Александр Климов-Южин
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПАРОХОДА И ЧЕЛОВЕКА
Рецензии. Обзоры


 ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПАРОХОДА И ЧЕЛОВЕКА


Афанасий Мамедов. Пароход Бабелон. М., «ЭКСМО», 2021, 380 стр.



О новом романе Афанасия Мамедова я услышал зимой на его авторском вечере, где показывали семейные слайды, и тогда, помнится, скептически подумал: ну вот, еще одна семейная хроника, в последнее время их появилось множество.

Об издании романа речь еще не шла. Судьба его была неопределенна, издательских предложений не поступало. И вот прошло немного времени, и я, перелистывая первые страницы романа, вышедшего в издательстве «ЭКСМО», понимаю, как сильно ошибся.

Действие происходит в тридцатые годы XX века в нескольких географических точках, по существу, измерениях: Стамбул, Москва, Баку и Галиция. Галиция времен советско-польской войны двадцатого года, о которой я, признаться, почти ничего не знал, хотя и прочел в свое время «Конармию» Бабеля. Советские историки не любили говорить о поражениях Красной армии и уж тем более о Польше Пилсудского, которая отделилась от территории бывшей Российской империи.

Прототип главного героя романа — дед Мамедова — Афанасий Милькин, в честь которого и получил свое имя автор книги. В романе героя зовут Ефим, Ефим Ефимович или просто — Ефимыч. Он бывший комиссар Красной армии, троцкист и кинодраматург. Захватывающие приключения его жизни и близость смерти — красная нитка сюжета книги. С добавлением приключений вымышленных, история обретает черты политического детектива. По следам Ефима все время идут чекисты, слежка не прекращается на протяжении всего повествования. Действие настолько динамично заверчено, что даже опытный читатель испытывает легкое волнение от первой до последней страницы книги.

С первой — когда герой появляется в Стамбуле, только неделю тому назад (28 марта 1930 года) переименованном Константинополе. Страшные события, происходящие в гостинице, великий город, меняющий имя на наших глазах, — все это придает дополнительную скорость «Пароходу Бабелон», и так несущемуся на всех парах.

Пароход летит к Принцевым островам, на самом большом из которых Ефима ждет встреча с красным демоном революции на веранде роскошной и хорошо охраняемой виллы Троцкого. И герой встретится с ним в самом конце книги.


Чайки.

Чайки сопровождали «Бабелон». По пять-семь то по одному борту, то по другому, и столько же за кормой. Пассажиры с энтузиазмом кормили их, чем придется.

Крикливые, длиннокрылые, одноглазые сбоку при подлете, они выхватывали еду прямо из их рук, а затем дрались из-за нее в море.

А если еда их более не интересовала, они требовали мзду прожитыми веками и не высказанными словами. Недосмотренными снами. Было в их полете что-то подстать ветру, воде и парусу.


Всякий, кто бывал в Стамбуле, легко узнает этих чаек, этот пароходик, эту прогулку к Принцевым островам. Панорама неизменна, хотя с тех пор прошло почти сто лет. Автор поместил в начало романа его конец и закончит его через двенадцать глав в эпилоге все тем же началом — продолжением оборванной первой главы.

В романе «Пароход Бабелон» четырнадцать глав. Его можно сравнить с сонетом, вернее, с магистралом венка сонетов, общим, заключительным пятнадцатым, которого нет, но который подразумевается и связывает воедино все части романа.

В послесловии к роману Афанасий Мамедов пишет о доставшихся ему мемуарах дедушкиного брата Иосифа, о посещении архивов ФСБ на Лубянке, но, как понятно из текста, документальные свидетельства были только толчком к написанию книги, почти все лихие подробности жизни своего «рискового» деда автор постигал из собственного жизненного опыта и прочитанных книг. Так представлялось мне, когда я читал эту книгу.

Кроме автора, роман этот пишет вся «золотая полка» мировой литературы. Во всяком случае та «золотая полка», которая присутствует в моем сознании. Постоянно всплывают в памяти Бабель, Борхес, Булгаков, Джойс. Город юности Мамедова Баку описан с такой же ностальгической любовью, как Киев Булгакова и Дублин Джойса. Платонов, Кортасар, Набоков. Это увлекательная игра с мировой литературой, смешение жанров и стилистические игры. Не говоря уже о языковых экспериментах.


А ветер — как Мара обещала: «Нарвешься на Хазара — берегись!»

Ладно, облака рвутся в клочья — к тому привыкшие, но птицы, как они его выдерживают?! Вон тех голубей, что по небу раскидало, кто выпустил? Дикие, что ли? Как Хазар не подбил их до сих пор в полете?

