Илья Пилецкий
ПОКИНУТЫЕ ЧАСЫ
рассказ

Пилецкий Илья Валериевич родился в 1997 году в г. Волжском Волгоградской области. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Живет в Москве. В «Новом мире» печатается впервые.


Илья Пилецкий

*

ПОКИНУТЫЕ ЧАСЫ



Рассказ


1


Вот платформа, пыль стоит столбом, это ветер поднял, еще тепло от солнца, но ветер прохладный к вечеру, спины усталые, кто с сумкой, а кто так, с газетой, чтобы читать новости, объявления, подходит поезд, сигналит машинист, пугаются воробьи, воробьи-дни отлетают подальше, поднимают пыль, краска зеленая, в стеклах двоится, граждане, не задерживаемся, подготовьте билеты, газеты подмышку, торопятся, а как не торопиться, некогда в тени прохлаждаться, чай не праздник, внутри скамьи красные или коричневые, тоже пыльно, отправление туда-то, а за платформой столбы серые с красными пометами, редкий кустарник, чахлые малокровные деревца, подальше будет нормальный лес,

глядим на лес и говорим,

а что тут сказать — лес, одним словом, за ним река,

там рыба плавает для рыбака,

но не будем об этом.


2


Темин был слаб в ногах и потому предпочитал сидеть. У окна, прислонившись виском к прохладному, дрожащему от хода колес стеклу. Поезд только набирал ход, и пока еще можно было успеть окинуть взглядом платформу, ожидающих, служащих в темных спецовках. Ветром на платформу намело песка, и Темину было приятно наблюдать за тем, как ходили люди и как из-под их ног взлетали в свете заходящего солнца маленькие пылевые облачка. Скоро платформу сменил редкий кустарник, замелькали бетонные столбы и тонкие чахлые деревца.

С чего начнешь, Темин? Да и было ли начало? Было когда-то, об этом заявляют: редкий кустарник, столбы с красными пометами, усталость, да, Темин, но об этом и так давно известно, и о кустарнике, и о том, что ты устал и слаб в ногах, это от малокровия, тебе так сказали, пошло, дескать, поколение слюнтяев, не кровь, а какая-то жильная водица, ну ничего, сейчас и не такое лечат, нужно больше бывать на природе, а что природа? Ты думал о природе времени, прислонившись к стеклу: вот, скажем, это не пылинки кружатся в солнечных лучах, это всюду время расставило свои точки, соединить их между собой, и получатся графики, функции, а что с чем соединять? Математике такая задача не под силу, да, может, это и не отрезки вовсе, а это лежат на плоскости лучи времени. Так месяц лежит пред тобой, как убитый олень, вокруг него — звери поменьше и совсем маленькие дни-воробьи, побитые дробью, но сейчас не об этом: начало.

Но не утешишься этим, и останешься недоволен, и будешь перебирать неподходящие слова, пытаясь представить себе дальнейшее развитие событий: вот экспозиция и неровный кадр, засвеченный, так что лица не разобрать, затерявшаяся в суматохе скорость движения тела по прямой, виньетка из сухих листьев, выцвет, но здесь же — прозрачность и трепетание, складки на одежде, невыясненность результата, ожидание и назначенность;

все это в одинаковой степени очаровывает и пугает, нашептывая о пустом чаянье и обретенной утрате.

В любом из случаев, на рельсах следов не остается, спрашивать не с кого, взятки гладки, этим и утешишься: в пути, значит вот путь.


3


Вот путь, а что на пути? Или: что вместе с путем? Зеленая краска, скамьи красные или коричневые, мягкий дерматин, пылинки времени, впереди мужчина читает газету, объявления и анекдоты, тучный мужчина, это же доцент Способин, вот так встреча, у него воспаленные глаза и сбитые носки туфель, он, наверно, едет в деревню навестить свою престарелую матушку, не будем его отвлекать, он занят важнейшими вопросами, он все время ведет расчеты, не отвлекай его своими рассуждениями, иначе он непременно скажет:

Что это за глупости, ну и нагородили вы чепухи, и вообще, кто вы такой и чем могу быть любезен?

Именно так, ведь вы еще не встречались, это будет после или было, хотя, возможно, ты произведешь на него впечатление, и тогда он ответит:

Если из десяти слов девять истинны, не считай это достижением. Но время уходит — кто вы такой и чем могу быть любезен?

Ты мог бы сказать ему, что он твой учитель и от него ты узнал счет, но вряд ли он тебя вспомнит, тогда ты мог бы сказать ему, что он знаком с твоим отцом, и отец наверняка что-то говорил о тебе, но именно это тебе сейчас и не нужно, потому что он может передать отцу, что встречался и говорил с тобой, и наверняка передаст, а этого не должно происходить, точнее даже будет сказать, что ты здесь ровно за обратным, и никто не должен знать, нет, лучше не беспокоить его, пусть читает газету, но неужели выходит, что ты скрываешься?

Именно так, Темин, ведь ты — беглец, подлый и бесчестный, да поразит гром того, кто предал отца и мать своих, и да не будет ему прощения и ныне, и присно. Разве не так ты убеждал себя в невозможности возвращения — поджать хвост и бежать прочь, в вольную жизнь!

Конечно, можно было бы объясниться, оставить, например, послание в запечатанном конверте на зеркале: дорогая семья! Пишу вам с холодной головою, но в глазах моих стоят слезы. На нашем пути возникло множество преград, преодолеть которые мы оказались не в состоянии даже вместе. В наших сердцах поселились разлад, недоверие и непонимание. Над нашим бытом, таким милым мне, нависла катастрофа, да и я уже совсем не тот, что был когда-то, новые мечты и тревоги волнуют мою душу, решение явилось мне ясно — пришла пора покинуть родное гнездо, чтобы наконец обрести свои крылья. Пишу это не из эгоистических побуждений, но исключительно из любви к вам. Прощайте, мои дорогие, искренне ваш.

Да, ты бы растрогал их, даже отец, прочитав твое письмо, тихонько смахнул бы подступившие слезы, и сердца их наполнились бы надеждой и светлой печалью, он поступил как мужчина, сказал бы отец, ну что за чушь, Темин, ты же не Карамзин, не лучше ли четко и по делу: семья! Покидаю родное гнездо, так нужно, не ищите, я вернусь, когда придет время. С любовью, ваш; да, так лучше, но все равно что-то не то, нужно еще поразмыслить.

Да к чему вообще эти объяснения! Можно, допустим, послать по приезде телеграмму со станции, дескать, та-та-та родное гнездо, та-та покидаю, та-та-та ваш тчк, ну, а дальше что?

Нет, Темин, лучше уходи, не прощаясь и не оглядываясь, ты-то знаешь, что это не навсегда, а больше никому знать не обязательно, лучше потом, когда станешь, наверное, уважаемым инженером и, разумеется, сам заведешь семью и дом с машиной, тогда пошлешь в старый дом цветы и напишешь в открытке, вот он я, тра-та-та, у меня все хорошо, скоро я навещу вас, ждите, тра-та-та ваш, и приложишь новенькую фотографию, чтобы видели, что ты теперь глава семейства, и радовались внукам, тогда, конечно, старые обиды и тревоги вмиг позабудутся, и ты вернешься победоносно, и обнимешь отца и мать, и никакие слова уже не будут нужны, потому что твои дела будут красноречивее любых слов, и про тебя скажут, на него можно было положиться, он знал, что делает, зря мы ему не доверяли и т. д.;

впрочем, впереди долгая дорога, и лучше не испытывать судьбу и перейти незаметно в другой вагон, чтобы лишний раз не попадаться никому на глаза, — там отдохнешь от сегодняшней спешки и наконец перестанешь тревожиться по пустякам и витать в облаках.


