Андрей Василевский
ПЕРИОДИКА
Библиографические листки

ПЕРИОДИКА


«Горький», «Дружба народов», «Звезда», «Известия (IZ.RU)», «Культура», «Литературная газета», «MK.ru», «Неприкосновенный запас», «Палимпсест», «Правмир», «Ревизор.ru», «Современная литература», «Топос», «Урал», «Формаслов», «Colta.ru», «Prosodia», «Rara Avis», «Textura»


Евгений Абдуллаев. Год перечитывания. — «Дружба народов», 2021, № 1 <https://magazines.gorky.media/druzhba>.

Литературные итоги 2020 года. «Вообще, все больше хочется говорить и писать о таких книгах, которые не с пылу с жару. Именно с такой — небольшой — временной дистанции проступает „событийность” текста, его важность. Даже думаю, когда устану от „Литературного барометра”, удариться оземь и переформатироваться в рубрику „Букинист”, где можно было бы неспешно поговорить о таких „неновых” книгах. А то только успеваем ловить и пролистывать-почитывать „свеженькое” — а рядом лежат десятки недопонятых, недопрочитанных книг».

«При этом сама литература — как-то замедлилась, двинулась вспять, а где-то даже совершила полный оборот, вернувшись к началу десятилетия. Достаточно поглядеть на состав победителей самых крупных литературных премий. „Большая книга” — Иличевский, один из фаворитов нулевых, но в десятые фактически ничего не выпустивший. „Нацбест” — Елизаров, после „букероносного” „Библиотекаря” (2008) почти все десятые бывший в тени. „Московский счет” — Гронас, тоже почти полтора десятилетия молчавший. „Поэзия” — Гуголев, не то чтобы молчавший, но публиковавшийся в десятые несопоставимо меньше с началом нулевых. Ничего плохого, разумеется, в этом нет».


Николай Александров. Уединенное чтение в эпоху соцсетей. — «Дружба народов», 2021, № 2.

Литературные итоги 2020 года. «<…> Потому что это действительно выдающиеся издания, которые останутся с нами надолго. Итак. Издательство „Ладомир: Наука” выпустило в серии „Литературные памятники” „Декамерон” Джованни Боккаччо в трех томах в классическом переводе Александра Веселовского, но с восстановленными купюрами. Плюс к тому — примечания, комментарии, статьи — все как полагается. Чтение для локдауна — изумительное. И своевременное. Второе издание не менее замечательно — „Детские и домашние сказки” братьев Гримм в двух томах. Все это классика и хрестоматия, разумеется, но пока классика так издается, есть во что верить. Кроме того, в не менее знаменитом, чем „Литературные памятники”, „Литературном наследстве” (многие думают, что этот проект давно умер) вышел 112-й том в двух книгах. Это „История становления самосознающей души” Андрея Белого, подготовленная М. Одесским, М. Спивак, Х. Шталь. Эти книги стоит хотя бы подержать в руках, хотя бы посмотреть, полистать, даже если вы равнодушны к Андрею Белому и его безумным мистическим идеям. Здесь одни рисунки чего стоят. И это издание вполне сопоставимо с недавней литературоведческой сенсацией — комментарием Александра Долинина к „Дару” Владимира Набокова».

«И еще одна книга. Уж точно совсем безумная (то есть полностью соответствующая своему герою) — „Федор Дмитриев-Мамонов. Дворянин-философ. ‘Известия‘, рукописные книги, медали и ‘системы‘ с материалами к его биографии и комментариями Михаила Осокина”. Как ее можно не только прочесть, а читать (тысяча с лишним страниц), как ее можно было издать — не представляю. Сам факт ее выхода — уже чудо».


Дмитрий Бавильский. Безвозвратное деление. — «Дружба народов», 2021, № 1.

Литературные итоги 2020 года. «К примеру, „Путевой дневник” путешествия в Германию и в Италию Мишеля Монтеня вышел по-русски впервые, причем в двух разных переводах: „Лимбус пресс” издал вариант Леонида Ефимова, а „Красный пароход” — Натальи Мавлевич. А вот новые транскрипции статей и эссе Поля Валери пересобраны Марианной Таймановой в изящный сборник „Лимбус пресс”, исправляющий поэтические вольности предыдущих переводчиков. Не менее важен и второй вариант перевода романа Луиджи Пиранделло „Записки кинооператора”, девять лет назад запоротого произвольной редактурой издательства „Текст”. В декабре „Лимбус пресс” представил аутентичную версию Владимира Лукьянчука, и культурная справедливость, наконец, восторжествовала».

«Впрочем, как кажется, самым ожидаемым переводом этого года, по самым разным причинам, стал третий том эпопеи „В поисках утраченного времени” Марселя Пруста, отмеченный премией Андрея Белого. Его ведь Елена Баевская уже который год мужественно штурмует вслед Адриану Франковскому и Николаю Любимову. И не боится сравнений с выдающимися предшественниками. <…> И это, конечно, выдающийся труд, приблизиться к которому из переводов актуальной литературы, могут разве что Инна Стреблова и Ольга Дробот, занятые русским вариантом шеститомного прозаического цикла Уве Карла Кнаусгора „Моя борьба”».


Галина Беляева, Вадим Михайлин. Из Утопии в Аркадию: миграция голубей и голубятников в советском кино. — «Неприкосновенный запас», 2020, № 4 <https://magazines.gorky.media/nz>.

«Занимаясь социо-антропологическим анализом советского школьного кино, сложно не обратить внимания на комплекс повторяющихся деталей — предметных, сюжетных, пространственных и связанных с самохарактеристикой персонажей, — которые настойчиво выстраивались вокруг одних и тех же объектов, составлявших привычный бытовой фон жизни простого советского человека: аквариума и голубятни».

«<…> В „Друг мой, Колька!” голуби и голубятни расставляют для зрителя вполне конкретные смысловые акценты. Они приписаны к специфическому переходному пространству между человеческим жильем и открытым небом, тем самым автоматически превращаясь в своего рода порталы, связывающие между собой повседневность и свободу. Помимо этого, все без исключения голубятни здесь находятся в „частном секторе” — зоне деревянной застройки, уже окруженной со всех сторон многоэтажными советскими домами. Тем самым „голубиная свобода” деурбанизируется и демодернизируется, оказываясь совместима либо с идиллической консервативной утопией, либо с не менее консервативной утопией криминальной вольницы».

«С 1984 года, когда советский зритель увидел фильм Владимира Меньшова [«Любовь и голуби»], до 1986-го, когда был снят фильм Сергея Соловьева „Чужая белая и рябой”, прошли всего два года, но за это время успела начаться совершенно другая эпоха — как в жизни всей страны, так и в той экранной жизни, которую конструировали и предлагали зрителю все еще советские кинематографисты. Картина Сергея Соловьева — последний снятый в СССР художественный кинотекст, построенный на „голубиной” тематике, и он настолько радикально отличается от всех предшествующих фильмов, что требует отдельного обстоятельного разговора, на который здесь, к сожалению, уже не осталось места».


Владимир Березин. Победа тени. Писатель-пешеход Владимир Березин об одной пьесе Оскара Уайльда и величии BadComedian. — «Rara Avis», 2021, 1 февраля <http://rara-rara.ru>.

