Андрей Левкин
119 МЕСТ ПРИМАНИВАНИЯ СМЫСЛОВ
Рецензии. Обзоры

*

119 МЕСТ ПРИМАНИВАНИЯ СМЫСЛОВ


Данила Давыдов. Не рыба. М., «Всегоничего», 2021, 137 стр.


Издательство небольшое, Андрея Черкасова. Точнее сложно: независимое, узкосекторное? Была бы музыка, тогда проще: label «Всегоничего», хороший. 119 текстов, некоторые будут процитированы полностью. Оценивая объективно (то есть с точки зрения объекта) — это великолепная книга. Теперь соотнесемся как субъект с субъектом. По звуку, ритму и распределению материала здесь примерно Кейдж с препарированным пианино, и эта ассоциация не ложная, иначе бы в голову не пришла. Далее: тексты невелики и может показаться, что тут вариант прозаического минимализма. Но там сбоку всегда же маячит задумчивая многозначительность, с предполагаемым чем-то, что как бы где-то и вообще... С предложением-замолканием, примерно как у Анатолия Гаврилова. Тут иначе. Потому что многозначительность намекает на смысл, который должен быть из минимальности извлечен (следует подумать и его ощутить), а тут предъявляется все.

А еще есть автор, словесная деятельность которого весьма разнообразна. В том числе теоретическая (мильон статей, рецензий и т. п., преподавание, всякое такое). Теоретичность при этом не замкнуто теоретическая, а рабочая и даже бытовая. Например, запись Д. Д. в ФБ: «АПОФТЕГМА. Очень жаль, что великая и насыщенная история Франкфуртской школы завершается таким дурачком, как Хабермас. Вот так и мы». Но упоминать это — плохой вариант. В самом деле, автор рецензии признается, что знает об авторе книги еще с такой и сякой сторон, переносит свое знание на любое его действие. Это и логично, и не конструктивно. Нехорошо делать выводы, исходя из бокового знания; да — объективного, адекватного, но находящегося вне конкретной работы. Собственно, как такое знание предъявить? В виде списка работ, для полноты понимания контекста? Лучше бы анамнез за кулисами не торчал. Но еще есть поэзия Давыдова. Она уже неподалеку от его прозы, не может же автор очень сильно менять себя в зависимости от жанра. Может, наверное, но тут этого точно не делает. А поэзию можно и процитировать. Сентябрь 2021-го:


<…>

ресентимента грезы так нежны,

так сладко раствориться, но неволит

синтагма, и глагол весь день глаголит,

и действия какие-то нужны.


так повторяй отныне по слогам:

А-ли-са по-ку-па-ет клей-ко-ви-ну,

Го-за-лес вы-пи-ва-ет по-ло-ви-ну,

И-ван ви-сит, R-5 у-шел к вра-гам


Конечно, анализировать прозу на основании поэзии автора тоже не очень корректно, но здесь это для краткости: как-то так у него примерно все и строится, а цитата же лучше, чем отчужденные формулировки. Сравниваем (это полный текст):


Красивый был парень Иван Сизых. Служил со мной. Как-то мы головы рубили ихним, а он и говорит: нехорошо рубить головы. Ну и взяли, и расстреляли перед строем. А ведь потом эти оборванки шастали по лагерю, спрашивали, гдэ сызых, гдэ сызых.


Вот же, кто-то тут еще вдруг появился. Никого вокруг не было, появляются. Немотивированно, неведомые, совершенно уместные. Как бы у него тут место сбора разных слоев, вот что. Это заявление пока не обеспечено доказательствами, они и будут выискиваться. Приманивание, прикармливание смыслов и чего-то, что и не назовешь никак. Не морализирующее, оно в каких-то перекручиваниях, на стыках.

<…> Царедворцу надо думать о многом, куда поглядеть, с кем пошептаться, а конюх его чешет кобыле гриву и знает, что ошибется вот, и все, а кобыле-то гриву чесать надо, а там, глядишь, и можно новую династию затеять.