4


Солнце медленно гасло, закатываясь куда-то за небосвод, и напоследок печально касалось своими розовеющими лучами окружающей жизни.

Темин не следил за солнцем, но он замечал, как постепенно удлинялись тени пассажиров: когда-то они были размером вполовину своих обладателей, потом — были им впору, сейчас же тени стали слишком велики и становились еще больше, они задевали друг друга, сталкивались на полу и на стенах, устраивали давку. Пассажиров при этом становилось все меньше — уже проехали несколько станций, и с каждой остановкой из вагона убывало по малой части, а желающих войти почти не оказывалось.

На своей скамье Темин сидел в одиночестве, разглядывая неподвижных, как и он сам, попутчиков, забронзовевших в закатном свете, и иногда переводя взгляд на мелькающие в окне деревья, будто пытался наложить одну пленку на другую и сопоставить между собой два безразличных друг другу мира.

Когда Темин был готов задремать, рядом с ним плюхнулся, подняв облако пыли, улыбающийся мужчина. На вид он не был ни стар, ни молод: его волосы, торчащие клоками из-под задвинутой на затылок кепки, были черными, как и широкая борода, но седина уже пробивалась в них, а его сухие, загорелые руки начали покрывать темные пятна. В ногах у мужчины стояла большая брезентовая сумка, и в руке он держал несколько обвязанных бечевкой удочек — мельком взглянув на Темина, он прислонил удочки к сиденью, а сам вытянулся и облокотился на спинку впереди стоящей скамьи.

Встречал ли ты раньше этого человека? В нем есть что-то смутно знакомое, может быть, ты нарушишь его торжественный покой и расспросишь, как его зовут, откуда и куда он направляется? Ну хорошо, допустим, откуда он, можно и не спрашивать, разве ты сам не знаешь, что он сел на прошлой станции, но что, если и на станцию он попал откуда-то? Это все усложняет, да и можно ли так допрашивать совершенно незнакомого человека, хотя что-то знакомое в нем все же есть, может быть, и он тебя узнает, но что, если нет, и не навлечешь ли ты на себя тень подозрения такими вопросами, не покажется ли ему, что ты замыслил что-то недоброе, лучше спроси его хотя бы об этих удочках, что лежат между вами, ну, допустим, зачем они, но ведь и так ясно, зачем, у удочек вообще не так много предназначений, но вдруг удочки вовсе и не его и он везет их в подарок своему отцу или брату, тогда лучше спросить его, не рыбак ли он случайно, да, не рыбак ли вы, и он ответит:

Да, именно так.

А едет ли он в таком случае с рыбалки или на рыбалку, но это тоже вполне ясно — рыбы у него нет, значит, он едет на, но можно, само собой, уточнить из вежливости, не собирается ли он завтра на рассвете ловить на реке рыбу, на что он ответит:

Да.

Но почему ты пристаешь со своими вопросами к этому человеку, ты же должен был сначала спросить, как его зовут, только не забудь представиться сам, чтобы он не заподозрил тебя в недобром, ну, хорошо, здравствуйте, меня зовут так-то, а вас как зовут, и он скажет:

Я ловец рыб по имени Рыбаков.

Точнее, это фамилия, а может, это и не фамилия вовсе, и он решит представиться прозвищем Рыбаков, ну что же, ничего плохого в этом нет, пусть будет прозвище, раз не хочет называть фамилию, ты же не следователь, ты вовсе из вежливости, здравствуйте, по прозвищу Рыбаков, а мое прозвище такое-то, но неужели где-то в округе есть река.

О, ну еще бы, поглядите на этот лес за окном, вот лес корабельный, а за ним и река, там рыба плавает для рыбака и стоит ива плакучая, и шумят времыши-камыши.

Но Бог с ней, с рекой, пусть лучше расскажет про рыбу, окунь или щука.

Ну что вы, какая тут щука!

А какая наживка, червяк или мотыль, ведь если он ловец рыб, то что-то в этом понимает.

Между прочим, я ловец не только рыб, но вообще всех, кто тонет в реке, иногда я вылавливаю мальчиков, что выпадают из рыбацких лодок, потому что я спасатель, это главное мое занятие после ловли рыб, а что до остального — там мои простыни не смяты!

Это очень интересно, спасатель Рыбаков, но спроси его о чем-нибудь еще, пусть поделится с тобой знаниями, ты жаждешь учиться, и он, конечно, поймет, что ты ничего не замышляешь, и все расскажет, не будь он Рыбаков.

Но постойте, мой юный друг, вы все — прыг — спрашиваете — да скок — и совершенно ничего не рассказываете о себе, может статься, и я чему-нибудь у вас научусь.

Что ж, значит, придется рассказать о своей трагедии и о том, как ты покинул родное гнездо, потому что пришло время и что на конечной станции в том-то городе тебя ждет любовь всей твоей жизни, но ты взволнован и потому не можешь вспомнить ее имени, зато ты точно знаешь, что она там, и ты приедешь, и будешь работать на ее отца, чтобы он знал, что на тебя можно положиться, и вы с ней поженитесь, и у вас появятся дети, придется, правда, построить дом и купить машину, но это ничего, ты разберешься, тогда Рыбаков потреплет тебя по плечу и скажет:

Это же прекрасно, мой юный друг, вам совершенно не о чем волноваться, и на вас, по всей видимости, действительно можно положиться, и вы совершаете поступок, достойный настоящего мужчины, только не отвлекайтесь на прочие пустяки, как то: гадание по чайным листьям, бег мыши по камню, форель подо льдом, межпредметный клей и далее; я верю в вас и желаю вам всяческих успехов, да благословит вас Бог, и передавайте от меня привет своей Беатриче, а мне уже пора, меня ждут рыба, река и сети.

Да будет так, Ловец Рыбаков, спасибо и прощайте, постойте, но как же наживка!

Когда Темин открыл глаза, небо было совсем потускневшим, а в вагоне почти никого не осталось. Лес за окном исчез, и мелькали вдалеке однообразные приземистые постройки из жести и шифера, да несколько собак побежали было за поездом, но быстро отстали и растворились где-то позади в поле.


5


Вместе с оставшимися пассажирами Темин вышел на последней остановке. Сонные от дороги, они добрели от станции до перекрестка и, не сговариваясь и не прощаясь, разошлись в разных направлениях, а Темин остался и скоро потерял их из виду за домами и аллеями.

Куда направишься, Темин, и тот ли это город, здесь, правда, действительно цветет герань у тротуара и высажен клен, но ни одно окно не приветствует тебя своим светом, и ни одна тропинка не мерцает призывно, и двери заперты без замков, так что и не отпереть, присядь же на лавку у дороги и прислушайся: может быть, шелест листьев или стрекот кузнечика в траве подскажет тебе верный путь. А что же там, в тени под дворовой аркой, спросишь ты, не подав голоса, и немота этих стен прорастет в твоей груди.

Ты, конечно, помнишь, как это будет, она впустит тебя в свой дом и омоет лицо и глаза твои от пыли, чтобы ты мог видеть ее, и вы подниметесь на крышу, и крыша будет гулко звучать от ваших шагов, чтобы вы осмотрели то, что отныне принадлежит вам двоим.

