать. Не знаем не только кому на Руси жить хорошо, но и как вообще жить хорошо. Николай Некрасов не дает ответа на этот вопрос. Впрочем, никто не обязан нам его давать. Этот ответ в темноте мы должны найти сами.



*

Михаил Гундарин, литератор. Москва.


ИЗОБРЕТАТЕЛЬ НЕВРОЗА


Я не могу читать русские стихи второй половины позапрошлого века. Эти гладкие распространенные обороты, эти блестки усадебного ли, университетского ли остроумия, эти банальные метафоры... Нет, не для нас писано. А Фет так и вовсе писал как будто на другом, не нашем языке.

Исключение из ряда современников Некрасова стоит сделать для Тютчева, с его невольными неправильностями — следствием длительного отсутствия русской языковой практики. Эти неправильности делают саму оболочку его стихов как будто шершавой на ощупь, по ней не скользишь, за нее можно зацепиться взглядом или мыслью. Но и Тютчев (за маленькими, но существенными исключениями) антипсихологичен.

А Некрасов стал творцом канона, благодаря которому мы и ждем от поэзии совсем иного, чем ждали его современники. Автор «Рыцаря на час» изобрел новейшую, действующую по сию пору психологию русской лирики. «Изобрел психологию», именно так; как, в куда более глобальном масштабе и универсальном виде, вскоре после его смерти психологию изобретет Фрейд. Я говорю о базовом наборе чувств, эмоций, реакций и т. п. и базовом наборе вариантов их проявлений в поэтическом тексте. Ну а если говорить совсем прямо, Некрасов изобрел невроз, который породил огромную часть новейшей поэзии.

Другие части поэзии, также не избегнув этого влияния, опираются на миф, а психологичность — как нечто индивидуальное — отрицают. Как говорил Алексей Парщиков: «Если вы вводите психологию в миф, вы его разрушаете, а если, наоборот, находите в психическом выход в феноменальное, вы миф — строите, это и есть возгонка реальности». «Возгонка реальности» — вполне рациональная цель, и невротикам тут делать нечего.

Еще одна часть поэзии имеет точкой опоры, так сказать, поэтические красоты слога и мысли, то есть возвращает нам Фета. Пример Александра Кушнера дает всем, для кого это близко, немалую долю оптимизма: можно писать и так, десятки лет получая вполне заслуженное признание.

Современные литераторы вообще-то Некрасову спасибо не говорят. Разве что (самые честные) — Александру Блоку (без которого ни Георгия Иванова, ни Ходасевича, ни Мандельштама и т. п. просто не существовало бы). Общеизвестна любовь зрелого Блока к Некрасову (см. его ответы на легендарную некрасовскую анкету Чуковского). Блок, конечно, был на треть «новый Фет», и только на треть «новый Некрасов». Именно эта треть и породила новейшую русскую поэзию психологического склада. Оставшаяся блоковская треть дала нам «мифологическую линию».

Конечно, Некрасову было суждено стать невротиком уже благодаря незаурядным обстоятельствам своей жизни, которые были в то время скорее исключением, а в наше — почти правилом. При этом — что тоже является обыкновенным делом — к самому главному в себе, огромному поэтическому дару, он относился с соразмерным подозрением и огорчением. «Драма моего миросозерцания (до трагедии я не дорос) состоит в том, что я — лирик», — с горечью говорил Некрасов. И вот они, законы русской лирики на 150 лет вперед: придание смысла бытовым мелочам, глубокая тоска по ничтожным поводам, поиски психологической устойчивости в природе или общественно-политической деятельности, при одновременном уклонении от любой рационализации жизни. Соотнесение своих эмоций с эмоциями окружающей среды — города или деревни, в попытке избыть муки персонального одиночества. Совсем уж мученические муки в любви (а также мучительство партнера). Наконец, постоянная, неуклонная, саморазрушительная, но неотделимая от текстопорождения рефлексия. И «случайные» на первый взгляд слова для выражения всего этого. На самом-то деле — самые заветные, вырывающиеся поверх систем и предустановок.