«То, что миллионы людей сейчас не только умеют читать, но и сами постоянно пишут тексты разной длины, от романов до заметок в социальных сетях, изменило институт чтения и традицию рефлексии на текст. Наградой, в том смысле, который вкладывал в это персонаж Уайльда, для профессионального рецензента становится ощущение равенства с автором, а то и превосходства над ним. При том давлении, которое создают на отдельного читателя миллиарды текстов, он просто лишен возможности проверить все суждения рецензента и полагается на его честность и свою интуицию».

«Но, более того, много лет назад Станислав Лем развивал такой жанр, как рецензии на несуществующие книги, и эти его тексты оказались жизнеспособнее многих книг, написанных на те же темы».

«Итак, на вопрос, что изменилось в нынешней ситуации по сравнению с опытами прошлого, нужно отвечать — стремительное увеличение количества текстов (и объектов искусства вообще), и редукция медленного чтения».


Дмитрий Воденников. Человек за Барто. Поэт Дмитрий Воденников — об авторе больших стихов для самых маленьких. — «Известия (IZ.RU)», 2021, на сайте — 17 февраля <https://iz.ru>.

«Говорят, Агния Барто в начале своего пути писала стихи в подражание Анны Ахматовой. <…> Так себе, наверное, были стихи. Но первое стихотворение, которое Барто написала в четыре года, когда болела, — по-моему, крутое (как все детские стихи, с такой небесной прививкой первобытной Елены Гуро или еще несуществующих обэриутов). „Девочка гуляла в зеленых лугах, ничего не знала о своих ногах”».

«Не уверен, что современные дети эти стихи знают, а зря: там вся хтонь и весь рассвет детского сознания, наш Эдгар По и наш просветленный короткий Уитмен, ранняя Ахматова и поздний Маяковский. „Зайку бросила хозяйка — / Под дождем остался зайка. / Со скамейки слезть не мог, / Весь до ниточки промок”. И все. Никакого хеппи-энда. Мишке повезло куда больше зайки: „Уронили мишку на пол, / Оторвали мишке лапу. / Все равно его не брошу, / Потому что он хороший”. Зайка — это из Ахматовой (Эдгара По). Мишка — уже из Маяковского (Уитмена)».


Никита Воробьев. Дилогия В. К. Арсеньева о Дерсу Узала: писательский метод и источники сюжета. — «Палимпсест», Нижний Новгород, 2020, № 4 <http://www.palimpsest.unn.ru>.

«Книги В. К. Арсеньева, в которых фигурирует Дерсу Узала, считаются едва ли не документальными по своему содержанию, однако это утверждение требует важных оговорок. Действительно, их фабулу составили реальные события, происходившие с автором и его спутниками во время экспедиций по Уссурийскому краю, а первоисточниками текстов книг послужили экспедиционные дневники, но в угоду художественной убедительности В. К. Арсеньев оставил за собой право менять хронологию отдельных эпизодов и переставлять их местами».

«Однако подобные манипуляции с исходным документальным материалом давались автору весьма непросто. Михаил Пришвин, в сергиево-посадском доме которого В. К. Арсеньев гостил осенью 1928 года, вспоминал: „Сам В. К. Арсеньев рассказывал мне, что он был совсем неумел в литературном деле, его затрудняло, например, событие одного года переносить в другой, и даже на мгновенье он становился в тупик, когда приходилось перенести что-нибудь в дневнике со среды в пятницу”».


«Время философов и поэтов прошло». Композитор и философ Владимир Мартынов — о книге-артефакте, последнем интересном поколении и культурном повороте. Текст: Сергей Уваров. — «Известия (IZ.RU)», 2021, на сайте — 20 февраля.

Говорит Владимир Мартынов: «Взаимодействовать с ними [диджеями] гораздо комфортнее, чем с любыми академическими композиторами. Мне с композиторами тяжело. Не знаю, о чем с ними говорить».

«Музыка не есть что-то раз и навсегда данное. В один период истории она может быть одним, в другой — другим. Сейчас она превратилась в продукт потребления, хотя когда-то была орудием духовного постижения Бытия».

«Недавно по телевизору услышал о том, что „Войну и мир” надо изъять из учебных программ, причем это говорили не какие-то хипстеры, а убеленные сединами филологи. Они объясняли: „Молодежь сейчас не может читать. Там очень длинные фразы, очень большой объем. Пусть вместо ‘Войны и мира‘ будет ‘Смерть Ивана Ильича‘, она покороче”. В музыке — то же самое. Мы не можем не только сделать что-то подобное симфониям Бетховена или Малера, но даже прослушать их адекватно. Там огромное количество меняющейся информации, и это надо переживать, следить за каждым моментом, не отвлекаясь. А наше клиповое мышление входит в смертельное противоречие с этой задачей. И когда я сам что-то сочиняю или пишу, то учитываю господство клипового мышления, у меня нет претензий на создание таких вещей, как симфонии Малера».


Алла Горбунова. «В будущее смотрю с ужасом и надеждой». Поэт и прозаик рассказала «МК» о разных понятиях абсурда. Текст: Александр Трегубов. — «Московский комсомолец (MK.RU)», 2021, на сайте — 12 февраля <http://www.mk.ru>.

«Очень многие вещи, которые другие люди зачастую считают ужасными, я считаю достойными благодарности. Бывает, что то, что нас мучает, то, что причиняет нам боль — оказывается нам во благо. Благо — это что-то большее, чем жизнь. А что касается этих моих рассказов — мне вообще трудно занять точку зрения, с которой то, что в них описывается, воспринимается как „ужасное”».

«Вообще же одно из моих первых детских впечатлений о поэзии — это песни, которые поет всякая нечисть: русалки, лешие, домовые. В те годы, когда я еще совсем не знала никаких поэтов, кроме детских и Пушкина, я любила отрывки стихов, которые мне попадались в сказках, например, какая-нибудь песня ведьмы или русалки. Мне нравились стихи-заклинания, ритмичные, темные, завораживающие. Они возникали совершенно неожиданно в прозаических текстах сказок. Они отзывались у меня в крови, как странное бормотание откуда-то из глубины веков, из сочленений костей, то, в чем звучит отголосок беззвучного крика природы. Что-то простое, дикое, темное, страстное и печальное, древнее, страшное, бросающее тебя прочь от всех выносимостей культуры — к самому сердцу мира. Я читала эти сказки с вкраплениями стихов на даче. Я была маленькая. Была гроза, скрипели доски, и сердце мира говорило со мной».


Гуманитарные итоги 2010 — 2020. Литературный критик десятилетия. Ответы Валерии Пустовой, Сергея Костырко, Василия Нацентова, Андрея Василевского, Ольги Балла, Владислава Толстова, Ольги Бугославской, Юрия Угольникова, Олега Демидова, Сергея Оробия. — «Textura», 2021, 27 февраля <http://textura.club>.