Может быть, вы останетесь там навсегда или до рассвета, что отчасти одно и то же, но наиболее вероятно: жизнь и прилежный труд, и ясень с липой во дворе переплетутся корнями, все это совершенно ясно и одновременно недоступно, не подлежит восстановлению, но что наиболее мучительно — утерян путь и ничем не отзывается; неужели его и не было никогда, ведь ты ни разу не говорил с ней и потому не помнишь ее голоса, ты не знаешь ее имени, ты и видел-то ее всего раз в окне поезда, следующего сюда по назначению, хотя не менее правдиво будет сказать, что ты также видел ее сотню раз до и после этого, но она могла и не выйти на своей станции, тогда пустотелый поезд увез ее куда-то еще — в депо или в лес под иву, или в далекую пустыню за горами, что ночью звенит от тоски и полна змей…

И вот ты идешь наугад по фонарному свету, но ни одна улица не отзывается твоим шагам. Ты устал и заблудился, и что бы ты мог сказать, даже если бы встретил ее, ведь ты нем, как рыба, и сколько уже бетонных углов и арок ты обошел в поисках того, чего нет, но не может не быть?

Зреет потаенное чувство, что ваша встреча и жизнь свершаются где-то в этот самый момент, пока ты ходишь кругами, точнее, уже свершились или свершатся когда-то, и лишь случайно они воплотились в тебе и твоей памяти, где все — воображение и реальность — перепутано и неотличимо. Так и твоя тень останется, по-видимому, навсегда здесь вместо тебя, забравшегося на крышу и подобного дереву, или пока ты не вернешься победоносно, чтобы сейчас ты мог вернуться хотя бы туда, откуда пришел, и дождаться солнца, и сесть на поезд, и отправиться домой с чистой совестью и пустыми руками, зная, что ты все равно уже нашел или когда-то найдешь то, что однажды искал среди чужих домов и деревьев.


6


Утром Темин чувствовал себя опустошенным, но ясным. Остаток ночи он провел в полузабытьи, плутая по городу в поисках вокзала, а после, пытаясь заснуть на неудобной вокзальной лавке, видел странные и путаные сны, как будто бы предназначавшиеся другому человеку, где он никого не знал и сам раз за разом оказывался не собой.

К рассвету он совершенно продрог, но холод отрезвил и взбодрил его, и сейчас, когда он сидел с солнечной стороны в отъезжающей электричке, прошлый вечер казался ему чем-то бесконечно далеким и ощущалось, что все это было (и было ли?) много лет назад.

Скоро вернешься, и все вернется на круги своя, и хорошо, что ты не оставил письма на зеркале, это было бы неловко, да и на что ты надеялся? Конечно, иначе и не могло быть, наверное, так даже и лучше — видеть, как удаляется от тебя этот город и с ним любовь твоя, липовый цвет, он затеряется на дне реки в глубоком лесу, но откуда взялось это чувство непоправимой утраты, словно тебя разрезали надвое и забрали весь воздух,

нет, лучше думать о другом, например, о боли в ногах, или о том, как повезло, что денег едва хватило на обратный билет, иначе пришлось бы ехать зайцем, а ты терпеть не можешь ехать зайцем и вообще нарушать правила, потому что тебя так воспитали, и ты всегда и за все должен платить,

и ты никогда ее не видел и не увидишь,

но ты мог бы послать открытку в неизвестном направлении

«искренне ваш»

или сосчитать, сколько секунд в часу, чтобы убить время,

раз, два, три, четыре,

или прислушайся к стуку колес и сосчитай число приближений и отдалений, или не думай вообще, а только называй то, что видишь, хотя бы это поле за окном, там репей и горькая полынь, вспомни поле, что было когда-то, и расскажи о нем.


7


Этим летом особенно жарко.

Вы с Ясеневым стоите на краю оврага и смотрите, как горит поле, от скуки бросая в него камешки. Так каждый из вас пытается понарошку добраться до огня в надежде прикоснуться к нему на расстоянии и остаться невредимым, но ни один камешек не долетает. Они лежат почти ровной линией за десяток метров от горящего поля, и это выглядит так, будто кто-то поджег сухую траву, а потом оставил эту метку и сбежал. Но едва ли настоящий поджигатель нуждается в метке — все вокруг говорят, что поля и дома в ближайших поселках горят от солнца.

Пожарные всегда приезжают чуть позже, чем нужно, или пожар наступает слишком рано, и им остается только смотреть издалека на огонь и следить, чтобы он не разрастался и пожирал лишь то, чем успел завладеть.

Так и вчера несколько машин приехали к другому полю, а из них высыпали пожарные и стояли. Точно так же, как и вы стоите сейчас с другой стороны на овраге. Когда поле прогорело, они затушили остатки и уехали, и на том месте осталось огромное черное пятно. Ты думаешь, что летом такими пятнами от солнца покрывается вся земля, и остается только надеяться на то, что пятно не появится там, где ты живешь.


8


Вот приближается пригородная станция такая-то, а за ней виднеется лес, туда все ездят по грибы или порыбачить, однако сейчас в поезде все, очевидно, едут по делам, об этом говорят их портфели и туфли, ведь никто не ходит по грибы в туфлях, туфли нужны, чтобы ездить в гости или на работу, но никак не в лес, хотя ты и мог бы навестить у реки своего товарища Рыбакова и поинтересоваться, как продвигается его ловля — может, и ты к нему присоединишься, сегодня хороший день для рыбалки или для купания, вода и свежий воздух вообще благотворно влияют на организм, так чего же медлить, довольно кукситься, вот и тропа виднеется, и до реки рукой подать, ты был здесь по меньшей мере сотню раз, и каждая веточка тебе знакома и приветствует тебя.

Тогда ты пройдешь вглубь по заросшей тропинке, пока кроны не сомкнутся над твоей головой и пение певчих птиц не оглушит тебя, подобно сигналу поезда, который подает машинист, чтобы спугнуть воробьев с путей, и совсем скоро покажется лесная река, вся в тине и камышах, и стоит ива плакучая, а под ней удит Рыбаков, сегодня он ловит только рыбу, такой же знакомый, как и раньше, в шортах и сандалиях, со всклокоченными волосами и бородой.

Удит Рыбаков, а вода холодна и неподвижна, и деревья шелестят наверху о чем-то сокровенном, и ты не запомнишь, что было дальше, у тебя своеобразная память, иногда она тебя подводит, она как бы расслаивается, вот и сейчас ты помнишь свое лицо, в зеркальной воде отраженное, и одновременно — свое лицо из-под воды, глаза широко открыты и брови подняты, ты что-то говоришь, но ничего не слышно, один воздух выходит, и вот уже Рыбаков ныряет за тобой, бросив удочку, или это ты сам ныряешь и задыхаешься, и все это уже когда-то происходило, как и слова Рыбакова, когда он идет за тобой по тропинке, подобно Лесному Царю, — от его голоса дрожат листья и разлетаются паутинки по воздуху.

Пора, мой друг, покоя сердце просит — и уж летят годы

И, умоляю, бросьте вы всю эту чепуху и прочие мистерии и не слушайте эти деревья, что напоминают вам о друге — у него рыбы в легких, а вы для этого слишком молоды

В конце концов и как бы то ни было, вам все равно рано или поздно придется вынести себя за скобки, и тогда крылышкуйтесь себе на здоровье

И не баламутьте воду и камыши-времыши — это совершенно не способствует ловле

И помните, здесь все говорят одно и то же, но каждый молчит только о том, что известно ему одному, да-да, даже река, не будь я Ловец Рыбаков!

