Мария Галина
МАРИЯ ГАЛИНА: HYPERFICTION
Рецензии. Обзоры

МАРИЯ ГАЛИНА: HYPERFICTION


Гибель титанов


Яков Эммануилович Голосовкер покинул Киев в 1918 году, в смутное время (кто читал «Белую гвардию» Булгакова, тот помнит), молодым, но уже вполне сложившимся человеком — в 28 лет. И прожил он, в отличие от многих своих сверстников сравнительно долгую жизнь (1890 — 1967), хотя испытания, которые прилагаются пакетом к судьбе большинства его сограждан, не миновали и его.

Поначалу все вроде складывалось неплохо. В 1919 — 1920 направлен Луначарским в Крым для обеспечения охраны памятников культуры. После возвращения читал лекции по античной культуре в различных вузах столицы, в том числе — по приглашению В. Брюсова в созданном им Высшем литературно-художественном институте и во Втором МГУ. В конце 1920-х годов слушал в Берлине лекции знаменитого филолога-античника Виламовиц-Мёллендорфа. В 1930-е годы занимался переводами древнегреческих лириков, немецких романтиков (Гёльдерлина и других), Ницше (для издательства «Academia»), писал работы по философии, теории перевода, истории литературы, художественные произведения. Был близок с В. Вересаевым, Б. Ярхо, С. Кржижановским1.

Дальше — хуже. Сначала «зарубили» сделанные им переводы Ницше и Гёльдерлина по причине «использования данных авторов в интересах нацистской пропаганды в фашистской Германии». Затем — арест в 36-м, оказавшийся прямым следствием его работы в издательстве «Academia» — директором издательства был «тот самый» Лев Борисович Каменев, расстрелянный в 1936-м по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Голосовкер, впрочем, отделался сравнительно легко — три года лагеря в Воркуте (звучит диковато, но годом позже приговоры уже пошли другие). Затем три года ссылки (хотя и неподалеку от Москвы, в городе Александрове). Затем — возвращение в Москву (вроде бы исхлопотанное Фадеевым) и полная бесприютность — жил по чужим домам, вернее, по чужим переделкинским дачам. Тут его постиг еще один удар — свои рукописи Голосовкер хранил на даче Отто Юльевича Шмидта, старого друга и соученика по Второй Киевской гимназии. Дело в том, что сестра Голосовкера Маргарита (уж не знаю, важно ли в дальнейшем контексте, что она именно Маргарита) была замужем за знаменитым полярником. Но дача сгорела, а вместе с ней и архив писателя. Это был уже второй пожар, уничтоживший его рукописи. Отметим это.

И все же отъезд из Киева — тремя годами позже за ним последует его ровесник Михаил Булгаков — наверняка спас его от бедствий гораздо худших — и 1918-го, и 1941-го…

Параллель с Булгаковым не случайна — уже оказавшись в Москве, Голосовкер в 1925 — 1928 гг. пишет книгу, которая под названием «Сожженный роман» (изначально — «Запись неистребимая») выходит в «Дружбе народов» только в 1991 году (№ 7). Перемена названия прямо указывает на судьбу рукописи — друг-художник, которому автор, предчувствуя арест, доверил свои бумаги, сжег ее в 37-м вместе с другими работами Голосовкера. Это и был тот самый, первый огонь.

Сам Голосовкер пишет об этом с яростью и отчаянием:

«В первый год моей каторги — 1937 — инфернальный художник, хранитель моих рукописей, собственноручно сжег их перед смертью. Безумие ли, страх или опьянение алкоголика, или мстительное отчаяние, та присущая погибающим злоба — ненависть к созданному другими, или же просто ад темной души руководили им — итог один: вершинные творения, в которых выражены главные фазы единого мифа моей жизни, погибли»2.

Но здесь нужно сказать кое-что в оправдание художника Митрофана Берингова, путешественника, храброго человека, ученика Рериха, участника плавания на ледоколе «Седов» (возможно, отсюда — через Отто Шмидта — и их с Голосовкером знакомство; уж не знаю, я ли одна такая приметливая). Так вот, Берингов сжег бумаги Голосовкера не из трусости, как можно было бы подумать и как часто тогда бывало, скорее в силу душевного расстройства, поскольку вместе с бумагами Голосовкера он сжег тогда и свои собственные работы. Митрофан Берингов умер в том же 37-м; и хотя в материалах, посвященных Голосовкеру, можно найти версию о самоубийстве художника — как итоге этого уничтожения и самоуничтожения, согласно семейной истории он умер от туберкулеза. Похоронен на Новодевичьем кладбище3.