Что это за элемент, как такое перекручивание назвать? Логические пустоты — а не объяснения, — в которых что-то происходит, которые делают что-то. «Знает, что ошибется вот, и все, а кобыле-то гриву чесать надо» — тут перекручивание, сбой, стык после запятой и перед «а». Перекручивание, собственно, чего? У Давыдова смыслы возникают сами по себе, в неоформленном виде; какие-то зародыши, но отчетливые, как бы уже содержащие в себе смысл потенциальный. Его бы надо распаковать, но это не рациональная задача: ощущается и ОК. Если будет надо — потом сами распакуются. Материализуются и воплотятся:


Когда Уро устал не быть, он воплотился в какую-то вещь, но вещь эту нашли и потеряли. И Оро спросил: где брат мой Уро? Пришлось ему тоже воплотиться, но поскольку Оро был младше Уро, он был глуп, и потому он воплотился в человека. <…> Тебе что вообще нужно? Я брата ищу своего, Уро. Семен, сказал солдат, ты глуп, нет брата твоего. Тебя-то как зовут? Меня зовут Преподноситель Дополнений, сказал солдат.


«Преподноситель Дополнений» — это в сторону Лема. Лем тут присутствует, да:


На площади Огюста Барнаутдинова стоит памятник Ивану Иммануилу Трабле, спасителю планеты. Бронзовый, с прекрасной своей бородой, столетие уже взирает на мир. Мир, лишенный хапсов и чветов, злобных инопланетных чудовищ, хотевших лишить нас жизни, мир, прекрасный тем, что философия Трабле обрела закон в Колонии Сигма.


Лемовские фишки не только в упоминаниях всяких каких-то планет. Лем не фантаст, а прозаик — упомянут именно в этом качестве. Даже не столько сам Лем, но его письмо: там из ниоткуда появляются невесть какие вещи со своими неведомыми именами. Означающие что-то или не означающие ничего, но в контексте принимающиеся что-то означать, а что именно? Так ведь понятно же как-то — что. Как сценки уместного кабаре — в австрийско-польском, сухом варианте. А там же еще и всегда пауза, после которой зритель примется реагировать. Засмеется, например. Пауза, пробел, внутри которого происходит складывание, завязывание неведомого смысла — может, и не осознанного читателем здраво, но в него уже въедающегося. И это весело, не инстинктивные хихи, а от легкости сближений неблизкого.

Прикармливание слоев с их смыслами происходит и через стилистику:


Лаптем ел ендову боярин хрыч, будто и Аверченко с Хармсом не читал. Поп кадил кадилом, ходил ходилом. Утомительно это, сказал некто, недосткунутое большевиками пенсне. Ученик мой любимый, напиши, что ль, что-то вроде того.


Конечно, отдельные стилистики по факту тоже персонажи. Вообще, чтобы понять как это, надо попробовать самому. Выйдет криво, но стараешься в рамках своего понимания, и это будет конкретнее, чем стороннее описание. Чисто как минусовка без авторского голоса и намерения, скелетик: Солнце рассосалось еще над морем. В темноте Гозалес решил, что надо бы в Мариуполь, только никакого мариуполя тут не было. Левая рельса была длиннее правой, это ничего: обратно будет наоборот. Но Мариуполь объявится не раньше четверга.

Пойнт в том, что слои сходятся, находясь — казалось бы — в противоестественных с виду, но в прозрачно-логичных отношениях. Но когда там еще и авторские намерение и смысл, то стыки не заметить:


Интересно вот, думал Константин Петрович, прогуливаясь. Его скафандр был изысканно-лиловатым, что ныне модно на Бете Восемь; на Сигме Три, где господствуют постпостпострастаферианцы, нравы скромней. Его шаг был легок, он мечтал обладать Аглаей Михайловной, изысканной хозяйкой имперского очистительного коллектора. Интересно, думал наш герой, как оно там?


Когда элементы книги (119 единиц) краткие, то они заведомо отдельны, принципиально даже отдельные и не возникает идеи о какой-либо нарративной последовательности (в самом деле, что тут могла бы быть за последовательность?). А она, в общем, есть, и это, наверное, использование природы фактуры. Только наоборот, навыворот. Обычно же механика чтения такая: идет последовательный нарратив и все непременно начинает склеиваться, производя некий общий звук, так в поезде слышишь, как зудят-поют рельсы. Но тут каким-то образом ликвидируется механизм этого слипания. Возможно, из-за тех же перекручиваний. Собственно, они в текстах мельком, даже и не выглядят базовым приемом, но, похоже, они-то и влияют: они разной природы и не склеятся. Разные, но — одного, неопределенного класса явлений, отчего всякий раз готов возникнуть еще какой-то смысл, а он не обиходный и ему склеиться не с чем. Но сама последовательность есть, и ее даже можно считать нарративной, она тут представляет один класс явлений, не проецирующихся в быт.