То есть строфа и антистрофа, идите же и не возвращайтесь.

Когда вы вышли к станции, рядом с тобой никого не было.


9


Тогда ты впервые, как и раньше, почувствуешь, что если повернуть голову слишком быстро, если даже движение глаз вдруг обгонит пространство, то непременно столкнешься с ничем, перед тобой предстанут швы мира, шитые белыми нитками, изнанка ночи, и горе тому, кто попал в Доэдемский сад!

Кто раз вкусил плодов пустоцвета, тому уже не вернуться в мир, тот, можно сказать, отныне обгоняет свет, тому даже не на что обернуться, бедный, бедный Ясенев!

В смущении ты дождешься поезда и покинешь это место.


10


Незаметно, Темин, из вагона в вагон перебежками, сделай вид, что ты был здесь всегда и все пассажиры похожи на тебя лицом и осанкой, побудь немного в тамбуре, прислонившись к стеклу, и иди дальше, из полутемной залы вдруг, ты без билета несешься против дороги, и редкий кустарник смотрит, кивая, тебе вслед.

Сколько времени ты уже числишься, сам для себя, беглецом, и в чем, собственно, причина твоего побега? Вспыхивает над проходом — обстоятельства не выяснены, и эти слова заставляют тебя замереть и осмотреться: сквозь двери тамбура на тебя смотрят воспаленные глаза усталого человека, у него школьная тетрадь на коленях и настольные часы в руках, его можно было бы принять за шахматиста, но ты знаешь, что он занят математикой иного толка, присядь к нему и представься, вы, разумеется, меня не помните, многоуважаемый доцент Способин, хотя в прошлом или будущем мы часто встречались, но вы знакомы с моим отцом, он наверняка говорил обо мне, вы помните?

Я вижу, время нанесло вам травмы, от которых вы так и не оправились

И ваш взгляд истончился

Давайте сосчитаем до десяти

Раз

Два

Три

Четыре

Никогда не пренебрегайте счетом, поскольку счет есть частное явление вечного

Вам, например, суждено вечно возвращаться

Но даже частицы времени не равны друг другу, не правда ли?

Пять

И передайте своему отцу эту тетрадь, тра-та-та, с припиской «ваш»

Поистине, благородный муж не променяет вечное на бренное.

Но ты засиделся, ты потерял счет времени, и контролер уже зашел в вагон, и незаметно уйти не получится, а что ты будешь делать без денег и билета, за это полагается штраф или арест, но ты сможешь объясниться, и ты избежишь страшного суда и продолжишь путь, предвещающий возвращение, но контролер проходит мимо тебя, даже не взглянув, и ты остаешься в одиночестве, растерянный, ожидая.


11


Ты возвращаешься домой, когда полдень стоит над безоблачным небом, не помня от усталости себя и дороги, ты готовишься сказать важные и торжественные слова, попросить прощения за свое малодушие, обнять мать и отца, но слова не приходят, и только беспокойно стучит сердце.

Тополи во дворе склонились и приветствуют тебя, и дверь подъезда подается со скрипом в жилой сумрак, ты поднимаешься по лестнице, ноги сами тебя приводят, и рука сама находит кнопку звонка на стене, но никто не открыл и не ответил, тогда ты звонишь еще раз и ждешь долго, пока не слышишь шаги с той стороны и как гремит замок и видишь перед собой старика.

Ну, заходи.

И ты заходишь, не в силах сказать ни слова, следуя за сутулым стариком с голосом твоего отца, из прихожей вы проходите на кухню, подобную кухне твоего дома, где на плите стоят чайник и кастрюля с вареными яйцами, и старик садится за стол, а ты остаешься в дверях, не решаясь.

Садись.

И ты садишься, не чувствуя ног, и незаданный вопрос зависает перед твоими глазами, а старик с глазами твоего отца поворачивается к плите и разжигает огонь под чайником.

Я знаю, знаю. Послушай. В этом году мне будет восемьдесят два. Сумеешь сосчитать, сколько тебе? Ты должен перестать уходить. Уже и я доживаю свое, а что ты потом будешь делать?

Голова гудит, и ты пытаешься вспомнить что-то важное, но ничего не проявляется, кроме смутных отзвуков какой-то — другой — жизни, однажды потерянной и забытой.

Последней умерла мама — шесть лет назад. Остались только мы с тобой.

Ты встаешь, выключаешь кипящий чайник и садишься обратно.


12


Темин разглядывал свои руки и удивлялся, что кожа на них потемнела и покрылась морщинами, а пальцы загрубели и стали узловатыми, как ветви. Он не решился взглянуть на свое отражение в зеркале.

Он бродил из комнаты в комнату, и все стулья, шкафы и книжные полки были ему давно знакомы, и казалось, что ничего не изменилось за все эти незаметные годы, которые даже сосчитать не удавалось, но все, чем в повседневности не пользовался отец, покрывал толстый слой пыли. Когда Темин открыл окна, сквозняк подхватил эту пыль и взвихрил в лучах солнца.

Он разглядывал сервант в зале, открывал, как завороженный, тумбочки, шкафы, ящики, но в них была только сложенная одежда или старая хрустальная посуда, книги с коричневыми от давности страницами, постельное белье, мелкие безделушки из далеких мест, но не было нигде ни одной фотографии или записной книжки, ни одного письма или хотя бы грамоты — ничего, что могло бы показать или рассказать о тех, кто жил здесь, словно люди растворялись без следа вслед за однообразными днями.

Темин лег на диван в комнате, которую помнил своей, и почувствовал телом, что делал это уже тысячи раз. В груди у него переливалось, мучило, и тогда он вернулся к отцу на кухню и спросил хриплым голосом:

«Где же Ясенев?»

но отец только закрыл глаза и ничего не ответил. Темин выждал несколько минут и ушел в комнату, чтобы лечь.

Вечером, когда отец уже спал, Темин проснулся от духоты и, поднявшись, обнаружил на столе, что когда-то предназначался для уроков, измятую школьную тетрадь. На обложке тетради было выведено карандашом:

Журнал наблюдений Е. И. Способина

старшего научного сотрудника

завещается:


Внутри тетрадь была исписана формулами, схемами и таблицами; записи велись беспорядочно — одни слова перекрывали другие, а что-то можно было прочитать только вверх ногами. Но несколько страниц были загнуты на манер закладок — Темин попытался разобрать их.


(1)

Я проснулся среди ночи в тревоге, под влажным и горячим одеялом, и слушал, как стучит мое сердце. Луна не светила из-за туч, и было особенно темно. Мне показалось, что с каждой стены, с потолка, из окна в эту минуту на меня должен смотреть призрак, и я открыл глаза и медленно осмотрел каждый угол комнаты, чтобы встретиться взглядом со своей смертью, но стены были пусты и даже в окно не била ветвь. Мне пришла в голову неуместная мысль о том, что пространство, по всей видимости, работает как бы в обе стороны: если чего-то нет в мире, то это ничто занимает своим несуществованием столько же места, как если бы оно было и его можно было назвать и прикоснуться к нему (минус-единица, точнее, даже корень из минус-единицы, белые нитки мира).