Голосовкер восстановил роман по памяти. Но так и не закончил. Не очень понятно, была ли закончена рукопись в своем изначальном варианте.

Итак:

«В апрельскую пасхальную ночь, в годы НЭПа, в Москве, из Психейного дома таинственно исчез один из самых загадочных психейно-больных, записанный в домовой книге под именем Исус. Его настоящее имя и фамилия, если таковые у него когда-либо имелись, не были известны ни пожизненным жильцам, ни обслуживающему персоналу, тоже пожизненному, этого высокого по своему культурному содержанию Дома»...

«Сожженный роман» рассказывает о визите Иисуса в Москву 20-х. Понятно, что до 91-го года опубликовать его (даже в том жалком, фрагментарном виде, в каком он дошел до нас) было, скажем так, сложновато. Булгакову в этом смысле повезло гораздо больше — с дьяволом в довоенной Москве, в отличие от Сына Божьего, цензура еще кое-как готова была, как ни парадоксально, примириться — но его литературная судьба по сравнению с мытарствами Голосовкера вообще была несравненно удачливей.

Но сходство несомненное.

Есть тут загадочное исчезновение обитателя дома скорби и загадочная сожженная рукопись душевнобольного, есть ее уцелевшие страницы (роман в романе), есть и намерение «истребить зло злом», если уж зло неистребимо добром, — не парафраз ли знаменитого эпиграфа? Ну да, я знаю, что вы подумали, однако Голосовкер, если цитировать культовых авторов, «успел раньше».

Неизвестно, был ли знаком Булгаков с опытом Голосовкера. По крайней мере свой первый вариант романа он сжег в 1930 году, когда «Запись неистребимая» была уже написана. Напрашивается вроде, что мог — земляки же, и учились буквально рядом, могли поддерживать отношения и позже. Но так ли это на самом деле? Тут мы можем только гадать4.

Здесь мы вернемся к тому, с чего начали, — к киевскому прошлому Голосовкера. Дело в том, что в прошлом году, к юбилею писателя (ну, просто к относительно круглой дате — 130-летию) вышел внушительный сборник статей, посвященных его творчеству5.

И вот, как пишет автор самой обширной работы этого сборника, сходство могло быть вызвано именно общей биографией...6

В. А. Малахов рассматривает пару Булгаков — Голосовкер в их сходстве и антагонизме; оба — киевляне, ровесники, оба имеют отношение к медицине (Голосовкер — из медицинской семьи, сын врача-хирурга), оба хотя и в разное время, но уехали из Киева… Но один — по видимости, успешный (хотя первоначальный вариант своего романа сжег), другой — классический бедолага, чьи рукописи горели дважды… Он и сам себя таким ощущал. И, да, важно еще вот что: если Булгаков привел в Москву конца 20-х Сатану, то Голосовкер — Иисуса. И там, где Сатана торжествует, Иисус раз за разом терпит поражение.

К тому же и в этом романе можно усмотреть отсылки к жизненным обстоятельствам автора.

«Стемнело быстро. Мгла вливалась в палату неуловимо, неощутимо, но с той спокойной уверенностью в своей необходимости, хотя, быть может, и ненужности, с какой протекает жизнь иного очень умного и даровитого человека, даже, пожалуй, ему на горе, слишком умного и даровитого, — (что пошляки всех мастей часто называют заумием), — и оттого несчастливого, независимо от его удач и неудач. Такие случаи бывают во все эпохи историй, именуемые переходными, которые всегда почему-то переходят и никак не могут до конца перейти и организоваться для длительного гармонического существования». Жизнь Голосовкера с ее «спокойной уверенностью в своей необходимости, хотя, быть может, и ненужности» пришлась именно на такую — переходную эпоху. Что оставалось?

Писать без надежды на публикацию, писать просто так («Что до Голосовкера, то в его жизни, его судьбе упомянутый фанатизм письма, не утоленный, не вознагражденный по-настоящему сознанием достигнутого, сказывался тем неотступнее, тем жестче, в конце концов загоняя писателя в им же самим описанный „психейный дом”. Булгаков, умирая, хлопотал, чтобы рукописи его „не забрали”, просил зарыть в лесу. Голосовкер, отходя, прятал под матрацем своей койки „пожелтевшие листочки”»)7.

