Наталия Черных
СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ КНИГИ «СССР 2.0»
стихи

Черных Наталия Борисовна — поэт, прозаик, эссеист. Родилась в городе Челябинск-65 (ныне — Озерск) в семье военнослужащих. С 1987 года живет в Москве. Окончила библиотечный техникум, работала по специальности. Автор нескольких книг стихотворений и прозы. Живет в Москве.


Наталия Черных

*

СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ КНИГИ «СССР 2.0»




Советский Союз в моей книге, конечно, не империя зла и не райское место (хотя почти вся книга состоит из детских и подростковых воспоминаний), не нечто загадочное и отстраненное благодаря девяностым. Это Зазеркалье, которое кажется более родным, чем то, что окружало при рождении (и люди в том числе). Ностальгия в классическом понимании есть болезнь, происходящая от тоски (по родине). Но рассказчица книги не замерзла в определенном времени и ее Зазеркалье всегда с нею. И мое Зазеркалье не покидает меня. Потому в названии стоит индекс 2.0.



Южный ветер

1974


что было летом Адлер и кафе

сестра подросток длинный злобный тусклый

мать с куафюрой золотых волос

отец высоцкий просто

я не знала

что есть высоцкий в мире

он же пел

у нас водились записи бобины


что было летом город Евпатория

и санаторий где нельзя с детьми

и мать уже отчаянно больная

и с той же платиновой куафюрой

и я в подсобке а потом на съемной


но были марки с птицами и море

вьетнамских марок стайка задремала

под синей дерматиновой обложкой

я доставала их когда мне грустно

ведь я не знала грустно навсегда


а море было теплым и невзрачным

но с тысячей уютных слабых рук

и мутными зелеными глазами

от берега я уходила в море

и насовсем ушла из поля зренья


когда меня тревожит лихорадка

уже я знаю грустно навсегда

ко мне вьетнамские приходят марки

беру альбом и отправляюсь в море


и это время отпуск от болезней

от собственной беспомощности

силы

ото всего

лицо держать не нужно

я очень не люблю держать лицо

примерно так как не люблю истерик


я отправлюсь в отпуск


на такси

мы ехали в привычный санаторий

попутчица поведала о сыне

что в типографии свинцом отравлен был

больной просил в последний месяц море


и море было мне не только за меня

но и за всех кто перед смертью море


и Крым и Грин и галеон Секрет

и южный ветер снова южный ветер



Рождество

1976


я сказки Пушкина в шесть лет сама читала

с жар-птицей говорила по ночам

но кто сказал что есть пятнадцать женщин

пятнадцать девушек немыслимо прекрасных

шестнадцатая дева среди них

из каждой бил родник с водой целебной

а говорили есть такой фонтан


мне нравились наряды у красавиц

все разные сияющие пестро

и много белого

я белое люблю

приснилось ли

когда бы мне приснилось


был новый год и старый дом культуры

за домом вышел город ледяной

зеленая гора для санок

очень

высокая зеленая гора


а кто-то не на санках на ногах

летел уверенно по ледяной дороге

и я решила съехать на ногах

меня позвал отец и я упала

на лед затылком

увезли домой


мне жареной картошки предлагали

тарелку небольшую

не хочу

звонили в скорую

все кости были целы

и вынесли решенье

все пройдет


неделю есть и пить я не могла

пока не положили на леченье

опять по скорой в детскую больницу


то было вечером

напротив койко-место

пустое было

уголком подушка


проснулась ночью

и смотрю дельфин

из черных вод мне морду показал

и улыбнулся

а потом дремала

и все шестнадцать девушек пришли

они по черным волнам танцевали

из них текли сияли родники

там музыка была

но я не помню

какая


все шестнадцать дев

вокруг фонтана в море танцевали

была вода балетная и пачки

синхронно били черные пуанты

и поднимали пенящийся жемчуг

звучал там альт

плывущим галеоном


когда постельный кончился режим

который я нестрого соблюдала

за что и получала от сестер