Люди, облепляемые порывами ветра до последнего кусочка одежды, то вверх неслись, то вниз, то, едва поспевая за собственными ногами, будто поднимались над землею, замирали на миг, что те, готовые умереть в небе голуби, и опускались мимо тротуара, едва не попадая под колеса авто и фаэтонов, которые всяко материли их — и ржанием, и клаксонами, и свирепыми мстительными голосами.


Кроме того, по ходу движения «Парохода Бабелон» в памяти возникают то картины Шагала, то яркость фразы Олеши:


Море у турок какое-то византийское, темно-синее, с благородным перекатом волн, а у азерийцев — языческое, давно нечесаное, словно шерсть волкодава, в которой запутались мелкие суденышки и серые военные корабли. Только кошки были такие же, как в Стамбуле — непоколебимые в своей кошачьей правоте. Прежде чем решить какой-то сложный уличный вопрос, они объединялись в партии.


У Ефима Милькина своя Маргарита (тут снова как не вспомнить Булгакова?). В главе «Мара» Мамедов приподнимает завесу времени, и в светящемся окне мы видим компанию в квартире Гринберга, где Ефим знакомится с Марой:


Дамы тут же вскинулись, начали просить, чтобы Иосиф прочел хотя бы еще кусочек — вот у того столба или у той самой скамейки, которую он только что хотел им уступить.

Уткина долго упрашивать не надо было, через мгновение он уже стоял на скамейке: «Много дорог, много, Столько же, сколько глаз! И от нас До бога, Как от бога До нас».

Когда уже после прочтения «Мотэле», компания завалилась с морозу к Гринбергу, там уже гуляли Файт с Кравченко, Тиссе, Поташинский и Александров, наконец-таки обретший во Франции давно чаемый экранный голос. Пили заоконную ледяную водку и привезенный Александровым из Франции бархатный арманьяк.


Афанасию Мамедову удалось передать дух времени, ощущение как бы физического присутствия в нем, я уверен, что пока писался роман, Афанасий Мамедов жил в гуще тридцатых годов двадцатого века. Любопытно работает чуткий инструмент мягкой, неназойливой, едва уловимой авторской иронии.

Особенно интересно вглядываться в «Пароход Бабелон» сквозь «Конармию» Бабеля. Уже название романа стрелка-указатель. Бабель в Библейском словаре переводится с иврита как «путаница, хаос». Впрочем, есть и другие варианты перевода (варианты как отвлекающие маневры, как способы придать дополнительную глубину тексту, как инструмент писателей всех времен), например, аккадское «Баб Эль» «Врата Бога».

В романе Мамедова смешение языков и культур. В «Конармии» Бабеля ядреная метафорическая образность и колоритность языка. И в «Конармии», и в «Пароходе Бабелон», в главах комиссарства Ефима, действие разворачивается во время советско-польской войны. Вот речь Кирилла Васильевича Лютова из «Конармии»: «Пропадаем, воскликнул я, охваченный гибельным восторгом, пропадаем, отец». «Зачем бабы трудаются, ответил он еще печальнее, зачем сватання, венчания, зачем кумы на свадьбах гуляют…» Вот то, что восхитило Высоцкого, вот откуда его знаменитая песня: «Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!»

Бабель никак не реалист. «Конармия» это скорее гротеск в утрированных контрастах, в сочетании утонченного лиризма и намеренной изысканной грубости.

Мамедов ведет свой рассказ о комиссаре-еврее и красном командире Ефиме Милькине от первого лица. Вот тут и происходит самое удивительное. Автор наделил особой речевой характеристикой каждого из своих героев: и Ефима, и комполка Кондратенко, и ординарца Тихона, и сестру изнасилованной полячки, и телеграфиста Шаню… Речь настолько точна, что кажется, автор перенесен ангелом воображения в двадцатые годы и сам является участником событий:


Глядя на эти тяжелые белые ноги, Ефимыч не знал, что ему сказать.

Тебя, что ли, катали? — спросил комиссар так, как если бы намеривался немедленно записать ответ и на том покончить, пойти в расследовании дальше.

Баба, от которой требовалось сказать «да» или «нет», ответила:

Второй раз замуж теперь никто не возьмет… — и опустила глаза, в которых жалость к самой себе мешалась со стыдом, покачала головой и закрыла рот рукой, чтобы из него не вырвалось что-то хуже того, что она уже сказала.

Ответ ее комиссара удовлетворить не мог, и потому он отказался его записывать, чтобы лишний раз не вводить в смущение потомков.

Как так, не возьмут! Ты ж пролетарского происхождения, подберем тебе кого-нибудь из наших для удачного второго раза, — успокоил он ее в меру утешительным голосом.