Более того, некрасовский поэтический невроз — даже не фрейдовский, а сразу лакановский. Фрейд, как известно, считал, что невротика можно и необходимо излечить, вернуть к «нормальности». Сделать рядовым несчастным обывателем. А вот по знаменитому выражению Лакана, невроз — это вопрос, который задает субъекту бытие. Поэтическая речь есть попытка — нет, не ответить на вопрос, но уйти от ответа, вытеснить его, заболтать. То есть, по сути, все же ответить, только в такой — странной, нелогичной, поэтической — форме.

Можно смело утверждать, что такого в русской поэзии до Некрасова просто не было. То есть на высшем понятийном уровне и Пушкин, и Лермонтов, и Боратынский осмысляли ситуацию, но это было философией. Обращения к высшему Бытию: «Я понять тебя хочу, / смысла я в тебе ищу». Некрасов обратился к совсем иному, бытовому уровню — уровню обывательской, повседневной психологии. «Психопатологии обыденной жизни».

Думаю, именно Некрасову, а не Достоевскому поэзия ХХ века (тот же Блок) в первую очередь обязана умением трагедийное вписывать в бытовое. Трагедия, в том числе личная, «заземляясь», перестает быть невыносимой. Но и «надмирной» тоже. А впрочем, и трагедией вообще, о чем Некрасов и жалеет. Превращается в драму повседневности — психологический базис современного человека, обреченного на жизнь без абсолютных ценностей и идеалов. На безуспешные попытки осмыслить заданный бытием вопрос. Отбиться, отболтаться от него. Эти попытки и есть тексты.

У Некрасова в стихах все обострено. Клиническая картина невроза, страдания высшей степени интенсивности вроде бы не из-за чего (но мы-то знаем, из-за чего, спасибо Лакану).

Как знакомы все эти попытки бытового манипулирования, любительского шантажа:


Я знаю: ты другого полюбила,

Щадить и ждать наскучило тебе...

О, погоди! близка моя могила —

Начатое и кончить дай судьбе!


Да-да, тут и будущему Васисуалию Лоханкину место нашлось, но и Блоку. И вообще, весь «панаевский цикл», как и бытовые картины цикла «О погоде», переписывается другими словами и в других ритмах уже 150 лет (последние 100 — особенно интенсивно).

А кто из нас, городских невротиков, не подписался бы под этими словами:


Что враги? Пусть клевещут язвительней,

Я пощады у них не прошу,

Не придумать им казни мучительней

Той, которую в сердце ношу!


Унижение паче гордости: я возвышаюсь над врагами через масштаб собственной деструкции. Как помним, друзьям там тоже достается. Наконец выход, который кажется герою наилучшим, — присоединиться к чему-то цельному, настоящему. Тоталитарному. Но тоже обреченному на гибель!


Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви.


На войну, в подполье, в секту — подальше от постылой индивидуальной свободы. Один из новейших вариантов — бегство от собственного «я», все эти «анонимизации» и «аннигиляции» лирического субъекта (попытка детской магии — авось, Бытие тебя не опознает, спросит кого другого). Бежать! Спасаться, бормоча на бегу стихи.

Это «бегство от свободы», или от ответа на «вопрос бытия», и есть неизбежное содержания невроза современной поэзии. Ну, то есть содержание поэзии как таковой. За что Некрасову спасибо!



*

Иван Родионов, поэт, критик. Камышин, Волгоградская область.


MUSCAS: ЛЕТЯЩИЕ НА СМЕРТЬ ПРИВЕТСТВУЮТ ТЕБЯ!

(Заметки о насекомых в лирике Николая Некрасова)


Чтобы проанализировать частоту и характер упоминания тех или иных насекомых в лирике Николая Алексеевича Некрасова, мы использовали его Полное собрание сочинений (издательство «Наука», 1981 год, в 22 книгах). Цифры вышли следующими.