Эта гипотеза (а это гипотеза) вовсе не желание вычислить автора. И не его описание, описания ж переведут субъекта в объект. Дело тут даже не в доброй воле рецензента, здесь есть какая-то защита, предотвращающая такой перевод, вот что. Как-то Давыдов прикармливает разные смыслы, еще даже и не смыслы, а слои — непонятно чего. Вроде бы надо их оценить, а они не оцениваются, потому что даже все равно, что это за слои, а вот прогал, люфт между ними — другое дело. А потом стыки, зацепки, связки. Эти штуки сосчитать нельзя. Сами слои могут быть знакомы, но их сочетания только что возникли.

Все это реальность, потому что непонятное — это не придуманное. Реально и несуществующее. Конечно, все предыдущие цитаты из реальности, никакого вымысла. А вот, чтобы были знакомы все слова и отсылки: то же перекручивание, такие же стыки:


В детстве она читала Янссон и Милна, Корчака и Линдгрен, но потом как-то так получилось, что стало удобно работать в некоем министерстве. Ее подпись означала смерть, но она не видела своих жертв и, лежа вечером в ванной, слушала музыку своего детства. Она, в сущности, была сентиментальна, и дочь, рожденную от одного полковника, назвала Алисой.


Еще более жесткий реализм:


Профессор Д. Н. Терлявочкин, автор знаменитого труда о психологическом подавлении раба, отмечал и тот странный переход, когда человек-человек, но уж не человек. Умер, он, впрочем, раньше, чем начались гонения на психологов.


Что, как не реализм, плюс до рациональности логичная фраза: «человек-человек, но уж не человек». Отчетливые умные слова, а выглядит странно (и зацените: «уж», а не «уже»). Это потому что новые схемы ошарашивают. Приводят в онтологическое недоумение. Потому что такая штука: в чем и где все это находится? И что тут найдено за вещество — если и не метафизическое, то заведомо технологическое, — с которым работает автор? Вещество, субстанция, в которой возникают перекручивания, связки, зацепки, закорючки, головастики, прочие зародыши смысла. В хороших работах оно всегда где-то есть, а здесь его можно увидеть вблизи. Всякий раз небольшое переоткрывание мира.

Ну и да, где все это происходит, что за пространство, в котором это делается? Реальность, а где она конкретно? Было бы неплохо оказываться там на, хм, постоянной основе. Авторскими словами:

Филон выхватил третьего или четвертого, посадил перед собой и сказал: ты будешь видеть многое, из того, к чему не привык. Ты увидишь, как все изменились, и сам изменишься, но от этого тебе не будет легче, потому что они будут меняться быстрее тебя, ты не будешь успевать за ними.


В книге предложены приключения в пространстве, в котором не возникнут никакие читательские ассоциации и т. п. При этом нельзя говорить о каком-то его, читателя, полном погружении, потому что — погружение куда? Кроме этого тут ничего и нет. А внутри там переключения, судороги, зазоры, спазмы, сбои, стыки. Выведенные в невидимом виде, через соседство слоев, лексик. Вот как бы почти в чистом виде, as is:


«Ый, уемна была жля!» — задумчиво сказал незнакомец в ответ на мою просьбу подсказать дорогу на Клопчаки.


Несомненно, это было точное указание маршрута. Хотя бы потому, что уемна и Клопчаки стоят в одном предложении. И разве следующая фраза не является одновременно понятной и непонятной — отчего понятна еще более, а понимание отправляет в неизвестные ранее, новые (их же до черта) структуры психики:


<…> Метановые облака редели, и возникал уже вдалеке шторм. И наблюдали на R-Y_16/87/93, иногда называемой Родина, как летела штука, которую корвиане еще не видали. Грваы-х`ны? Ргбргт-то р`ны. Они были счастливы. Они сочувствовали.


Появится и конкретная рыба, точнее — «не рыба» из названия:


И, когда ему нечего было сказать, он смотрел, как она делает вид, что ей, хотя и все кончено, есть что сказать, но и она, глядя на него, думала нечто подобное, хотя и не столько думала, да и он не думал вообще, а просто вился вокруг нее в прибрежной зоне, где так тепло и солнечно, где рыба почти летит сама к твоей пасти <…>.


Понятно же, что нерыба.


Андрей Левкин

Рига






 
Яндекс.Метрика