Голосовкеру не повезло. Впрочем, как сказать.

«Я ушел в воображение, как в обетованную землю…» — писал он в автобиографии, которую не случайно назвал «Миф моей жизни».

Жизнь оказалась слишком жесткой. Слишком неуютной. И Голосовкер нашел надежное убежище. Это убежище — мифология. Античный миф остается неизменным, какие бы бури ни бушевали на просторах века ХХ-го. И Голосовкер, отказавшись от существования здесь и сейчас, уходит в область, для бурь недоступную. Переводит древнегреческих лириков, роман Ф. Гёльдерлина «Гиперион», трагедию «Смерть Эмпедокла». Но главное — задумывает величественный, как теперь бы сказали, проект «Античная мифология как единый миф о богах и героях». Первую, теоретическую часть под названием «Логика античного мифа» он успел подготовить к концу 40-х годов (впрочем, вышла она через двадцать лет после смерти автора, в 1987 году). Вторая часть должна была стать масштабным художественным произведением по мотивам античной мифологии; таким образом обеспечив как бы двойную оптику — научно-философского трактата и художественного текста. Однако вторая часть эта так и не была написана. Но черновики ее легли в основу книги, которая в Википедии поименована «детской популярной».

Действительно, вышли «Сказания о титанах» в 1955-м под грифом Государственного издательства детской литературы Министерства просвещения РСФСР, скромным на тот момент тиражом 30 тыс. экземпляров. Однако книга эта, честно говоря, совсем не детская. Историю пишут победители — на этом, собственно, построен «Последний кольценосец» Кирилла Еськова — реконструкция «Властелина колец». Античная мифология в том виде, в котором мы ее получили, — торжество Олимпа, торжество Порядка, низвергнувшего первоначальный Хаос. Иными словами — «мифология победителей». Собственно, на это указывает и автор еще одной статьи сборника8 — Юрий Угольников, который называет «Сказания…» художественной реконструкцией не столько мифа как такового, сколько самой истории античного мифа, написанной с точки зрения проигравших.

Тут, однако, есть один любопытный момент. Автор статьи усматривает в модели отношений «боги — титаны» сознательные или нет, но параллели с текущей на время создания текста политической повесткой («…превращение бывших кумиров в сущих монстров не было в диковинку для тех, кто наблюдал в 1930-е за судебными процессами над бывшими руководителями партии, над старыми соперниками Сталина. Тогда еще недавно обладавшие огромной властью вожди, перед которыми преклонялись, которых славословили в газетах и на собраниях, объявлялись врагами народа, оборотнями, шпионами, действительно чудовищами. Для прошедшего лагеря Якова Эммануиловича ситуация тем более была ясна: как не стать монстром, если с тобой обращаются как с монстром. Сложно не стать»)9. Честно говоря, мне эта трактовка кажется излишне прямолинейной, что ли; судя по всему, Голосовкер не столько шел в ногу со своим временем, сколько старался убежать от него в чистую и величественную вечность (вполне понятное желание). Есть у нас такое свойство — везде вычитывать, или вчитывать — что в данном случае одно и то же, — актуальное, сводя узус к казусу и тем самым упрощая и уплощая его (гораздо перспективней, с моей точки зрения, обратный процесс — когда казус трансформируется в узус, как это, скажем, произошло с «Ёлтышевыми» Романа Сенчина). Голосовкера же занимала задача гораздо более несиюминутная и амбициозная — создание некоего общего свода античной мифологии, «единого мифа о богах и героях»; обломками этого замысла и стали «Сказания о титанах».

Впрочем, и сам Угольников пишет об этом: «Античный миф становится у Голосовкера воплощением мифа вообще, более того — он был той каплей, в которой отражается вся мировая культура и история»10. То есть универсальной схемой, которую можно приложить и к политической ситуации 20-х — 30-х… Почему бы нет?

