Бахыт Кенжеев
ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ
стихи

Бахыт Кенжеев родился в 1950 году в Чимкенте. Окончил химфак МГУ. Поэт, прозаик, эссеист. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе новомирской премии «Anthologia» (2005) и «Русской премии» (2009). Живет в Нью-Йорке и Москве. Постоянный автор «Нового мира».


Бахыт Кенжеев

*

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ



* * *


в феодосии жил армянин молодой

живописец волнений и бурь

промывал свою кисть черноморской водой

где лазурь — что на торте глазурь


отдыхал я когда-то с приятелем там

слёзы счастья на пляже лия

и ходил я в музей и нарядным холстам

как подросток завидовал я


при таланте и я б написал полотно

чтобы стихия и воля и страх

чтобы в рамах златых красовалось оно

в ресторанах и лучших домах


как брадатый в ворованной лодочке скиф

на сияющий запад гребёт

где предзимние крики ворон городских

словно грохот дорожных работ



* * *


Когда легковерен и молод я был,

Любил оттянуться я всласть

И гречку младую ужасно любил,

Почти как советскую власть


Ах, как же мне, братцы, минувшего жаль!

Печалуюсь, кушая суп,

Гляжу как безумный на чёрную шаль,

Совсем безволос и беззуб.


И кто там пломбир на морозе лизал,

Кто тайно неверную деву лобзал

В её кружевном неглиже —

Пожалуй, не важно уже.




* * *


Живущий в Тушино в конце шестидесятых был невеликий спец в молочных поросятах,

над ним, который пил дрянные суррогаты, взмывали облака, рогаты и горбаты.


Бежать бы от судьбы, неумолимой дуры, угрюмо думал он, от бед инфраструктуры,

ни телефона нет, ни метрополитена, вот прозябание! Вот мерзкая система!


Но время знай текло, медь превращалась в окись, и власти добрые, о пасынках заботясь,

воздвигли там, как некий светлый храм, кинотеатр «Заря», потом универсам,


и рядом с тощей подмосковной чащей уже трамвай носился настоящий,

жить стало легче, проще, веселей. Прощай, минувшее, не плачь и не болей!


Бывал я в том кино и, радуясь, как кролик, смотрел доверчиво цветной немецкий ролик

про инопланетян, воздвигших пирамиды от пыльной Мексики до пламенной Тавриды,


затем в универсам прошествовал, ликуя. О, изобилие! Пшено и маракуйя,

белокочанная, лук репчатый, папайя, мороженый кальмар и мойва голубая,


а рядом апельсин, оранжевое чудо, — но гречки не было, ребята, врать не буду.

Мерцали фонари. Я брёл в своё жилище, снабжён физическою и духовной пищей,


всё было впереди — и страсти, и поступки. А рядом ветер нёс свои покупки —

листок осиновый, короткие окурки да звёзд серебряных хитиновые шкурки.



* * *


Когда б я только был змея,

то знал бы счастье в грешном мире

и извивался бы, друзья,

перемещаясь по квартире.


А был бы юный бурундук —

писал бы песнь под хруст трамвая,

любви хронический недуг

как в первый раз переживая.


Мечты, мечты где ваша сла?

Где страсть, которая кипела?

Должно быть, Волга унесла,

Людмила Зыкина отпела.


Есть ген кончины в ДНК,

но всё равно в облаве хрупкой

гадюка съест бурундука,

а сыч поужинает голубкой.


Зане смиряемся и мы

среди густоволосых пиний

и доживаем до зимы,

где чистый снег и первый иней.



* * *


Ох, и суров этот ноябрьский скверик — нет слов.

Старичок в инвалидной коляске, морщинист, словно Иов,

Мёрзнет, мычит, упрямо сжимая в кривых перстах

битловское «Ну и пусть», неразменный и медный пятак.


Или (поклон Кабанову) не морщинист, а морфинист?

Так: с городской берёзы слетает последний лист,

и фронтовой мой вальс, мой О. Генри, чего уж там,

раньше разве дразнил, а нынче, рыча, бежит по пятам,


практически настигая, нашептывая: суета.

Отвяжись. Если ангел ценнее осинового листа,

то и небо, разверстое под ногами у Светоносца,

просияет однажды, погаснет и не вернётся.




* * *


не скучай человече великая жизнь сама

утешая меня тихо на ухо говорит


наступает вечер а значит скоро сгустится тьма

ни к чему уже изучать астрономию и санскрит


ни к чему ложиться на фетовский сеновал

над которым вьётся галактика шерстяная нить


потому что не пел а разве что напевал

и не жил, как все а только пытался жить


золотые ночи твои как медные дни звенят

но не об этом я (шепчет) а совсем о другом


не скучай опомнись и оглянись назад

чтобы в мирской пустыне застыть соляным столпом




* * *


и вот мы просыпаемся в ноябрьском

Крыму. Похмелье. Юность. Неизвестность.

В окошке пыльном небольшое солнце

Встаёт над пересохшими холмами.


Мы молча пьём взволнованную воду

И озираемся, услышав за плечами

Как будто шелест крыл: там беспощадный ангел

Подсматривает за глупыми зверками.


И, следуя за тенью Мандельштама,

Выходим в зябкий сад, где нищая улитка

На черенке ржавеюшей лопаты

Смешными рожками отпугивает смерть,


Где пахнет виноградною росою,

Айвой и безысходностью. Ну что ты

Печалишься? В хозяйской мышеловке

Ещё немало брынзы и железа.


Ты тоже хороша. Ты плачешь, как Рахиль.

И, как Юдифь, поёшь, то лишнею стопой

То рифмою глагольною смущая

Юдольный мир наитий и скорбей.






 
Яндекс.Метрика