Говорит Ольга Балла: «Но если уж выбирать, то наиболее важных для меня авторов, работающих (в числе прочего и) в критике, двое: Дмитрий Бавильский и Александр Чанцев. Оба они интересны не только глубиной и нетривиальностью мышления (не говоря уже о чрезвычайно высокой продуктивности: последний как раз в обсуждаемое десятилетие издал две книги критики, одна толще другой: „Когда рыбы встречают птиц” и „Ижицы на сюртуке из снов” — каждая как раз за пятилетие), но и широким охватом внимания, — оба отслеживают новейшие явления не только в литературе, но и в окрестных искусствах и культурных областях: Бавильский — в музыке, изобразительных искусствах, искусствоведении, теории литературы, истории культуры, Чанцев — в музыке, кино, философии, — и, соответственно, видят литературу в больших контекстах — синхронных и диахронных, как часть общекультурного движения. Ну и, наконец, обоих люблю просто за стиль и интонацию, за тип взгляда, за индивидуальность. Именно их в ушедшем десятилетии — и не только в нем — мне было читать интереснее всего; их тексты больше всего давали и дают мне для собственного моего не только профессионального, но человеческого развития».

Говорит Юрий Угольников: «На самом деле в это десятилетие работало сразу несколько очень хороших критиков, но если надо сказать только об одном, то, пожалуй, мне бы хотелось отметить Игоря Гулина (вообще именно критики примерно моего поколения мне и кажутся одними из наиболее интересных пишущих сейчас). Поскольку Гулин пишет для приложения газеты „Коммерсант”, он обращается к широкой аудитории (нельзя назвать ее массовой, но все же). При этом часто пишет о книгах трудных, требующих усилия для понимания. Кратко о трудном — не самая тривиальная задача, которую он раз за разом выполняет».


Владислав Дегтярев. Память и забвение руин. — «Неприкосновенный запас», 2020, № 4.

«Можно обойтись и без мотива течения времени, достаточно представить некое расстояние (дистанцию, зазор), отделяющее созерцателя от созерцаемого. Как нам представляется, меланхолия как раз и основана на ощущении непреодолимой дистанции, лежащей между нами и объектом нашего желания. Поэтому нам не остается ничего другого, как эстетизировать эту дистанцию или размышлять о ней. Ностальгия, напротив, не желает мириться с утратой и стремится воссоздать утраченное так, словно никакой травмы расставания не было, словно утраченное все время было с нами. И если вернуться к нашим руинам, то в них мы видим как раз высшее проявление дистанции (то есть меланхолии): руина представляет собой нечто, принципиально невосполнимое до состояния целого и именно потому интересное…»

«Так, сложившиеся в культуре за многие века образы Афин и Иерусалима намного больше и значительнее (а может быть, и просто интереснее), чем их реальные каменные тела. Более того — их присутствие в культурной памяти не зависит от сохранности их физических тел. В конце концов, когда мы говорим, что в каком-то месте каждый камень помнит кого-то, значимого для нас, мы имеем в виду не немые и бесчувственные камни, а самих себя. Поэтому мы вполне можем вообразить руины Лондона или Петербурга и соотнести их с тем, что искусство и литература будут знать об этих местах, скажем, через тысячу лет. Если, конечно, цивилизация сохранится, в чем сейчас, как и в позапрошлом веке, уверены далеко не все».

См. также: Владислав Дегтярев, «Стеклянная руина» — «Новый мир», 2019, № 11; «Железная дорога и абстракция» — «Новый мир», 2020, № 4.


За что мы любим Михаила Гаспарова. Интервью с филологом Николаем Гринцером. Текст: Юрий Куликов. — «Горький», 2021, 15 февраля <https://gorky.media>.

В связи с выходом первого тома собрания сочинений Гаспарова говорит Николай Гринцер: «Конец прошлого века — совершенно уникальный период, когда светочи гуманитарной науки были одновременно и „властителями дум” более широкого круга людей. Начиная с 1960-х годов люди, занимавшиеся гуманитаристикой, стали оказывать влияние на общественный климат в целом. Это был период, когда лекции Сергея Сергеевича Аверинцева собирали огромные залы и когда книги того же Мелетинского покупали люди, не имевшие никакого понятия о поэтике мифа или сравнительной фольклористике. Отчасти это объяснялось тем, что занятие гуманитарными науками воспринималось как некоторая форма глубокой фронды. Надо сказать, с одной стороны, Михаил Леонович всегда стоял немного в стороне от подобных тенденций — во многом демонстративно, поскольку он вообще, на мой взгляд, был человеком, сознательно создававшим свой образ. <…> Он долго культивировал образ «человека в футляре», которым на самом деле совершенно не являлся. На всех заседаниях Гаспаров сидел в стороне и, условно говоря, считал размеры стихов».

«Он неоднократно, в том числе и при мне, говорил: „Я не филолог-классик, я переводчик”. Надо, правда, понимать: чтобы перевести любой греческий или латинский текст, надо быть очень хорошим филологом-классиком. Перевод не в буквальном смысле, а как понимание текста — это и есть главная цель нашей дисциплины. Мы всегда переводим, даже когда просто пишем статьи, переводим с мертвого языка на живой. В то же время Михаил Леонович был человеком, замечательно чувствовавшим слово и жанр, в котором он выступает. С этой точки зрения противопоставление академического и неакадемического для него было актуальным, потому что разные тексты пишутся по-разному. Мне кажется, что жанр, в котором он достиг совершенства, это как раз нечто соединяющее и то, и другое — его предисловия и послесловия к переводам».

«То, что „Занимательная Греция” стоит в начале собрания сочинений, абсолютно правильно, потому что эта книжка — в каком-то смысле квинтэссенция гаспаровского подхода к античности».


Сергей Иванников. Белый единорог существует. Будущее и новые повседневные вызовы для русского традиционализма. — «Топос», 2021, 19 февраля <http://www.topos.ru>.

«Первая, очевидная новация, сопутствующая такой, глобальной виртуализации восприятия, связана с переносом центра восприятия мира в сферу воображаемого. <…> В такой реальности подлинно существующими будут не обычные городские улицы, производственные центры и даже — не финансовые потоки, а сказочные, фэнтезийные персонажи и не менее ирреальные ландшафты. И если все, что является объектом переживания, в сознании личности существует, а с самим этим концептом сложно полемизировать, то драконы, гарпии, наги, мантикоры, грифоны, тролли и эльфы становятся частью мира и сферы коммуникаций. Если белый единорог, пришедший к нам из древних легенд и сказок, непосредственно воспринимается, и его образ оказывается более ярким, чем контуры соседнего дома, то в момент восприятия белый единорог существует».

«Историческому субъекту комфортно лишь в той эпохе, частью которой он является. Соответственно, и те элементы культурного наследия, которые мы стремимся передать по наследству, обречены на свободное плавание, не подчиняющееся тем правилам, в соответствии с которыми оно начиналось. И в грядущем это культурное наследие неизбежно получит формы и значения, с которыми современность не смогла бы согласиться. Но особенность исторической преемственности в том, что каждая новая эпоха устанавливает связи с прошлым таким способом, который в прошлом не был предусмотрен. Соответственно, с точки зрения будущего ценность настоящего совсем не в том, в чем ее усматривает само настоящее. В горизонте грядущего прошлое сохраняется, лишь отказываясь от себя самого».