Краткая генеалогия, напомню, такова: Гея-Земля и Уран-Небо (познали друг друга, бесстрашно пишет Голосовкер и публикует Детгиз11) произвели на свет после нескольких неудачных генераций (сторуких и прочих чудовищ, ввергнутых отцом Ураном в Тартар) могучее племя титанов, персонифицирующих природные стихии. Титаны множились и крепли под властью Урана, покуда младший его потомок Крон по наущению Геи не оскопил отца алмазным серпом (лишил его ударом серпа деторождающей силы, пишет Голосовкер, в этой детской книжке все всерьез). Крон захватил власть, вроде поначалу выпустил сторуких и прочих, но затем не только затолкал их обратно, но стал последовательно пожирать и собственных своих детей от титанши Реи — именно на тот предмет, чтобы с ним никто не поступил так, как он со своим отцом. Из этого, понятное дело, ничего не вышло, Рея, родив Зевса, спрятала его, он, возмужав, восстал против Крона (Сатурна)12 и титанов-уранидов, но силы были неравны; тогда в качестве последнего средства он вывел на свет из Тартара все тех же многострадальных сторуких и киклопов, сделав их своими союзниками.

Итак, мы читаем о тех временах, когда схватка за власть между Уранидами и Кронидами уже позади, Крон низвергнут в Тартар и на Олимпе воцаряется Зевс. После свирепой титаномахии титаны повержены и низвергнуты в тот же тартар. Но не все — кое-кто еще уцелел, и вот их, когда-то блистательных и могущественных, новый порядок представляет чудовищами — и они, пластичные, как брэдбериевский марсианин, становятся чудовищами.

Итак, «…в далекой мгле предания среди смутной для нас массы титанов выступают могучие образы и звучат безобразные величественные имена».

Атлант — прямодушный силач, обитатель счастливой Аркадии, как все счастливые и прямодушные, легко позволивший лукавым Олимпийцам манипулировать собой и, спровоцированный на бунт, навеки, изуродованный, поставлен в наказание держать небесный свод («Горе, горе тебе, Гора-Человек! Будут ноги в плечах у тебя. Будут руки в бедрах твоих!»); что особенно обидно в этой истории — с Атлантом и его собратьями помогли расправиться старшие дети того же Уранова семени — Киклопы, теперь верные слуги Зевса.

«Что теперь осталось ему, титану? Думы и сны. И грезит Атлант, Гора-Человек, и думает думы. Погружает он думы на дно морское. Возносит их до звезд. И понял Атлант, что думу можно любить и что с думой никто не одинок. И, полюбив думу, полюбил он и звезды, и глубь морей. И чем глубже понимал, тем глубже любил» — тут я самым бессовестным образом сама начну вчитывать — уж очень это похоже на кредо автора, хотя сам Голосовкер, по крайней мере во внешней своей биографии, ни разу не богоборец.

Горгоны — дочери морского титана Форкия и титаниды Кето, златокрылые девы, пали жертвой зависти Афины-Паллады, превратились в змееволосых чудищ.

Ехидна — дочь океаниды Каллироэ и сына Медузы Хризаора (по крайней мере по версии Голосовкера), красавица-титанида («И были ее глаза не людскими и не звериными, и не птичьими, а такими, о которых говорят: „Вот мне бы такие глаза!” А что за глаза, не выскажешь, хотя так и стоят они перед твоими глазами»), жертва ревнивой Геры и подосланного Герой соблазнителя Аргуса, в облике чудовища в пещерном мраке рождает страшному Сатиру Немейского Льва и Гидру — их потом убьет Геракл, истребитель чудовищ, а саму Ехидну убьет Аргус — и сам будет убит богом Гермием.

Старится и умирает обращенная Афиной в кентаврицу бессмертная нимфа Харикло. Приходит конец и всему кентавровому племени — его истребили полубоги-герои, первый среди которых — Геракл, невольный пленник Рока-Ананке. Смертельно ранен стрелой, пропитанной черным ядом Лернейской Гидры, мудрый и добрый Хирон. Все те мужи, что не захотели присоединиться к Олимпийцам, остались верны древней Титановой правде. Те девы, что предпочли своих блистательным, торжествующим и беспощадным Кронидам.

Ну, в общем, все как всегда. Победители не только разделываются с побежденными, не только унижают их во плоти, не только ломают их природу, но еще, посредством нехитрого пропагандистского трюка, превращают их в нелюдей, достойных своей участи (а как же иначе?).