Выходит, познание невозможно, мы можем только скользить по поверхности вещей, ощущать трещины, сколы, шероховатости, но это — следы времени, мы и по времени можем только скользить, простукивать его на наличие полостей. Но что внутри — об этом и эхо не расскажет. Тогда я решил вести учет времени.

Вскоре я опять проснулся в поту, и снова была ночь.

(2)

Первый человек говорил на языке Бога. Второй человек говорил языком первого. Третий — языком второго, четвертый — третьего и т. д. Это мельчайшие искажения, электрический шум, это постепенное вычитание; накопление недостатка. И, скажем, десятому человеку стало не хватать языка девятого, он почувствовал утрату. Тогда этот человек изобрел трюк. Трюк состоял в том, что усилием воли он забывает имя той или иной вещи, всего на мгновение, но его хватает, чтобы назвать вещь иначе, приблизиться к изначальному. Такой человек с помощью мысленной подмены как бы обманывает время, его становится двое: он и десятый, но он отныне и первый. Следующие говорят на двух, трех, четырех языках и т. д.

Это — первый после Адама поэт. Он делает, допустим, три шага назад во времени, но он делает и шаг в сторону, он создает альтернативную сумму времени.

Это можно очень грубо изобразить арифметически:

x; x+1; x+2; x+3 и тд… потом xy; xy+1; xy+2xyz и далее.

Сейчас мы поражаемся, когда кто-то приближается к сотой степени того числа. (во время службы)

(3)

Я пытался осознать время, понять, что из себя представляет сам ход времени, что есть секунда и что есть час. Тогда я купил перекидные часы на блошином рынке: на них нет стрелок и они похожи на календарь; чтобы настроить их, нужно нажимать кнопки — кнопка минуты, кнопка часа. Я решил вычислить время эмпирически: я выбрал определенный час, в течение которого я буду сидеть перед часами, не глядя на них, и прибавлять минуты по своему собственному счету. Когда таких минут накопилось 60, я встал и сравнил свой час с внешним, на циферблате на стене. Выяснилось, что я почти совпал с жизнью, только поспешил на несколько минут, это вроде бы статистическая погрешность. Выходит, мои опасения напрасны, и не стоит подозревать природу? Но предчувствие скрытого несоответствия не покидало меня, и на следующий день я решил отсчитать уже 3 часа.

Результат оказался обратным — теперь уже я сам не успевал за временем, но и это почти не вызвало во мне тревоги — я опоздал ненамного, закономерность не выводилась.

Из упрямства я отважился на третий эксперимент: в этот раз предстояло высчитать 8 часов, т. е. треть суток. Не знаю, как я выдержал это, иногда говорят «время пролетело незаметно» или «я потерял счет времени», мне же казалось, что я потерял счет всему, кроме времени, только помню, что отметил безразлично, как вечер сменился ночью. Но когда я сверился с настенными часами, у меня скрутило живот: выходило, что я не досчитался целого часа, точнее, время обогнало меня на целый час. Но я не отвлекался и не сбивался, как это возможно? Я упал на кровать без сил, но даже засыпая (а может, и во сне) я продолжал ощущать, как на три доли времени приходилось по два удара моего сердца.

С тех пор я предпринимал много попыток ухватить время: я пробовал считать по 5 минут и по 10 часов, я пробовал считать в полной темноте, слушая только свое дыхание, и под небом, ориентируясь на движение солнца и облаков, но результат всегда остается неизменным. Чем дольше я считаю секунды и минуты, тем быстрее убегает от меня время (тем медленнее становлюсь я сам); чем короче мои сессии, тем сильнее я его обгоняю (до известных пределов), и, что бы я ни делал, у меня не получается нащупать ритм.

Сначала такое движение представлялось мне относительно упорядоченным, нужно было только найти подходящую точку отсчета, но с количеством попыток все более явно создавалось впечатление всеобщей хаотичности. И все же я чувствую, что ход времени можно предсказать. Я не знаю, как; мои расчеты раз за разом оказываются бесполезны, формулы не работают, но одно могу сказать точно: время не подчиняется законам сложения и вычитания, одна секунда не равна другой и не повторяется. возможно, каждая единица времени соотносится только с предыдущей и последующей, тогда нет никакой оси времени, никакого центра, точнее: все есть центр

В последний раз я отсчитал 24 часа. Я сидел в темноте с часами на коленях. Кажется, на десятом часу я почувствовал себя странно, я стал думать и дышать в такт секундам, мышцы и суставы ныли без движения, но это была далекая, неясная боль, как звук эха. На 18 часу в глазах заискрилось, я начал видеть нечто, похожее на калейдоскопические образы, и с этого момента меня не покидало ощущение смерти. Когда отведенное время вышло и я выбрался, совершенно раздавленный и потерянный, на свет, то оказалось, что мои ожидания подтвердились! К суткам, которые я отсчитал, неведомым образом прибавилась еще почти треть суток сверху. Я выглянул в окно, пока шел к кровати, — вся улица состояла из случайных сечений, крошки времени рассыпались по крышам и асфальту и мерцали ослепительно. (в бреду)

Больше я не буду гнаться за секундами. Кто-нибудь, конечно, когда-то продолжит мое дело.

Величайшим достижением науки, думается мне, было бы отсчитать всю жизнь человеческую от начала и до конца, какие границы открылись бы такому исследователю? (расставить координаты, возможно сложение скоростей или отклонение по кривой и т. д.)

(4)

Лес собирается из деревьев. Человек — из смыслов. (ночью 15.04)

Известно, что есть познанное и непознанное, части обоих — выразимое и невыразимое; что до числа, то оно не выражает даже само себя. (записка с кафедры)

Мир можно познать, не выходя из дома. Что же касается дома на краю пропасти?


13


Темин еще пытался поговорить с отцом — о журнале наблюдений, о времени, ушедшем и пребывающем, о своей жизни, он спрашивал его:

«Кто еще умер?»

но отец не отвечал, и скоро Темин перестал с ним разговаривать и решил, что сам в себе разберется.

Темин подолгу гулял, надеясь возбудить память случайными запахами, лицами или уличным шумом, а вечерами лежал на диване, смотря в потолок и пытаясь нащупать в своей голове то, что осталось от прошлого.

Иногда он ощущал мгновения озарения, когда ему казалось, что он вот-вот отгадает что-то очень большое и важное, или же он после долгих поисков находил в себе какое-то маленькое, но новое чувство-воспоминание — Темин проворонил несколько таких моментов, отвлекшись на бытовые мелочи, и после этого приучил себя выписывать свои мысли на листках бумаги.

Он копил эти листы, и медленно прояснялись различные отрывки из его прошлой жизни: он вспомнил несколько давних походов в кино, лекции в институте, вечер в саду и множество мелких впечатлений, которые едва получалось зафиксировать карандашом, как они тут же таяли в беспорядочных мыслях.

Один раз, пока Темина не было дома, отец собрал его листы и выбросил на помойку. Темин сочувствовал отцу и ничего ему не сказал, но в тот же день он обошел все мусорные контейнеры в округе — записи пропали бесследно, и Темин в шутку думал, что их, наверное, вытащил местный дворник, чтобы опубликовать под своим именем и получить мировую славу.

С тех пор он ничего не писал, но с еще большим упорством продолжил копать себя и обнаружил несколько занимательных и почему-то особенно волнительных — и оттого запомнившихся ему заново — воспоминаний.