«Визуальный опыт современности по сравнению с опытом будущей дополненной реальности примитивен и беден. И не стоит ли пожалеть современность из-за того, что это фееричное будущее ей недоступно? — Однозначный ответ: нет».


Игорь Караулов. Юрий Кузнецов — звезда русского киберпанка. — «Современная литература», 2021, 11 февраля <https://sovlit.ru>.

«Иосиф Бродский и Юрий Кузнецов — погодки. В прошлом году мы дружно отметили 80 лет со дня рождения Бродского: начали загодя, продолжали долго. Теперь пришла пора чествовать Кузнецова, который родился 80 лет назад, 11 февраля 1941 года, но фанфар не слышно. Есть какое-то шевеление в одном из углов литературной жизни, но воспоминание об этом поэте всенародным делом не стало».

«В результате в последние годы я наблюдаю, что и на патриотическом поле Бродский теснит Кузнецова. Складывается его новая репутация как поэта-государственника, имперского поэта. Дело зашло так далеко, что на Бродского стали нападать отдельные либералы, такие как Дмитрий Быков. Словом, Бродский из нишевого интеллигентского автора стал поэтом поистине всенародным. Я могу объяснить это тем, что у Бродского есть, помимо других достоинств, удивительный талант быть нужным, уместным в самых различных ситуациях и по самым различным поводам. Как к нему ни относись, а без его стихов обойтись нельзя».

«Правда, мне часто приходилось цитировать его [Кузнецова] строки „И улыбка познанья играла / На счастливом лице дурака”. Их и в самом деле знают все, но этот текст, хоть и хорош, не очень характерен для Кузнецова. А что еще знают? „Я пил из черепа отца” — но лишь как пример стихотворного эпатажа. Однако эпатаж тут лишь кажущийся; первая строка может шокировать лишь в отрыве от контекста.


Я пил из черепа отца

За правду на земле,

За сказку русского лица

И верный путь во мгле.


Вставали солнце и луна

И чокались со мной.

И повторял я имена,

Забытые землей.


Между прочим, это стихотворение могла бы написать Эмили Дикинсон — это ее размер и ее тема:


And so, as Kinsmen, met a Night —

We talked between the Rooms —

Untill the Moss had reached our lips —

And covered up — our names


Но что-то подобное мог бы написать и Виталий Пуханов, который мне кажется наиболее естественным продолжателем поэтики Юрия Кузнецова в наше время».


Кирилл Кобрин. Второй китайский дневник. Из будущей книги «На пути к изоляции. Дневник предвирусных лет, 2018 — февраль 2020 года». — «Дружба народов», 2021, № 2.

«19 сентября 2018, Чэнду, провинция Сычуань. <…> Итак, я все ищу здесь [в Китае] чистое прекрасное, не потому что эстет, а потому что всякая иная концепция Красоты для меня здесь закрыта. По сути, я и есть тот самый древний китайский поэт, который видит „просто реку” или „просто дерево”, или „просто гору” безо всякого там марксизма или экзистенциализма со структурализмом. Можно тут же обвинить меня в намеренном вранье, ибо какой-нибудь Ду Фу или Ли Бо, как и прочие почтенные древние поэты, ничего „просто так” не видели и — особенно — не говорили, а использовали жестко определенную систему образов и слов, шаг вправо, шаг влево — расстрел из луков императорской гвардии. Согласен. Но идея той самой традиции, в рамках которой трудились названные и не названные выше поэты, она же исходила из того, что природные объекты, наблюдаемые стихотворцем, в одиночестве осушившим не одну чашу рисового вина в павильоне у реки, есть аллегории (нет, слово тут не очень подходит, оно западное, ну как в китайском контексте отличить аллегорию от символа, скажем?), так вот, они все есть знаки. Знаки незыблемого порядка вещей, который поэт должен знать и изображать, используя определенный запас каллиграфических знаков. Но знаки же, помимо того, что они „знаки чего-то”, они и сами по себе являются отдельными вещами. Просто вещами. В китайском — просто иероглифами. В моем случае — тоже своего рода иероглифами, но непостижимого значения».


Владимир Козлов. Милосердный маньерист Виталий Пуханов. — «Prosodia» (Медиа о поэзии), 2021, на сайте — 18 февраля <https://prosodia.ru>.

«Сдвоенный персонаж Пуханова не стремится занять позицию судии — он идиот в силу того, что во всем видит созидательный смысл, поскольку, как мы постепенно убеждаемся, сам является его порождением. Так появляется в этой книге сюжет о милосердии и гуманизме, какими они оказываются возможны в изображаемом мире и изображаемом сознании. Понятие ценностного сдвига тут приобретает дополнительное значение бесчеловечных корректив в идеи высокой морали».

«Рефлексия о том, в каком виде возможна сегодня поэзия, по сути, начинается с самого жанра, который понадобилось изобретать. Нам предложено жанровое основание, в котором очень мало поэтического, плохопись является его наиболее наглядной составляющей — форма не менее маргинальна, чем персонаж — этот мальчик для битья и самобитья, который через готовность к ним и даже через вызывание огня на себя нас всех переживет. Выбор этой антиэстетической формы, как бы лишающей поэтическое высказывание статуса привилегированного, — уже жест недоверия к сложившимся ценностям поэзии, неуверенности в них».

«Примечательно, что фигура Пуханова будет обретать свою значимость в зависимости от того, с какой стороны переходной эпохи мы на нее смотрим. Для тех, кто остался в предыдущей, он в каком-то смысле надругался почти над всеми большими нарративами, почти над всем, что досталось от великих. Для тех, кто внутри, он поэт, который показал на себе самый роскошный букет болезней своего времени. Для тех, кто уже в будущем, он, возможно, поэт, который умудрился сказать нечто очень серьезное в самых непригодных для этого обстоятельствах».


Владимир Козлов. Поэзия как путь преображений, или Чем измеряется успех в поэзии. — «Prosodia» (Медиа о поэзии), 2021, на сайте — 13 февраля <https://prosodia.ru>.

«Смертельная обида художника на мир — это обида человека, жаждущего привилегий, считающего себя не только достойным их, но и более достойным, чем многие, — и тем обиднее, что привилегий на него не хватило. Какую бы форму социального функционирования поэзии мы ни взяли, она всегда будет тянуть за собой вот этот шлейф ожиданий и разочарований, основанных на глубоко устаревшей и порочной в своей природе парадигме мышления, в которой именно полученная привилегия получает статус главного результата творчества, главной награды за творчество, а ее отсутствие становится предлогом и оправданием депрессий и самых разнообразных вариантов последовательного саморазрушения. Это такие силки, в которые легко попадает сознание, не избавившееся вовремя от нескольких стереотипов. Но виноватой при этом легко оказывается поэзия, которая, несмотря на то, что „никому не нужна”, продолжает тянуть жизненные силы из и без того уже ослабленного субъекта».


Алексей Коровашко. Контрабандное чернокнижие для пионеров и октябрят. — «Палимпсест», Нижний Новгород, 2020, № 4 <http://www.palimpsest.unn.ru>.