Сейчас, на наш избалованный вкус, «Сказания о титанах» могут показаться излишне высокопарными, излишне пафосными — по сравнению, скажем, с «Героями» печального насмешника Стивена Фрая13. Хотя в свое время они выглядели рискованным стилистическим экспериментом. Но дело даже не в этом, а в некоем общем итоге, морали, что ли. Что у Голосовкера, что у Фрая (хотя у Фрая это не так заметно, но все же…) Торжество Хаоса, породившее титанов, эту персонификацию стихий и сырой природной магии, было временем спонтанных чудес (буквально на каждом шагу) и неограниченных возможностей; Новый Порядок планомерно борется с чудесами, сводя контакт с высшими силами к ритуалам и общению через «назначенных» посредников; чудеса истребляются руками Героев, то есть специально выведенных именно с этой целью полукровок. Персей, Беллерофонт и особенно Геракл, истребивший огромное количество первочудовищ, кого вроде бы нечаянно, как кентавров в эпизоде с пещерой Фола, кого сознательно — как лернейскую гидру или немейского льва, — просто живые инструменты Нового Порядка в Ойкумене. (Когда и Героев, в чьих жилах течет божественный ихор, оказывается слишком много, Олимпийцы провоцируют Троянскую войну, приведшую к взаимному истреблению расплодившихся полукровок со сверхспособностями — см. роман Г. Л. Олди «Одиссей, сын Лаэрта», по стилистике и замыслу явно наследующий Голосовкеру.)

Тут, конечно, сама собой напрашивается еще одна параллель. Но до 90-х Голосовкер не дожил.



1 <fantlab.ru/autor17681>.

2 Голосовкер Э. Я. Миф моей жизни. — «Вопросы философии», 1989, № 2.

3 Работы Митрофана Берингова есть в интернете и заслуживают того, чтобы с ними ознакомиться безотносительно к этой истории. Сохранилось, однако, немногое (часть холстов в войну употребили на пошив мешков из-под картошки) — см. заметки дальней родственницы художника <blanmange-k.livejournal.com/131245.html>.

4 И гадают. Работ, посвященных этому вопросу, довольно много (см., в частности: Угольников Ю. Происхождение Мастера. Как Михаил Афанасьевич беседовал с Яковом Эммануиловичем. — «Вопросы литературы», 2014, № 3), но однозначного вывода, кажется, так и нет.

5 Степени жизни Якова Голосовкера. Под редакцией М. Ю. Савельевой, Т. Д. Суходуб, Г. Е. Аляева. Киев, Издательский дом Дмитрия Бураго, 2020; Значительный раздел книги посвящен философским работам Я. Голосовкера, однако мы здесь остановимся только на тех материалах, которые имеют отношение к его литературному творчеству. Также в книгу вошли юношеские стихи Голосовкера и «киевские страницы» биографии (материалы М. Савельевой, Т. Суходуб).

6 Малахов В. А. «…Я остался бездетным». Жизнетворческий миф Я. Голосовкера. — В кн.: Степени жизни Якова Голосовкера, стр. 179 — 261.

7 Малахов В. А. «…Я остался бездетным», стр. 196.

8 Угольников Ю. А. «Сказания о титанах». Философские, библейские и биографические контексты. — В: Степени жизни Якова Голосовкера, стр. 149 — 176.

9 Там же, стр. 165.

10 Там же, стр. 153.

11 Примерно в то же время инклинг Роджер Ланселин Грин застенчиво пишет в своих «Скандинавских мифах» (Myths of the Norsemen: Retold from the Old Norse Poems and Tales, 1960), что, мол, Фрейя по очереди выходила замуж за каждого из четверых Брисингов.

12 Тот под действием волшебного зелья отрыгнул обратно братьев Зевса — Аида и Посейдона, вступивших с Зевсом в победоносный альянс.

13 Юрий Угольников, кстати, пишет об участи освобожденного Гераклом Прометея, который «оказывается не настоящим Прометеем — он не нужен: когда богоборческий порыв исчерпан, Прометей, в сонме прочих богов, фактически перестает существовать» (там же, стр. 157). Тут, наверное, имеет смысл вспомнить о блистательном романе Лайоша Мештерхази «Загадка Прометея» (1973), тоже задавшегося вопросом — а что, собственно, стало со старшим титаном после того, как его освободил Геракл?






 
Яндекс.Метрика