Воспоминание 1

То было зимнее утро за городом, солнечно, и снега навалило по пояс, ты хотел пойти к озеру, но замер перед сугробом за воротами, потому что увидел в нем то, что видел с рождения, но никогда не замечал.

Ты наклонился, чтобы лучше разглядеть, как свет, падающий на снег, делится на мельчайшие фасеты и сверкает — как зеркало, отраженное в зеркале, отраженное в зеркале и до бесконечности.

Так свет лип к снегу, безмолвный к безмолвному, как всякая истинная связь. Помнишь, как ты опустил лицо в снег, и лицо осталось в снегу, было горячо от холода, и отделенное лицо заговорило с тобой, потому что это было лицо человека, а человек не может не говорить, потому что это тяжесть слов удерживает дух на земле, поэтому мертвые не говорят и не слышат, ведь так и нужно обозначать в протоколах и объяснительных бумагах:

не «он скончался», а «он замолчал» — замолчал Данте;

онемел Буонарроти — потому что речь можно ощутить, ей покрыта кожа живого и она отпадает, как чешуйки;

ослеп Рембрандт — потому что слова подвешены в воздухе и написаны на бумаге;

оглох Бах — потому что речь звучит, и все живое издает непрерывный гул, как высоковольтные провода;

что сказало снежное лицо?

Но ты этого не узнал, потому что язык снега и света — не тот, что язык губ, его нельзя выучить и ему нельзя научить, но это все же было твое лицо, поэтому ты понял слова, приблизительно — это было восклицание, отдаленно, что-то вроде Ты! или Deus!, точно сказать нельзя, потому что слова растаяли от тепла твоего тела, и ты смахнул их рукой с ресниц, и выдохнул паром, и забыл.


Воспоминание 2

В саду были яблони — ты знал, что тот день назывался майскими идами, потому что отец накануне читал тебе Плутарха, и от этих слов ты почему-то испытывал волнение — на ветках распустились белые цветки, и ты сидел под самым большим деревом, усыпанный лепестками, и ты не хотел вставать, ты ждал, что произойдет нечто особенное, тебе виделась девушка, вся белая в яблоневых цветах, и ты был уверен, что она придет, чтобы проверить, ждешь ты ее или нет, а ты будешь сидеть под яблоней и увидишь ее, но вечерело, из дома тебя звали ужинать, а ты не откликался, потому что хотел дождаться, а в доме не хотели дожидаться тебя. Отец пришел за тобой, но ты отказался идти с ним, и тогда он подумал, что ты болен, и взял тебя на руки, и отнес в дом — ты знал, что она приходила той ночью в сад, но ты не дождался. Ты помнишь, что один раз стукнулась ветка об окно перед тем, как ты уснул.


14


Выходишь из дома на улицу, дышишь воздухом, уже утро, и успели набежать тучи, и теперь моросит дождь, свежо и прохладно, но падающие капли барабанят по жестяной трубе водостока, и труба отзывается тоскливым звоном.

Проходи через арку и иди в парк за дорогой, по пути на стене дома увидишь слово «почта» и подумаешь: разве можно к этому прибавить что-то еще, разве недостаточно одного слова для целого мира, ну пусть не почта, пусть будет, скажем, «универмаг», это тоже подойдет, но вопрос останется без ответа.

В парке ждет безмолвный пруд, на нем кругами разбиваются капли, а у пруда перешептываются о своем цветы в клумбах.

Присядешь на скамью, и скамья отзовется тебе отсыревшим голосом: дождь. Но тебе нечего ей ответить, не всегда слова находятся, и ты закашляешь, будто прочищаешь горло перед важным заявлением, но не скажешь ничего.


15


Вот проезжает по парковой дорожке на велосипеде Рыбаков, спаситель рыб, его волосы клоками развеваются на ветру, сегодня он развозит пенсию для стариков, но сейчас он заметит тебя и остановится, потому что старость роднится с ожиданием, и бойко звякнет рулевым звонком.

Я вижу в вас некоторое восклицающее вопрошание, мой юный друг, и, поскольку в нашем разговоре нельзя не касаться слов, я скажу вам вот что — в первую очередь постигайте каменность камня, а потом уже занимайтесь своими мистериями.

Ответишь ему взволнованно, разве я действительно стал старше вас или так только кажется, и как мне найти слова, друг Рыбаков, я потерял их, и теперь в моей груди вода, и она проливается, когда я говорю, у меня мысль залезает на мысль, и я нем, как рыба — и мне, например, нечего сказать этому тишайшему пруду или этой скрипучей скамейке, а ведь им есть, что сказать мне, и почему вы не рыбачите и не спасаете, вы говорили, что у вас лишь два занятия, и неужели вам не холодно в шортах и сандалиях в такую погоду?

Что ж, все действительно в некотором роде мрак и вихорь, но если уж кто-то и должен взыскать с времени, так это вы! И, несмотря на все прочие розы и морозы, помните —

на свете чужих слов не бывает, равно как не бывает чужих: неба, облаков, цветов в парковых клумбах, погоды, бетонных столбов и арок, секунд и часов, камышей на берегу, колокольного и велосипедного звона, пожелтевших листьев, напрасных тревог, стихов, расстояний и расставаний, пожелтевших учебников, официальных протоколов, крыш домов, корреспонденции, озарений и закатов, камней у дороги, имен, музыки из динамиков, фотокарточек и фотокамер, дрожащих листьев осины, тени от дрожащего листа, биения сердца, морских узлов, осей координат, воли и покоя, измерительных приборов, сличений и различений, забытых в поезде вещей, мудростей и глупостей, семян полыни, бобэобей, предутренних туманов, болей в боку, формул и теорем, провалов и промеров, запятых в сложном предложении, велосипедных прогулок, кораблей в списке, рыб в реке!..

Последние слова Рыбаков выкрикивал, уезжая прочь на своем велосипеде, и скоро его голос растворился в дожде и ветре.


16


Вечерами Темин не знал, чем заняться.

В часы, когда солнце начинало краснеть, а небо распухало в окне, он вдруг и сам чувствовал себя до странности распухшим, неповоротливым, как будто от света вырастала не тень, а он сам вместо тени.

В такие моменты, казалось, и домам становилось тесно от их постоянного сожительства, и деревья врастали бесприютно в землю, почти готовые оторваться от неразумных, тянущихся в воздух листьев.

Темин замечал это, и сам наполнялся каким-то далеким гулом и волнением, и, одолеваемый слабостью, ложился на диван, чтобы задремать.

Когда тревога подступала к горлу, Темин выходил из дома — и шел в магазин или в парк, чтобы посмотреть на далеких, других людей. От прикосновения к чужому миру он и сам уменьшался и чувствовал, что его легкие больше ничего не распирает и что можно спокойно вздохнуть.

С тех пор как Темин вернулся домой, его жизнь потихоньку ускорялась, и вот уже промелькивали друг за другом однообразные дни, да и сам он все меньше оглядывался на себя и уходящее время, а просто инстинктивно жил, не ведая памяти, и только иногда, лежа перед сном, Темин думал и сознавал себя, слушал, как разливается кровь в теле, но и тогда жизнь быстро брала верх над ним и продолжалась заново. Снов Темин не запоминал или не видел вовсе.


17


В первую неделю сентября, когда дни еще длятся долго, но листья уже начинают желтеть и терять силу, а ветер приносит трепетный и печальный воздух, какой всегда бывает с приходом осени и весны, у отца Темина прекратилось дыханье, и он тихонько умер во сне.