«Одной из форм бытования заговоров в поэзии и прозе Нового времени можно считать „встраивание” в пространство художественного текста традиционных заговорных локусов, стягивающих к себе нити эпического или лирического повествования. Чаще всего эти заговорные локусы фигурируют в качестве „незамаскированных”, прямо названных топонимов, как, например, в пушкинской „Сказке о царе Салтане”, где суда плывут „мимо острова Буяна”; в „солдатской легенде” А. В. Амфитеатрова „Наполеондер”, где Наполеон Бонапарт пасет гусей на Буян-острове посреди океана; или в повести Е. Замятина „Алатырь”, где вокруг сакрального центра заговорного мира вырастает целый город. Но куда больший интерес, по нашему мнению, представляют произведения, в которых заговорные топонимы покрыты своеобразным словесным камуфляжем, затрудняющим их безоговорочное и однозначное распознавание. Одним из образцов такого имплицитного заговорного присутствия можно считать философскую сказку Аркадия Гайдара „Горячий камень”, написанную весной 1941 года и опубликованную уже во время войны, в августовском и сентябрьском номерах детского журнала „Мурзилка”».

«Таким образом, Гайдар изначально устраняет из художественной картины мира своего рассказа такую категорию, как бессмертие, сопровождая этот отрицательный жест выдергиванием „спиц” из колеса циклического времени: все, на что могут рассчитывать его герои, сводится к ущербному и неполноценному варианту времени сакрального, которое в данном случае может быть возобновлено посредством определенного ритуала только один раз (для людей архаических традиционных культур сакральное время религиозных праздников и ритуалов допускает, как известно, бесчисленное количество „подзаводов”). Но и эта однократная регенерация существования, дарующая человеку не вечную жизнь, а всего только „бонусную” отсрочку неизбежной смерти, героями „Горячего камня” решительно отвергается. Ей они предпочитают героическое линейное время, единственный смысл и оправдание которого заключаются в служении людям и некоему общему — совсем не федоровскому — делу».


Виктор Куллэ. Уроки Бродского. — «Литературная газета», 2021, № 5, 3 февраля <http://www.lgz.ru>.

«Сам факт присутствия в нашей словесности фигуры подобного масштаба личности был непереносим для ставшего тотальным в 90-х шабаша постмодерна. Достаточно предсказуемы эстетические претензии к Бродскому представителей иных поэтических школ (ну, или их наследников): от традиционалистов-„почвенников” до концептуалистов, беззастенчиво эксплуатирующих открытия „лианозовцев” и „филологической школы”. Это продолжение давнего спора о путях развития отечественной словесности. К слову: доводилось обсуждать привнесенное им в нашу поэзию с такими корифеями альтернативных авангардных практик, как Геннадий Айги, Всеволод Некрасов, Генрих Сапгир, Михаил Еремин, Станислав Красовицкий... Каждый, обладая собственным, оригинальным и независимым голосом, относился к Бродскому с огромным уважением. А вот с корабля современности повадились сбрасывать аккурат те, чьи голоса попросту не состоялись бы без его просодических, версификационных находок, того „нового звука”, который Иосиф Александрович в нашей поэзии утвердил».


Константин Львов, Андрей Устинов. «Бедность — неразлучная сестра». Жизнь и смерть Ивана Болдырева/Шкотта. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 2 <http://zvezdaspb.ru>.

«Среди писателей-эмигрантов так называемой первой волны или „недавних ‘советских’ юношей” (определение Осоргина) можно вспомнить нескольких „авторов одной книги”. Например, М. Агеева, таинственного автора „Романа с кокаином”, чья личность стала предметом большой дискуссии после первой же републикации произведения в СССР в рижском журнале „Родник” (1989, №№ 6 — 11; публикация Дмитрия Волчека). Лишь через несколько лет Марина Сорокина и Габриэль Суперфин установили, что под этим псевдонимом выступил Марк Леви. Или Виктора Емельянова, написавшего как бы от имени пса роман „Свидание Джима” (1936 — 1939). „Автором одной книги” остался и Болдырев/Шкотт. Причины заключались в самих условиях эмигрантской жизни, где материальные трудности удивительным образом сочетались с косностью старших коллег по литературному цеху; при этом не очень ясно, какой из этих факторов оказал преимущественное влияние в той или иной отдельно взятой биографии. Так, для Бориса Буткевича, которому не удалось выпустить даже одну книгу, несмотря на публикацию пронзительного рассказа „О любви к жизни” в парижском журнале „Новый дом”, эти причины оказались в равной мере роковыми: не дождавшись содействия из столицы русской эмиграции, он умер от голода в Марселе».


Артемий Магун. «Новая этика» — это не про культурность, а про «новую моральную аллергию», которая пришла к нам из США. Текст: Тихон Сысоев. — «Культура», 2021, № 1, 28 января: на сайте газеты — 26 февраля <https://portal-kultura.ru>.

Говорит философ, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Артемий Магун: «Культура, конечно, связана с этикой, но все же это не одно и то же. Само понятие не очень удачное, этикой в философии называется система рациональных рассуждений о добре и зле — проще говоря, о том, как человеку выбирать правильную стратегию поведения, чтобы достичь высшего блага, познать его в самом себе. А „новая этика” о другом. О том, что на пути к счастью нам встречаются еще какие-то люди, которые нам мешают, или, наоборот, мы мешаем им».

«Как уже сказано, „новую этику” правильнее называть новой моральной чувствительностью. И она была бы оправданна, если бы находилась на уровне этикета, как атрибут культурного человека. Речь идет, по сути, о новых стандартах вежливости и критериях невежливости, возникают новые коды. <…> Этикет — это условности, которыми тебе просто нужно уметь оперировать. Нарушение этикета — не преступление. Более того, он постоянно меняется в зависимости от того, в каком обществе ты находишься. Но когда этикет превращается в этику, его предписания тяготеют к абсолюту».

«Нужно учиться блокировать массовую моральную панику, потому что она попросту вредна».

«Культурный человек — это человек ритуальный, человек вежливый. <…> И я, как старые гуманисты, считаю, что это новая задача и даже императив — выстраивание новых ритуалов и обучение вежливости».


Елена Невзглядова. Чехов и «общая идея». — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 2.

«Что касается „общей идеи” (мировоззрения), то она — не что иное, как внутреннее индивидуальное ощущение. Какую идею хотел закрепить за писателем Шестов? В конце XIX века, когда жил и писал Чехов, были в ходу социальные идеи всеобщего счастья и благоденствия».

«Шестов полагал, что Чехов находится в плену Необходимости. Это не совсем так. Лиризм чеховской прозы как будто противится необходимости, предполагает какие-то другие области если не знания, то, во всяком случае, воображения. В сущности, это противоречие похоже на те колебания между Афинами и Иерусалимом, которые были свойственны экзистенциальной мысли Шестова. И есть мнение, на которое я с удовольствием сошлюсь, что Шестов не столько осуждает Чехова, сколько разбирается в занимавшей его самого проблеме».

«Нет места идее в чеховских рассказах, он сам как Высший Судия смотрит на жизнь и создает мир, в котором нет справедливости, но есть особенная, грустная и таинственная поэзия».