Мух — 13 штук: «Баба-Яга, Костяная Нога» (1840), «Месяц бледный сквозь щели глядит...» (1846), «Лето» (1854), «Ода „Сон”» (подражание Тредьяковскому) (1845), «Плач детей» (1860), «Из автобиографии генерал-лейтенанта Федора Илларионовича Рудометова 2-го, уволенного в числе прочих в 1857 году» (1863 — 1866), «Крестьянские дети» (1861), «Газетная» (1863 — 1865), «О погоде (уличные впечатления)» (1863 — 1865), «Недавнее время (А. Н. Еракову)» (1863 — 1871), «Наборщики» (1865), «Русские женщины» (1871), «Горе старого Наума (Волжская быль)» (1874).

Пчел — 9: «Провинциальный подьячий в Петербурге» (1840), «Из фельетона „Петербург и петербургские дачи”» (1844), «Послание к Лонгинову» (1854), «Саша» (1854 — 1855), «Тишина» (1856 — 1857), «Крестьянские дети» (1861), «Песни» (1865), «Пчелы» (1867), «Песня о труде» (1869).

Комаров — 5: «Из фельетона „Петербург и петербургские дачи”» (1844), «Лето» (1854), «Саша» (1854 — 1855), «Дружеская переписка Москвы с Петербургом» (1859), «Горе старого Наума (Волжская быль)» (1874).

Бабочек — 3: «О погоде (уличные впечатления)» (1863 — 1865), «Русские женщины. Княгиня М. Н. Волконская» (1872), «Горе старого Наума (Волжская быль)» (1874).

Мошек — 3: «Коробейники» (1861), «Крестьянские дети» (1861), «Горе старого Наума (Волжская быль)» (1874).

Клопов — 2: «Деревенские новости» (1860), «Суд (Современная повесть)» (1866 — 1867).

Муравьев — 2: «Отрывки из путевых записок графа Гаранского» (1853), «Саша» (1854 — 1855).

Кузнечиков — 2: «На Волге (Детство Валежникова)» (1860), «Детство (Неоконченные записки)» (1873).

Блоха — 1: «Суд. (Современная повесть)» (1866 — 1867).

Вошь — 1: «Недавнее время (А. Н. Еракову)» (1863 — 1871).

Таракан — 1: «У людей-то в дому — чистота, лепота…» (1868).

Итак, на что можно обратить внимание? Во-первых, на полное отсутствие обязательных у большинства других поэтов насекомых — стрекоз, цикад, ос и т. д. Во-вторых, на «муравьиную специфику» некрасовских текстов: как таковых муравьев в стихах нет, но есть реализованные эпитет и метафора (в предсказуемом значении трудолюбия). В-третьих, на то, что в лирике поэта много «насекомых фамилий», как вымышленных (некий Блохов, стихотворение «Месяц бледный сквозь щели глядит»), так и настоящих (Жуковский, Мухортов). Наконец, на то, что из изрядного количества некрасовских пчел почти половина — бутафорские, бумажные (Некрасов по два раза упоминает в стихах журналы — «Пчелку» и булгаринскую «Северную пчелу»).

Но с лидерами, мухами, вышло особенно интересно.

Субъективное предположение первое: хрестоматийные статьи из учебников по литературе в целом верны, советские некрасововеды преимущественно правы, а те, кто сейчас в сотый раз «открывает Некрасова заново как тонкого, интимного лирика», запоздало оригинальничают. Некрасов, конечно, — хотя бы объемом и количеством текстов — поэт социальный.

Субъективное предположение второе: мухи в нашем человеческом, бытовом разумении — существа пренеприятнейшие.

