Юрий Угольников
ОСТРОСЮЖЕТНЫЕ КОАНЫ
Рецензии. Обзоры

*

ОСТРОСЮЖЕТНЫЕ КОАНЫ


Марианна Гейде. Синяя изолента. СПб., «Jaromir Hladik press», 2021, 152 стр.


«Синяя изолента» — прозаический сборник интересного автора, выпущенный интересным издательством, и уже это говорит о том, что в него стоит заглянуть. Немного изменив слова из классического фильма, можно сказать, что книга, да и вообще проза Марианны Гейде, как коробка конфет — невозможно предугадать: что там под крышкой.

Дело не только в жанровом разнообразии произведений Гейде (что подчеркивается и в аннотации издательства), хотя и в этом тоже: диапазон авторской стилистики колеблется от детской страшилки до псевдосредневековой притчи или чего-то подозрительно напоминающего (или не только напоминающего?) научную фантастику. Кажется, в теле автора живут, как и внутри одного из персонажей сборника (тоже писателя), сразу несколько сознаний, со своими собственными, отдельными, расселившимися по его телу мозгами, способные независимо генерировать тексты.

Дело, однако, не только в калейдоскопе жанров. Почти каждый текст Гейде, построенный с вдумчивой логичностью, изобилует неожиданными поворотами, ходами, вариантами сюжета.

Каждый текст — это законченный эксперимент в отдельной, литературной или философской теме, эксперимент, результат которого не может предсказать и сам автор до того, как поставит финальную точку в рассказе. Марианна Гейде — практикующий философ, то есть философ не только по образованию, но и по самому складу мышлению и, можно сказать, жизнеощущению. Любой рассказ Гейде — это разрешение некоей, не скажу глобальной философской проблемы, но морально-этической, религиозной, методологической задачи, проверка способа мышления, или как минимум тонкая и весьма язвительная издевка над предлагаемыми решениями подобных задач, или же приглашение рассмотреть эти задачи с новых, непривычных ракурсов (обычно с таких, с которых решение этой проблемы кажется совершенно несущественным). Перед нами лабиринт в лучших борхесовских традициях: то, что сборник выше именно в издательстве, носящем имя персонажа великого аргентинца, кажется закономерным.

Обычно решение или ракурс, которые предлагает Гейде, не слишком утешительны, поэтому поначалу хочется, вслед за издателями, сказать: если что-то и объединяет рассказы сборника, так это методология разочарования. И все-таки позволю себе с ними не согласиться. Автор, насколько мне представляется, в общем и не был особенно чем-то очарован и хотя бы уже по этой причине никакого разочарования, создавая свои тексты, не манифестировал. Если уж читателю кажется, что что-то идет не так, что предлагаемые ответы спорны и не очевидны, а существенность всего сущего в результате проведенного эксперимента оказывается под сомнением, то это его, читателя, личное дело. Авторское дело — построить мир, который даст простор игре его блистательных силлогизмов. Трудно ждать от сивиллы (предмет описания в одном из рассказов) гарантий, что вы получите ответ именно на тот вопрос, который задали, но какой-то ответ вы все-таки получите. Да и вообще, как сказано в финале первого же рассказе сборника: «Если после этих простых разъяснений драматургия все еще остается для вас темным лесом, значит у вас по крайней мере появился правильный настрой».

Кто будет требовать, чтобы коан был понятен? А всевозможные ироничные коаны, все эти мельтешащие на страницах сборника псевдомудрецы, учителя и прочие не обделенные разумом существа генерируют нечто вроде: «„Основная реальность отличается от иллюзорных тем, что она основная”. Учителю возразили: „То, что ты сказал, не содержит ничего нового…” Учитель отвечал: „Основа на то и основа, что в ней не содержится ничего нового, но если вам и это слишком внове, то даже не знаю, возьмите любую, какая вам больше понравится”».

Чаще, однако, таким коаном является не отдельная фраза, не отдельный парадокс, а весь рассказ целиком. Потому-то этот сборник очень трудно цитировать — отдельная фраза мало что скажет, любое суждение здесь появляется только для того, чтобы уже в следующей строке ему было противопоставлено прямо противоположное: логика прагматичного реализма (например, воплощенная в деловитом виноградаре) сталкивается с логикой сверхреального (воплощенной в образе монашка), чтобы в конце концов обе были повержены неразрешимым парадоксом. Впрочем, кому нужно изобретать коаны, если уже есть бюрократия и судебная система, заставляющая даже мудрейших трепетать перед непостижимым и неведомым: «Отжедб… — в один голос выдохнули виноградарь и монашек. И приземленный ум первого и искушенный в богословии ум второго смиренно склонились перед решением, превышающим возможности человеческой способности суждения». Все это происходит в рассказе «Во время дождя».