«Ненасильственная сила». Поэт Ольга Седакова — о жизни, друзьях и стихах. Текст: Мария Божович. — «Правмир», 2021, 8 февраля <http://www.pravmir.ru>.

Говорит Ольга Седакова: «Вы знаете, я никогда не оказываюсь на месте адресата собственных стихов. А только на этом месте понятно, что они делают, что сообщают. <…> Единственная возможность для меня оказаться на месте адресата, на месте того, кто эти стихи воспринимает, — это когда я слышу их в чужом исполнении, в музыке. Когда я слышу, как эти стихи звучат с музыкой Александра Вустина или Валентина Сильвестрова, вот тогда я оказываюсь там, куда эти слова идут: на месте слушателя, читателя. И тогда — признаюсь — они меня поражают. Чем? Ну, скажем так: ненасильственной силой. Я бы не назвала эту силу тихой, ничуть: скорее беззвучной, как излучение. В мире, где так много насилия и так мало силы, это очень удивляет».

«Я не люблю стоицизма. Очень не люблю. Конечно, я имею в виду не греческий стоицизм, не стоицизм Сенеки и Аврелия, а то, что теперь этим словом называют. Своего рода героическое безочарование. Такое общее настроение: все, дескать, безнадежно, бедно, мелко, смертно, но мы вытерпим, ведь это фатально. Раз уж по-другому не бывает. Но я полагаю: по-другому бывает. И не только бывает, но и есть. Когда я встречаю „стоическую” позу, я чувствую, как будто во мне кровь створаживается».


Владимир Новиков. «Поэзия нуждается в демократизации!» Текст: Елена Сафронова. — «Ревизор.ru», 2021, 17 февраля <https://www.rewizor.ru>.

«Бесплодными обернулись попытки критиков каким-то образом вписать Асадова в контекст высокой поэзии, найти у него „удачные” стихотворения или хотя бы строки. Это не поэзия в принятом смысле слова, это другая коммуникативная система. Честнее и точнее всего ее можно назвать внеэстетической поэзией. Стоит разобраться в специфике асадовского читателя (как и читателя его последовательниц на ниве внеэстетической поэзии (Ах Астахова, Сола Монова и др.)). Чужой и чуждый опыт может оказаться эвристически полезным».

«В начале наступившего столетия Ольга Львовна Кулагина работала в Большой Российской Энциклопедии, и по ее заказу я писал статью о Белле Ахмадулиной. И я спросил ее: не будет ли статьи об Асадове? Мне ответили, что пока нет, но можно включить. Но я отказался от своего же предложения, потому что у меня не было метаязыка для написания такого текста».

«Это стихи, которые апеллируют не к разуму и не к эстетическому чувству, а к земным эмоциям и чувствам».


От Высоцкого к Гильгамешу. Научная биография шумеролога Владимира Емельянова. Текст: Сергей Чегра. — «Горький», 2021, 4 февраля <https://gorky.media>.

Говорит Владимир Емельянов: «У меня написана книга „Древняя Месопотамия в русской литературе”. Я собрал все тексты, от древнерусской литературы до литературы начала XXI века, на тему Ассирии, Вавилона, шумеров — их сюжетов и образов. Получился довольно увесистый том — 700 страниц, — где большую часть занимают исследования, меньшую — антология. Оказалось, что каждая эпоха русской истории использовала образы Ассирии и Вавилона для своих собственных идеологических целей. У меня получилась не столько филологическая книга, сколько культурологическая. Этой темой меня зарядил в 2002 году В. Н. Топоров. Мне очень помогли многие крупные филологи-русисты, они снабжали редкими материалами, например тем, что издавалось в русской эмиграции в Харбине, о чем я знать не мог. Моя работа продолжалась в общей сложности 14 лет, это был колоссальный опыт по трансисторическому соединению двух культур — месопотамской и русской, — которые в лицо никогда друг друга не видели, но которые вступили в диалог, сперва через разные культуры-посредники, а потом и непосредственно — когда русские поэты и писатели стали читать ассириологов. Книгу сейчас рецензируют двое моих коллег, и я очень надеюсь, что к концу года она выйдет».


Профессор Майя Кучерская объяснила, почему современники не понимали Лескова. Его герои жили по иным законам. Текст: Александр Трегубов. — «Московский комсомолец (MK.RU)», 2021, на сайте — 15 февраля <http://www.mk.ru>.

Говорит Майя Кучерская: «Он их подслушивал и записывал в записную книжечку. Много книжечек, у него их было несколько. Некоторые сохранились, открываем и видим: „пиликан — скрипач, все пиликает”, „смотритель — зритель”, не кидай удочку на чужую будочку. И моя любимая: „не сумела ты, сорока, ясна сокола держать!” Но в „Левше” он почти все слова сам придумал, понимая механизм этих новообразований. Так и появились мелкоскоп, укушетка, двухсестная карета, междоусобные разговоры. Лесков по складу своему был коллекционером, собирателем. Я даже не уверена, что он думал о художественном эффекте, когда все эти словечки собирал или придумывал. Он просто ими любовался. Густо-густо инкрустировал их в свои тексты и глазами сверкал: ах, как у меня получился! Вот так Николай Семенов сын!»

«При первой публикации [«Левши»] он написал маленькое предисловие, в котором сообщал, что излагает старинную легенду, записанную со слов одного старого оружейника из Сетрорецка. Лескову поверили, а так как в целом критика его недолюбливала, многие с удовольствием стали отмечать, что это „Сказ о тульском косом левше” — произведение несамостоятельное, пересказывающее известную легенду. Тогда Лесков рассердился и написал опровержение, в котором объяснил, что историю про русских мастеров, подковавших стальную блоху, сочинил. Но выросла эта история из реальной поговорки — „туляки блоху подковали”».


Александр Проханов. «Мы уже живем в Пятой империи». О России, русской мечте, русской литературе и русской истории. Беседу вел Григорий Саркисов. — «Литературная газета», 2021, № 8, 24 февраля; окончание беседы — № 9, 3 марта.

«Скорее всего, он [Солженицын] русский патриотический либерал, или, если хотите, патриот-либерал. Многое роднит его с Ильиным. Это как раз тот тип русского мыслителя, который родился из русского земства. Он напитан русской культурой, русской традицией, окреп в испытаниях революции и послереволюционного времени, сложился в нечто важное, существенное и очень малоприсутствующее в обществе, и потому Солженицыных в России много не возникло. Да, были „шестидесятники”, — но это, скорее, „люди Трифонова”, они занимались социальным, а не национальным. Солженицын занимался и социальным, и национальным. В душе он — глубоко русский человек, выброшенный из русского контекста. А ХХ век был русским веком, при всем том, что камуфлировался, маскировался под советское и идеологическое. Солженицын вырос из советского — и остался русским. Это и обрекало его на идеологическое, а может, и на психологическое одиночество. Его мученичество и жертвенность, а с другой стороны, его пафос, гордыня и честолюбие, иногда доходившие до чего-то истерического, — это все результат его странности и его одиночества. Солженицына подхватили и начали его лепить да кроить по своему усмотрению либералы, патриоты и даже ненавидящие его коммунисты. Но все они промахивались. Ядро Солженицына — в земстве, а не в революции, и даже не в декабристах или либералах-западниках вроде Чаадаева. Он вырос из русского земства. Конечно, это трагическая фигура. ХХ век вообще — трагический, в нем не оставалось „нетрагических” людей. И в этом смысле Солженицын трагичен, но не более и не менее, чем многие из нас, — и те, кто выжил, и те, кто погиб».