Оттого ждешь всех этих мух (числом 13) в качестве нечистых знаменосцев мужицкой нищеты или чужой некрасивой смерти. Тем более что других «социально близких» бедности насекомых в лирике Некрасова почти нет (три клопа, одна вошь и одна блоха — причем блоха и два из трех клопов донимают именно лирического героя; еще один забавный факт: два клопа антропоморфны — один из них становится смелым мальчуганом, другой — либералом). В качестве злокозненных тварей, вредящих человеку, поэт выводит скорее комаров: комар то «сноровляет укусить» («Лето»), то способен превратить человека в урода («Петербург и петербургские дачи»), а его жизнь в сущий ад (там же). Именно комар становится у Некрасова «булгаринским», что в устах поэта звучит эпитетом страшным, почти равным определению «дьявольский». Интересно, что в древности мухами называли и комаров тоже (как и прочих двукрылых).

Тем удивительнее, что в большинстве случаев мухи у Некрасова — совершенно не такие. Они исполняют в некрасовском искаженном лирическом мире роль, обычно достающуюся мотылькам, гибнущим в пламени свечи, — смерть их быстрая, бестрепетная, почти героическая и самурайская. И исключительно их собственная.

Иногда такая смерть — прямая. Муху ест паук («То мирно дремлет в уголку, / То мухою закусит…», «Горе старого Наума (Волжская быль)») и ёж («Ежу предлагают и мух, и козявок…», «Крестьянские дети»). Иногда — косвенная: кто-то умирает как муха, т. е. без особых церемоний, пропадая, как говорится, ни за грош. Змей («Баба-Яга, Костяная Нога») сначала «Булата разом съел, / Проглотил его, как муху», а потом «проглотил Серпа, как муху». Про каторжников у Некрасова говорится так:


А до нерчинских рудников

И трети не дойдет!

Они как мухи мрут в пути,

Особенно зимой…


(«Русские женщины»)


А так — про несчастных обывателей:


Всевозможные тифы, горячки,

Воспаленья — идут чередом,

Мрут, как мухи, извозчики, прачки,

Мерзнут дети на ложе своем.


(«О погоде (уличные впечатления)»)


Здесь могут быть два возражения. Первое: мухи здесь исключительно для сравнения, а по-настоящему гибнут различные герои. Второе: «мрут, как мухи» — устойчивое выражение, фразеологизм; следовательно, функция этих мух исключительно прикладная.

Возможно, но помимо вышеозначенных примеров будут гибнуть книги — «как мухи в керосине» («Из автобиографии генерал-лейтенанта Федора Илларионовича Рудометова 2-го, уволенного в числе прочих в 1857 году»). Муха окажется на свечке («Газетная»), в молоке («Наборщики») — нетрудно догадаться, что в обоих случаях ее судьба незавидна. Муха появляется, когда «умирает весна» («Месяц бледный сквозь щели глядит...»), а осенью, беспамятна и глуха, сама готова к смерти («Недавнее время (А. Н. Еракову)»). И все это — образы, тропы. Образы, прямо сказать, однозначные.

Некрасовская муха олицетворяет собой быструю и верную смерть. Эти мухи-камикадзе появляются в стихотворениях Некрасова на мгновение-строку, чтобы умереть, умереть единомоментно — и умертвить все, к чему они прикасаются в качестве маркера, — сравнения, метафоры или элемента пейзажа и интерьера. Сказочные герои, каторжники, извозчики, прачки, книги, буквы — все превращается в мух и оттого обречено на гибель. Как писал еще один поэт-гражданин, Маяковский, «тонут гении, курицы, лошади, скрипки».

Но сама муха, таким образом, становится у Некрасова насекомым трагическим, обреченным — дело, прямо скажем, небывалое. Подобно бабочке-поденке, которая живет один день, некрасовская муха рождается, чтобы погибнуть. И получается, что Николай Некрасов не только, как всех нас учили в школе, дал голоса наиболее бесправным и угнетенным русским людям — крестьянам, но и невольно окружил ореолом некоторой самурайской героики одно из самых нелюбимых человеком насекомых — представителя семейства Muscidae, или Муху Настоящую.


1 Все эссе на Конкурс к 200-летию Николая Некрасова <http://www.nm1925.ru/News16_200/Default.aspx>.







 
Яндекс.Метрика