Это время Темин проводил за прогулками и книгами — он не запоминал книг и читал невнимательно, чаще довольствуясь только первыми страницами, а после продолжая сюжеты в своем воображении, но чтение его занимало и успокаивало — и не сразу заметил уход отца, он почти и не общался с ним, предпочитая проживать в сонном одиночестве, вслушиваясь в далекие отзвуки своих туманных мыслей и скорее ощущая их, нежели думая, так же, как ощущал движение своего тела или тепло от солнца и птичий клекот.

Когда Темин понял, что остался один, он снова вспомнил лес с глубокой рекой и железную дорогу, сосчитал до десяти, чтобы унять звон в ушах, и вышел из дому, не закрыв за собой дверь.


18


Вот багровеет над головой неспокойное солнце — почему неспокойное? Есть некая смутная тревога, может, и не в солнце, может, тревога в ногах, ведь ты слаб в ногах, и у тебя кружится голова, если долго идти, но уже близится последнее отправление, и нет времени даже обнять на прощание отца и мать,

я поздно встал — и на дороге;

но их сердца утешатся твоими торжественными и нежными словами — после, а сейчас — прощай, родовое гнездо!

Странно, что не цветут акации и не зеленеет кругом — конечно, уже дышит осень, а у осени иные порядки, но это было бы уместно, не всегда же руководствоваться одной только логикой.

Летишь по проспекту, и слова плывут мимо, почта, универмаг, улица такая-то и номер, расписание автобусов, и ни одно не отзывается в тебе голосом, но камешки, вылетающие из-под подошв, напевают потерю — не выяснено.

Интересно, что сказал бы об этом Ясенев, но он пропал! Уехал куда-то, не предупредив, или вовсе уплыл или улетел, написать бы ему письмо, но нет конверта и марок! Тогда стоит хотя бы послать письмо в бутылке, это не так быстро и надежно, как поездная почта, но у бутылочных писем есть свои плюсы, например: можно обойтись без марок и не бояться, что почтальон потеряет письмо (или украдет, если там окажутся близкие его сердцу слова), и есть нечто томительное и радостное не только в получении, но и в отправлении такого послания, и даже если письмо не попадет в нужные руки, оно все равно попадет куда-то, и, возможно, другой человек ответит тебе и станет твоим другом;

в конце концов, в древности люди только так и общались — каждый вечер к афинской гавани прибивалось по сотне переливающихся в закатных лучах бутылей и амфор со всего света, и благородные граждане полиса собирались у воды, и самые смелые из них ныряли прямо в Эгейское море, а некоторые орудовали большими сачками, чтобы не намочить платья, и все без разбору читали письма и пересказывали друг другу, и вместе писали ответы и запускали письма обратно, не заботясь об адресате, потому что чужих слов не было; говорят, некоторые из этих писем до сих пор путешествуют по океанам и морям в сладостном ожидании получателя, что прочтет и ответит на них — песней или стихами.

Но прислушайся к шуму в груди, все это уже было и одновременно никогда не было, ветер взвихрил крошки времени, как сказал бы хронограф-естествоиспытатель Способин — глупейший из учеников природы и мудрейший учитель!

Что ждет тебя впереди, за заросшей тропой, липовый цвет и обретенная горечь,

ты обернулся на шорох опавших листьев

и не увидел своих следов.


Разговор 1

Так цветочная клумба у дороги обращается к клену, внутри нее тюльпаны, рядом мирт.

Я часто вспоминаю нашу последнюю встречу, это было так давно или вот сейчас — откуда мне знать, я не знаю — мы просто пошли в кино, и солнечные жаворонки гуляли по стеклам, ведь утренние сеансы дешевле вечерних, да и какая в сущности разница, когда выходить в мае, ведь мы в земле одной ногою, мы отбрасываем на нее тень, и земля раскрывается, чтобы ее принять, а на тебе этот глупый свитер, и ты куришь табак, так вот; тот фильм, ты помнишь, как это было?

Я помню, позволь же мне сказать, мы вошли в кинотеатр, и ты схватила меня за руку и шепотом закричала

Посмотри же, позволь же мне сказать, как это было и останется, посмотри, это не то место, это призрак места, и все люди двойные и прозрачные, подобно летнему дню

И все афиши точно такие, какими должны быть, здесь все так, как всегда, а в голове моей все названия и имена давно перепутались, смотри

И мы растворились в дрожащем воздухе

С тех пор я путаю четверки и единицы, но отражению в зрачке никогда не хватает скорости, чтобы это заметить, потому что все видимое

Лишь дублирует то, что однажды было остановлено объективом.


Разговор 2

И клен ей вторит.

Каждый вечер я играл в саду среди цветов. Каких цветов? Просто цветов, я не называл их сам и не спрашивал их имен, не хотел с ними прощаться, и они молчали в ответ на «пока, цветы», просто цветы, это не было прощанием, и они не прощались со мной, подобно матери.

Мать стояла у забора, разговаривала с соседкой — мой на днях катался на велосипеде по округе, да, на том трехколесном, его подарил нам мой брат, его дядя, привез с собой, нет, ничего не сломал, просто катался непонятно где и наехал на голубиную тушку передним колесом, она была уже хорошо гнилая, все штанишки до колена были в бурых пятнах, два дня отстирывала, пришлось выкинуть, они теперь даже на тряпки не сгодятся, а велосипед пришлось убрать в чулан, от него и после помывки воняет, да, балбес, получил от отца, конечно, — говорила она, и я видел, как от ее слов небо сделалось рыжим и темным, тогда я сорвал все цветы для нее, я так и не узнал их имен, не полюбил их, и они меня не полюбили.


Разговор 3

Проходишь чужой двор и видишь перед собой изображение двора, и цвет заходящего солнца развертывается по тротуарам и пожухлой траве, и видишь у подъездных дверей старое кресло, и кресло, подобно старику, произносит — крес-ло; а после говорит:

Так бывает, когда долго сидишь перед окном или зеркалом, и кажется, что взгляд начинает дробиться, потом сам становится дроблением, как отражение часов в зеркале; это как если бы оставалось только что-то вне определенности — как ускользающий пейзаж в окне поезда или долгое прощание. Я видела свой взгляд в такие моменты — на периферии своей он гоняется за солнечным бликом или резиновым мячиком, или за призвуком случайного слова, за чем-то таким же одиноким и ускользающим — возьми его на руки, как дитя, и приласкай, и взгляни на свое отражение, если сумеешь увидеть.


19


Разглядывая ускользающий пейзаж в окне, задаешься в который раз одними и теми же вопросами. Действительно ли — прошла жизнь, беззвучно и незаметно, как растущая трава, действительны ли потери и с кого их взыскать?

Тебе не хватало воздуха, а теперь его стало так много, что ощущаешь — внутри тебя ходят сквозняки, хлопают ставнями, и дребезжат стекла от ударов

и уж не хватает тебя самого.

Ты не помнишь, как добрался сюда, в область дороги, были только слова, которым суждено растечься по земле, подспудные разговоры, напоминания, ломота, какие-то мирские загадки и банальные ответы, отрицание отрицания, каменность камня и забытые элегии

и время сорная трава.