Туча встала прямо над ними.

Ты ей кошмары не рисуй из женихов-богопродавцев!.. — заступился за бабу апостол.

А баба сжала кулаки, такие же белые и большие, как ноги, и вперед:

Я свои кошмары поимела в избытке, жидочек ласковый.


Нет сомнений, что люди того времени так и говорили. Нет сомнений, что автор «Парохода Бабелон», как и боец Первой конной Буденного Исаак Бабель, много раз ходил за колючую проволоку, сражаясь с армией Пилсудского.


У того, кто в разведке, взгляд низкий, к земле прибитый, и нет в разведке ни звезд, ни зверя, ни человека. Один гулкий пульс на запястье руки, сжимающей оружие. Ты — усеченная душа с оружием в руке. С виду ты — тень, на деле — фанатик, которого потеряли из виду. А еще ты — убийца. Не безжалостный, но… холодный и расчетливый.


Роман кинематографичен. События разделены на кадры, врезающиеся в память: это и сцена встречи Ефима с Троцким, и спасение от преследования у доктора Белоцерковского (интереснейший, кстати, тип интеллигента-недотепы). Это и встреча с предателем Шаней в «Ладье», и застолье у пана Леона, и даже знакомство его с кобылицей Люськой (снова указатель в сторону «Конармии»). Впрочем, вся раскадровка обозначена главами, где выписаны с режиссерской тщательностью типажи, действия, движения, диалоги. Вот «сценарий» посещения Ефимом «Азерфильма» в Баку:


Когда Ефимыч зашел в кабинет, Семен Израилевич поливал цветы на подоконнике.

Делал он это довольно-таки странным способом, а именно — окунал тряпочку в миску, после чего аккуратно выжимал ее над цветами.

Вот так вот, до последней капельки, аж кулачки забелели. Бедная вода!

«Неужели все то время, что я ждал, Израфил проливал дожди над своими джунглями?» — подумал Ефим, поздоровавшись.

Семен Израилевич удивил его еще и тем, что был точной копией товарища Луначарского — такая же большая голова, такой же лоб с залысинами, пенсне на носу, бородка клинышком. По-видимому, их выпиливали и вытачивали в одной партийной мастерской.


Остается только так же ярко сыграть, как написано, ничего не убавить, не прибавить. Даже эпизодические персонажи никуда не уходят. Вот персонаж по фамилии Школьник (он появляется у Мамедова во второй раз: проходил обкатку в рассказе «Шин и Нун»), пришедший не совсем кстати (все ж таки еврейская суббота — время исключительно внутрисемейное) к Шмуэлю Новогрудскому главе семейства:


Любого путника прими, — остановил Школьника Шмуэль Новогрудский.

Воистину, воистину… Я так и думал, реб Новогрудский, я так и думал. И не один я так думал, так думали еще Рапопорт и Шраер. Мы постановили нашей скамейкой, что этим «путником» буду я, за давностью лет нашего с вами знакомства, и я скажу вам вот столечко за себя, — он показал кривой мизинец, — и даже еще меньше, а остальное все за Рапопорта и Шраера, и за Суперфина еще, за Суперфина я вам тоже немного скажу, чтобы вы уже все знали.


«Скамейка», чтобы вы знали, — это синагогальная скамейка, на которой сидят господа или товарищи, это кому как, Рапопорт, Шраер и Суперфин.

Пласты речи всех социальных слоев, знание обычаев и укладов востока и запада, глубокая родовая память. Писатель Афанасий Мамедов тщательно воссоздает время, реставрируя прошлый век, прорабатывая каждую мелочь. Чтобы сделать грамотную перевязку комиссару Милькину, необходимо погрузиться в медицинские справочники. Чтобы описать блеск запонок Родиона Аркадьевича, надо увидеть их, понимая законы преломления света в драгоценных каменьях.

Вещи внутри событий живут своей молекулярной жизнью, из темных углов прошлого возникает вдруг остроумовская хвойная шампоня… «Всесильный бог деталей» царит в романе.

Такая книга долго вынашивается, долго пишется, долго правится. От замысла до выхода романа прошло около пятнадцати лет.

Не то чтобы писатель Афанасий Исаакович Мамедов, чье полное имя вмещает все три авраамические религии, все эти годы не отрываясь корпел над романом. Мамедов писал рассказы и рецензии, брал интервью и делал обзоры, работал редактором в журнале и на сетевом портале… И все это время рос и выстраивался рисунок нового романа, настраивая автора и его будущих читателей на особое ощущение героев в том непостижимом для нас сегодня времени, вавилонских событий множества веков жизни.



Александр КЛИМОВ-ЮЖИН





 
Яндекс.Метрика