Вообще автор в этой прозе Гейде вынесен за скобки, он остается вежливым экспериментатором — наблюдателем, даже если между ним и его героями, например, упомянутым тут уже писателем, превратившимся в человека-слона, состоящего из монструозно распочковавшегося по всему телу мозга; сивиллой или одержимой Анной-Лизой (которая всего спустя несколько строк превращается в Марию-Лизу), параллель не просто напрашивается, а едва ли не декларируется. Авторским декларациям верить, возможно, стоит, но с оговорками: они если и нужны, то лишь для успешного разрешения мыслительного эксперимента, а не простодушного откровения: а вот это же автор себя описывает, узнали, нас не проведешь! Узнали? — ну, молодцы, листайте дальше, там, кстати, скоро про мастера шарад и мозговых червей. Так это же, наверное, про поэтов — догадывается проницательный читатель. Ну да, ну да, а про кого же еще? — пожимает плечами автор, поправляет внезапно окутавший его медицинский халат и идет изучать воображаемых крыс, образовавших нечто подобное аверроэсовскому общему интеллекту: как они там? — на вагонетках закончили уже ездить?

Нет, это не методология разочарования, если можно вывести какое-то константное методологическое отношение автора к миру, то это скорее холодное презрение. Разочарование — все-таки нечто совсем другое. Разочарованный еще может пытаться как-то отомстить когда-то очаровавшему существу или предмету, негодовать на него. Например, книга Аркадия Белинкова о Юрии Олеше — книга разочарованного человека, в ней каждая строка кричит: почему, почему ты не смог, почему не стал тем, кем мог бы быть? Презрение такие претензии исключает: презирающий может иронизировать, может с гадливым любопытством рассматривать объект своего презрения, но ненавидеть его не будет. Что в какой-то мере роднит человека презирающего и исследователя: он тоже отстранен. Впрочем, даже презрение — слишком сильное слово для того мироощущения, которое транслирует Гейде.

Здесь много иронии и сарказма, но они индифферентны — даже когда этот текст написан как эталонная страшилка, из тех, что любят друг другу рассказывать дети в пионерском лагере. Для ярости и ненависти требуется другой, более вовлеченный эмоциональный регистр.

Несомненно, Гейде может писать и по-другому: можно вспомнить, скажем, повесть «Энтропия», требовавшую от читателя погружения в авторский поток сознания, почти отождествления с автором-персонажем, но проза последних лет совсем иная. Это рассказы в самом прямом и изначальном смысле: часто не от лица всезнающего и всеведущего сочинителя, а от лица персонажей, лишь до какой-то степени осведомленных. От лица создателя экзотической интерпретации библии Выдрина; экскурсовода, не помнящего как именно первая сивилла обошлась со своей сестрой; смотрителя в зоопарке, ухаживающего за ухокрылками… Даже писатель-мутант, рассказывая историю своей жизни и болезни, по большей части говорит о себе в третьем лице. В общем, здесь сделано все, чтобы читатель не принял близко к сердцу происходящее, максимально ощущал иллюзорность создаваемых Гейде миров.

Временами (но только временами) рассказы напоминает короткую прозу Бекета, вроде его «Опустошителя». И хотя сами тексты могут быть печальными и даже пугающими, ужас бытия нивелируется методичной отстраненностью, юмором и хитросплетениями сюжета. Да и правда, стоит ли печалиться из-за загрызенных собратьями мышиных маньяков, из-за впавших в депрессию и усыпленных мышей, если это лишь воплощение аверроэсовского интеллекта (а заодно модель религиозного мировоззрения и религии спасения). Эксперимент закончился депрессией подопытного, религия спасения не работает (по крайней мере если у «бога» дома живут столь неприятные существа, как кошки), эксперимент можно заканчивать, воображаемый стол пора очистить для новых опытов.

Мироощущение Гейде, насколько могу судить, довольно близко буддистскому. Я уже говорил, что тексты «Синей изоленты» — своеобразные коаны. Не случайно в рассказе «Притча о супе» вместо закрывшегося рая пытливому самаритянину показывают «пробудившихся» (хотя и не очень-то быстро они пробуждались), понявших, что «ложки нет» (а заодно нет ни супа, ни голода). Если мир — просто иллюзия, майя, бесконечный самоповторяющийся фрактал, населенный существами, только кажущимися реальными, то переживать из-за событий, происходящих с этими иллюзорными существами, как-то бессмысленно. Но то, что фрактал иллюзорен, еще не означает, что его устройство абсурдно и алогично. Напротив, иллюзия может быть вполне логична. Просто это логика коана. Если вам непонятно, какая именно логика может быть у коана, «значит у вас, по крайней мере появился правильный настрой».


Юрий Угольников






 
Яндекс.Метрика