Но лучше пройтись по вагонам, поддавшись желанию и ожиданию найти хоть одно знакомое лицо, и ничуть не удивиться, увидев Способина, застывшего у окна и шевелящего губами бесшумно, Способин, я хочу вернуть вам ваш журнал, он мне больше не пригодится, но дряхлый Способин только смеется в ответ, он сильно постарел, он старше твоего отца, и, Способин, неужели вас больше не заботит наука и вопросы времени, и Способин отвечает:

Если ты запомнил, что такое беспамятство, значит, ты не понимаешь слов

И бег не отражает идею движения

Как и математика

Не отражает идею истины.

Тогда ты вспомнишь, что Способина не должно здесь быть, потому что хронограф Способин уже давно не занимается вопросами времени, его перекидные часы сданы в утиль, учебные планы выполнены, а сметы сданы.

И песок просыпается и засыпает.

И обнаружишь себя в одиночестве, разглядывающим ускользающий пейзаж в окне.

Пылинки мерцают и кружатся в лучах заходящего солнца, так было всегда и сейчас, когда дорога впервые (было ли?) обретает верное направление, превращаясь в тропу, укрытую сухостоем,

и этого неба

глазами не исчерпать.


20


Ты выйдешь на лесной станции, к тропинке, укрытой лиственной тенью,

глядим на лес и говорим:

вот лес дубовый, березовый, осиновый, кленовый, ивовый, ясеневый — лес безмолвствует.

Пройдешь заросшей тропой, отодвигая от лица ветви, навстречу проблескам уходящего солнца, ты хотел бы встретить загорелого Рыбакова с полной сетью, но из далекого гула железной дороги ты уже знаешь, что его здесь нет и не будет, он занят иной ловлей.

Спустя долгие минуты выйдешь к холодной реке, ты много раз был здесь и помнишь дорогу и камыши у берега, наклонись над водой, в ней отразится твое лицо — лицо ребенка, — но ничего не скажет, тогда ложись на теплую землю под ивой плакучей, что смотрится в воду, как ты, и слушай.

Тихонько растет трава, и кроны деревьев с того берега говорят и молчат о своем, а ива водит листьями по воде:

Однажды тебя было двое, и ты был подобен дереву

и клен ей вторит:

Однажды ты забыл все имена

и шепчет ясень:

Однажды секунды просыпались из твоих рук.

После этих слов ты почувствуешь, что замерзаешь, потому что их слова похожи на снег, что равнодушно падает лишь для того, чтобы быть на земле:

Однажды ты был ребенком и не знал, с чего начать

Однажды ты заблудился в мутной воде

Однажды ты нырнул сам за собой, но вынырнул не весь ты

Однажды ты был спасен тем, чьего имени ты так и не узнал, и в благодарность ты назвал его своим именем.

Тогда ты ощутишь, как рыбы плавают в твоей груди, и легкие горят огнем:

Однажды ты увидел, что время всегда движется с разной скоростью

Однажды ты исчез.

И пение сверчков оглушит тебя, и ты увидишь, что вокруг темно:

Тогда ты потерял второго и придумал для него новое имя, чтобы сохранить в памяти

Тогда ты осиротел

Тогда ты был разрезан надвое.

И покажется неполная луна, и ее голос отразится на водной глади:

Тогда все прошло и замерло.

И клен ей вторил.


21


Для тебя все иллюзия, невозможно различить воображение с памятью, но ты точно веришь, что Ясенев был — твоим братом, были рыбы и был Рыбаков, ты помнишь падение и тусклый свет — там был ты и был Ясенев, вы оба падали, но ты все-таки выбрался на берег, и когда ты выбрался на берег, ты обернулся, но на воде не было следов, и река молчала, и камыш ей вторил, тогда ты ушел вслед за Рыбаковым и с тех пор раздвоился, тогда ты забыл его имя и тебе пришлось придумать другое, и слова стали чужими, и ты не мог говорить, потому значилось на бумаге

обстоятельства не выяснены

и не будут, и побег невозможен, потому что возвращаться некуда — может быть, разве что, дойдет письмо в бутылке, отправленное по маршруту неизвестного направления, мимо афинской гавани и холодных пустынь, звенящих от тоски.

Лес говорит о своем, и слова падают в воду, не оставляя волн, и ты останешься здесь, пока слова не перестанут звучать, подобно звону колоколов или рулевому звонку Рыбакова, и будет: солнце, беспамятство, осень или весна, времыши-камыши, камешки в ботинках, гладь, секунды и часы, пыль, почта, универмаг, липовый цвет и прозрачность воздуха, бутылочные письма, болезнь и выздоровление, парки и арки, скрипучие скамейки, клены…

Темин лежал на теплой земле, раскинув в стороны ноги и руки. Трава щекотала нос и щеки, в воздухе вились комары, и ему представлялось от пустоты и спокойствия, что он вот-вот перестанет дышать и умрет, и ему становилось приятно, что жизнь была готова продолжаться и после него, не замирая и не оглядываясь, будто его вовсе не было.

Но Темин не умер, а только простыл от осеннего холода, и утром у него болели шея и ноги от неудобного сна и температуры, и слезились глаза.


22


Выйдешь с лесной тропинки на дорогу и увидишь, как поезд отъезжает со станции, ты опоздал, и двери закрылись, но увидишь в проносящемся окне взгляд той, которую ты полюбил когда-то, много лет назад на этом же месте и при таких же обстоятельствах, и ты видел ее сотню раз до и после этого, ты не знаешь ее имени, и она не знает твоего, но ваша встреча свершается, и пусть даже электричка увозит ее за далекие горы,

но она будет помнить тебя в твоей памяти,

и ты пришлешь семье цветы и открытку с новенькой фотографией, потому что иначе не может быть, и тогда скажешь:

«прощай, липовый цвет, любовь моей жизни!»

Следующий поезд будет только через несколько часов.


23


В мысленном переходе через лес, через горы, через море, чья суть неизбежно утекает от центра к краям, пока не исчезнет вовсе, замечаешь только то, что при рассмотрении неизбежно оказывается не на своем месте, занимает чье-то место; иными словами — за счет своего ненахождения или, скорее, мучительного нахождения не там обретает право видимости.

Подумаешь — это что-то вроде потери, вроде как камешек в ботинке, который должен быть, но куда-то пропал, наверное, вылетел, и вот под ботинками те же камешки — они разлетаются даже со звуком камешков, но, конечно, это скорее потеря, чем избавление. Стоя в тамбуре, вдыхаешь и выдыхаешь прохладный воздух, осоловело оглядываясь по сторонам — в воздухе, на стенах и стеклах развешаны слова. Блестящие, матовые, светящиеся, выгоревшие — ни одно из них не принималось сердцем, каждое забывалось моментально при смене фокуса, только их отзвуки и созвучия, кажется, продолжают болезненно мерцать о чем-то в затылке. О чем-то, что теряется каждое мгновение, но никогда не может потеряться до конца — и только взгляд и память ноют, не в силах обозначить неувиденное и неузнанное иначе как <нрзб>, спрятать под сноску, подобно собственной тени.


24


Снова иды майские, и ива плакучая молчит, пока ты стоишь на берегу глубокой реки.

Уже тепло, как летом, и скоро день будет длиться долго.

Хочешь послать письмо, у тебя есть лист бумаги, карандаш — ты всегда ценил карандаши больше чернил, — есть и бутылка, но не знаешь, что написать, но разве это важно, ну напиши хотя бы одно слово, этого уже будет достаточно, например:

«почта».






 
Яндекс.Метрика