Евгений Прощин. Поэтические воззрения стихотворцев на пандемию: взгляды из России, Казахстана и Швейцарии. — «Палимпсест», Нижний Новгород, 2020, № 3 <http://www.palimpsest.unn.ru>.

Внутри статьи приводятся тексты трех коротких эссе — Льва Оборина, Павла Банникова и Сергея Завьялова. «Конечно, защитные механизмы и в этих случаях продолжали работать: великие оледенения человек переживал, не зная, что он житель не конкретной пещеры, но абстрактной планеты, которая почему-то начала охлаждаться (как далеко это охлаждение зайдет?), великие эпидемии (как Черная Смерть XIV века) косили людей, оберегаемых и спасаемых лишь целительной ладонью непонимания происходящего и ребяческой уверенности в то, что его в итоге „простят”. Вполне реальную атомную катастрофу гнала из вполне рационального сознания полувековой давности вера в мудрых диктаторов, демократию или невидимые руки рынка. И сегодня вряд ли смехотворное самомнение современного общества трезвее в оценке происходящего на планете, сокрушаемой потеплением и запустившимися вирусными мутациями: оно по-детски верит, что стоит ему начать „хорошо себя вести” (не ездить в автомобилях, не есть мясо, не пользоваться аэрозолями, не целовать друг друга и не пожимать друг другу руки), как его немедленно „поощрят” хорошей погодой и крепким здоровьем. Из сказанного вытекает, что единственная проблема, адекватная ситуации катастрофы (а такова ли ситуация, сможет прояснить лишь будущее), — проблема отчаяния» (Сергей Завьялов).


Валерия Пустовая. «От обреченности к творению смысла». — «Дружба народов», 2021, № 1.

Литературные итоги 2020 года. «Реальную магию вытаскивает из-под завалов магического реализма Ирина Богатырева в романе „Белая Согра”. В романе много традиционных ключей — подкатов к волшебным верованиям северной деревни, — но ни один не отопрет. Не получится прочитать весь роман ни как подростковую повесть о городской девочке на природе, ни как терапевтическую притчу об исцелении бабушкиной любовью, ни как хоррор о войне ведьм, ни как фольклорную экспедицию в края, где язык завораживает, как пейзаж, а пейзажи говорят прямее слов. Все это есть в романе — но ценнее мерцание смыслов, последнее непонимание, которое и выступает оберегом фольклорной памяти. Роман построен на двойном зрении, благодаря которому так до конца и не ясно, был ли мальчик, была ли ведьма, лечит ли заговоренная травина и правда ли никогда не покидают нас ушедшие со света родные».

См.: Ирина Богатырева, «Согра» — «Новый мир», 2020, № 4, 5.


Павел Рыбкин. Юрий Кузнецов: Поэзия — та же добыча трансформия. — «Prosodia» (Медиа о поэзии), 2021, на сайте — 11 февраля <https://prosodia.ru>.

«Кузнецов прошелся критическим катком по всей русской поэзии».

«Беда, однако, не в том, что Кузнецов судил превратно о признанных авторах и приближал к себе подражателей и подхалимов. Главное, что он делал это один, сам по себе, от собственного лица, не позаботившись о собственной поэтической родословной. И потом, если бы репутационные риски Кузнецов реализовал только в критических высказываниях и личных беседах, было бы не так страшно. Однако некоторые свои взгляды он изложил в стихах».

«Вскочить на гребень патриотической волны у поэта, однако, тоже не было шансов. Во-первых, потому, что у него, советского человека до мозга костей, без труда можно найти совершенно антисоветские тексты (даже в книге „После вечного боя” они есть: достаточно назвать „Захоронение в кремлевской стене”, где ячейки с номенклатурным прахом вытесняют исторические кирпичи). Во-вторых, потому, что после перестройки у Кузнецова обесценились все его прежние, вовремя не вложенные в машину или жилье, сбережения, и он буквально впал в нищету, даже торговал на улице собственными поэтическими сборниками. Это крайне неэстетично, а теперь и патриоты требуют эстетики. В общем, пояснять, почему Кузнецов выпал из поля зрения читателей и исследователей, больше нет смысла. Осталось разобраться, почему его все-таки нужно в это поле вернуть».

«„Небритый русский в раю” — это уже вообще целая национальная мифология, никаких слов не хватит».


Алексей Саломатин. Корона без царя. — «Дружба народов», 2021, № 2.

Литературные итоги 2020 года. «Что же до литературных впечатлений, то одно из самых сильных в этом году произвел на меня роман, увидевший свет без малого тридцать лет назад. С одной стороны, можно посетовать на свою нерасторопность, с другой — не бояться спойлеров в разговоре. Роман адыгейского писателя Юнуса Чуяко „Сказание о Железном Волке”, вышедший по-русски в 1993-м в Майкопе, а в 1994-м — в „Роман-газете”, начинается как своеобразный гибрид „Сандро из Чегема” и „Прощания с Матерой” (предисловие к русскому изданию, кстати, написал Валентин Распутин). Уже насквозь городской студент, от лица которого ведется повествование, возвращается в родной аул накануне грандиозного расселения и затопления обжитых земель, чтобы пролить свет на древнюю тайну, лежащую в основе вражды двух родов, к одному из которых он принадлежит. Сразу же он сталкивается с угрозой — подсунутая ему в карман записка „Будешь копать два скелета — найдут два трупа” обещает детективную интригу, основная линия стремительно обрастает вставными историями, флэшбэками и легендами, перемежается отчетами русских офицеров XIX века, участвовавших в кавказских походах… А потом с читателем заводит разговор сам автор, попутно сообщая, что протагонист, глазами которого мы привыкли смотреть на события, — его добрый знакомый (это даже не „Евгений Онегин”, а „Год смерти Рикардо Рейса” какой-то — нет, я не перечитывал в этом году Сарамаго), и слегка приподнимая завесу над дальнейшими событиями, для рассказа о которых вновь предоставляет слово герою…»


Екатерина Симонова. «Жить в настоящем всегда комфортнее всего». Текст: Борис Кутенков. — «Формаслов», 2021, 15 февраля <https://formasloff.ru>.

«Я из тех, кто внимательно читает современников, но не любит, чтобы об этом знали. <…> Да и вообще я тихо считаю, что хороший/ая автор/ка — это тот/та, кто удачно тащит из чужих текстов то, что ему нужно, умея при этом превратить чужое украденное в свое особенное личное. Как именно повлияло на меня прочитанное? Не могу сказать. Мне кажется, это работа критиков, а не самих авторов — объяснять глубинные течения текстов и искать общее с другими».