в палате общей мне вернулась живость

тогда я очень бодро привирала

скорее фантазировала


выписали меня к весне

уставшую от стен

была и слабость


с тех пор я не висела на руке

не ставила в песочнице спектакли

и не врала


прошло немало лет

услышала я слово

рождество


что рождество Христово

возможно знала

но не придавала значения


и я в него вцепилась

я с ним живу во сне и наяву

оно как здание того из детства дома

где много белых лестниц

галереи


то замок был для всех

там все нарядны

там все поют

там кормят

там кино

всегда


наверно рождество такой же дом

и снег не жжет

и солнце не убьет

и там уже ни дат нет

ни сезонов

а что-то

о чем знаешь

но молчишь



* * *


На мотив Георгия Иванова


Женщина без талии и шеи,

Маменька словесного шмотья.

Милый друг, все слаще и милее

Неопределенность бытия.


Таксу кормят рыбой, смертный запах,

Во дворе других собак не счесть.

Стены утром в преисподних знаках,

А судьба уже не просит есть.


Милый друг, как хочется забыться

Водкой в крытом рынке на углу!

Но забвенье — смятая страница

Афтепати в сладеньком балу.


Траурной лошадки пьяный цокот,

Праздничный, широкий в бедрах, круг,

Да похмелья днем невнятный шепот,

И страшит забвенье, милый друг.





Сентиментальный военный романс


Штирлиц задумчиво крутит баранку.

Альпы в черте штормовой.

Томно Вертинский поет про испанку.

Где же ты, Боже ты мой.

Время подняться на цыпочки танку,

Время вернуться домой.


Штирлиц, не возвращайтесь в Трехпрудный,

Там Изабелла бела.

Лучше Берлин, ваш очаг обоюдный,

Родина сердца и зла.

Акает голос извозчицкий нудный:

Ну-ка, старушка, пошла!


Страхи великие калины-малины,

Русские, типа, пришли.

Дети в судьбе — как в окрасе подпалины.

На половине земли

Катя еще разгребает развалины,

Катю еще не спасли.



Происшествие


В то лето были теплые дожди,

мокрица травка разрослась так плотно,

что скрыла кирпичи в подножье дома,

а где бетон, там распластался мох.

Я ангела в тетради рисовала

и сердце в уголке, как у игральной карты,

потом внезапно горло заболело,

сказала мать, что это за кощунство.

В окно светелки яблоки смотрели,

мне было грустно, я смотрела в небо.


В тот день нас было двое в доме, дети.

Двоюродный брат-насмешник. Мы читали.

Стихи из старой книги. Мы хотели есть.


Вдруг звякнула скоба калитки. Человек вошел.

Он постучался в дверь, просил впустить.

Лицо казалось бледным и тревожным,

огромным он казался за стеклом.

Брат не хотел впускать, а я впустила.

Костюм из серой ткани был несвежим,

зато в руках распахнутая книга,

он все ее держал, глаза блуждали,

он говорил не громко и не тихо,

а всплесками, отчаянно и смирно,

что трудно было мне его понять.

Он спать хотел. Ни есть, ни пить не стал.

Я отвела его наверх, он лег, а книга

все была при нем.


Мы испугались, было от чего.

Не то наш гость был псих, не то преступник.

Наверняка его искали. Мы его укрыли.

Сама ответишь, заявил мне брат.

Пока друг друга мы маньяками дразнили,

пока звала я глупость состраданьем,

не думая о чем-то много большем,

прошло немало времени.

Потом я поднялась наверх.

А гость уже ушел. Неслышно так ушел.

Осталась книга стихов.

Да робкое спасибо.

Да память бегающих как мыши глаз,

от скорби рот как будто отсыревший,

да тело рыхлое, что даже сквозь костюм

заметно было.

Я ангела печального впустила,

а он мне книгу подарил на память

военного поэта.


Это было время,

то время как оно есть.

Прошло — и нет.

Придушенные души

бродили густо по полям житейским,

и не было ни сна и ни еды,

и не было любви,

а был сырой и пасмурный приют,

кусты малины да кушетка с пледом.


За то, что незнакомца я впустила,

меня особенно не наказали.

Однако до сих пор не знаю, может быть

то милость так себя явила всем,

как ангел длинный с сердцем в уголке.





 
Яндекс.Метрика