«Литературное сообщество, как и любое сообщество — очень запутанная система связей, знакомств и вечных разговоров „о”. Обсудить своих коллег, точнее, высказать свое мнение о них и о том, что происходит в их жизни, головах и Фейсбуке — это же все равно что обсудить с подругой и/или домашними, что там эти странные соседи сверху опять полночи таскали по полу, когда всем нормальным людям (то есть нам) нужно спать, потому что завтра на работу? Это не хорошо и не плохо — это обычный человеческий фактор, который изъять из уравнения просто технически невозможно (заметила, что уже в очередной раз пишу эту фразу про физически/технически невозможно — вот она, суровая проза жизни)».


Слово и культура. На вопросы рубрики отвечают Сергей Гандлевский и Надежда Кондакова. — «Урал», Екатеринбург, 2021, № 2 <https://magazines.gorky.media/ural>.

Говорит Сергей Гандлевский: «Применительно ко мне, справедливей говорить не о творческой кухне, а творческой душевой: утром под душем в голову приходят наиболее удачные мысли — может, вода колотит по башке и стимулирует умственную деятельность? Одно знаю твердо: я своим поэтическим способностям не хозяин, даже не уверен, что они мне постоянно сопутствуют, а не объявляются, когда им заблагорассудится. Так что я стою, как дурнушка на танцах, у стены и жду приглашения».

«С одной стороны, среди моих любимых стихов почти нет верлибров; с другой — поэтика регулярных стихов за столетия снашивается и делается предсказуемой, а какой уважающий себя автор не взбрыкнет и не попробует сделать шаг в сторону. Но ведь это может быть шаг только в сторону каких-либо других ограничений, пусть и не таких определенных и наглядных как в регулярном стихосложении. Иначе можно уподобиться мужикам из „Войны и мира” с их ересью, что „все будет вольно и так будет просто, что ничего не будет”».

Говорит Надежда Кондакова: «Какое-то время я находилась под обаянием личности Александра Петровича Межирова, человека и поэта. Его уроки постижения поэзии — были изысканны и благотворны. Многолетняя семейная дружба с Владимиром Николаевичем Соколовым, чрезвычайно популярным в литературной среде 70-х-80-х годов, думаю, оказала на меня значительное влияние, личностное и поведенческое. И если рассуждать о влиянии стилистическом, то на раннем этапе это скорее всего — тоже Владимир Соколов. Но по правде говоря, так или иначе „влиял” каждый прочитанный и открытый для себя поэт».

«Поэты и читатели моего поколения, должно быть, помнят полемически острую книгу Вадима Кожинова „Стихи и поэзия”. Как ни странно, в наши дни она обретает новую актуальность. Поэзией вновь стали опасно считать все, написанное стихами. В моем представлении поэзия — это прежде всего явление языка. Определение знаю с юности, принадлежит оно известному русско-украинскому филологу А. В. Потебне. И глубина этого явления у того или иного автора связана прежде всего с особым, природным слухом поэта, не просто знанием языка, а чувствованием языковой стихии. Можем ли мы предположить, что музыкант не имеет музыкального слуха? Слух поэтический — явление этого же ряда».

«В СССР свободные стихи не поощрялись: возможно, редакторам „крамола” чудилась в самом слове — свободные, или в подозрительно иностранном — верлибр. Однако именно тогда жил и писал очень интересные верлибры поэт Владимир Бурич. И это были не прозопоэтические тексты, не просто проза „в столбик”, а настоящие стихи».


Юрий Соловьев. Неизвестный Обломов. — «Топос», 2021, 1 февраля <http://www.topos.ru>.

«Ответ на эти вопросы, на мой взгляд, содержатся в конце романа, даже в самой последней его фразе из беседы Штольца с неким литератором (возможно, самим Гончаровым). Вот это место:

„— А что это за Илья Ильич? — спросил литератор.

Обломов: я тебе много раз про него говорил.

Да, помню имя: это твой товарищ и друг. Что с ним сталось?

Погиб, пропал ни за что.

Штольц вздохнул и задумался.

А был не глупее других, душа чиста и ясна, как стекло; благороден, нежен, и — пропал!

Отчего же? Какая причина?

Причина… какая причина! Обломовщина! — сказал Штольц.

Обломовщина! — с недоумением повторил литератор. — Что это такое?

Сейчас расскажу тебе: дай собраться с мыслями и памятью. А ты запиши: может быть, кому-нибудь пригодится.

И он рассказал ему, что здесь написано” (выделено мной — Ю. С.).

То есть, дочитав роман до конца, буквально на последней строчке читатель вдруг, неожиданно для себя, обнаруживает, что историю Обломова ему рассказал вовсе не Гончаров, а Штольц и значит, образ Обломова следует воспринимать не буквально, как он описан в романе, а через восприятие другого его персонажа».


Андрей Тесля. Обобществленный Пушкин. О книге Анджелы Бринтлингер «В поисках „полезного прошлого”». — «Colta.ru», 2021, 12 февраля <http://www.colta.ru>.

«Анджела Бринтлингер использует понятие „полезное прошлое”, объединяя в единое повествование Тынянова, Ходасевича и Булгакова. Но задача этого понятия шире — оно одновременно дает возможность ввести другие, разноуровневые сюжеты: от подготовки мероприятий, посвященных столетию со дня смерти Пушкина, в 1937 году в Советской России и в эмиграции до вересаевской пушкинианы».

«Русский взлет биографических романов оказывается частным случаем общего европейского процесса. Сама исследовательница вспоминает Литтона Стрейчи и Андре Моруа, а также Стефана Цвейга, и в этом ряду, расширяя географию, можно вспомнить, к примеру, и Эмиля Людвига. Но важен не столько количественный рост, сколько перемена жанра — появление именно „биографического романа”, в котором конфликтно сочетаются документальность и художественное воображение. Сама Бринтлингер в этой связи вспоминает об „Орландо” Вирджинии Вульф — своеобразном пределе биографического романа, где сняты ограничения хронологии и физической жизни».

«Борис Эйхенбаум в 1913 году писал: „Роман идет к биографии” — утверждая, что „мы так устали от ‘литературы’, что читаем и увлекаемся заведомо нелитературным, не предназначавшимся для печати”. Тогда это не было такой очевидной тенденцией, какой станет к 1920-м годам с „литературой факта” и техниками литературного монтажа. Биографический роман оказывается частью общего движения от fiction к документальному, к новой литературе — которая осмысляется как способ постижения действительности, работы с реальностью».


Составитель Андрей Василевский



ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»


Апрель


15 лет назад — в № 4 за 2006 год напечатано стихотворение Тимура Кибирова «Кара-Барас! Опыт интерпретации классического текста».

45 лет назад — в № 4 за 1976 год напечатана повесть Марка Харитонова «День в феврале».

65 лет назад — в № 4 за 1956 год напечатано стихотворение Владимира Маяковского «Письмо Татьяне Яковлевой».

90 лет назад — в № 4 за 1931 год напечатано стихотворение Бориса Пастернака «Другу» [авторское название — «Борису Пильняку»]: «...Напрасно в дни великого совета, / Где высшей страсти отданы места, / Оставлена вакансия поэта: / Она опасна, если не пуста».





 
Яндекс.Метрика