Сергей Костырко
КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО
Библиографические листки

КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

*


Гудбай. Рассказы. Предисловие Л. Хронопуло. Перевод с японского П. Гуленок, К. Савощенко, В. Островской, М. Оганесян, А. Слащёвой, Е. Кизьмишиной, В. Хазовой. СПб., «Acebook», 2021, 336 стр., 1000 экз.

Сборник составила малая проза трех японских писателей из группы «Бурай-ха» («Декадентская группа»): Сакагути Анго (1906 — 1955), Ода Сакауноскэ (1913 — 1947), Дадзай Осаму (1909 — 1948). Творческая деятельность всех троих длилась не слишком долго — у самого знаменитого из них, Дадзая, покончившего жизнь самоубийством, творческий путь уложился в 15 лет. И тем не менее вклад их в японскую литературу ХХ века оказался необыкновенно значительным. Притом что каждый обладал и яркой индивидуальностью, и собственной стилистикой, критики сразу же определили их творчество как явление цельное и самостоятельное, выразившееся в обостренном ощущении «катастрофической бессмысленности жизни». Нужно сказать сразу, что проза этих писателей из «Декадентской группы» вряд ли вызовет у русского читателя какие-то ассоциации с тем, что принято считать декадентством в европейской литературе. Здесь мы имеем дело прежде всего с отказом от устоявшихся к началу ХХ века традиций японской литературы. Прозу всех троих на фоне тогдашней японской литературы характеризовала подчеркнутая физиологичность описаний, документализм, выбор драматичных ситуаций, характеризующих образ жизни именно ХХ века, то есть состояние человека, лишившегося привычного традиционного уклада жизни. По отношению к прозе «декадентской группы» можно было бы употребить определение «реалистическая» (я бы сказал, «остро-реалистическая»), притом что стилистика этой прозы и воспроизводимая в ней атмосфера ничем не напоминает классические варианты «критического» или «социалистического» реализма. Это именно что новаторские тексты.

И, хотя авторы настаивают, что они писатели нового века, а уж потом — «японцы», художественная рефлексия по поводу «японского» неотменима. Правда, как основные средства здесь используются гротеск и ирония, как, скажем, у Сакагути, собравшего в рассказе «Под сенью цветущей сакуры» чуть ли все, что нужно для «японского хоррора»: цветущую в горах сакуру с магическим воздействием на попавших под ее сень людей; разбойника, одиноко живущего в роще, занимающегося своим злодейским делом и потому имеющего семерых наложниц, жен убитых им мужчин. Сюжет выстраивает появление восьмой женщины, красавицы, бесстрастно наблюдающей за убийством мужа и тут же берущей полную власть над разбойником, который убивает по ее приказу всех своих наложниц и становится ее рабом, копя в себе бунт, ну а в конце ожидаемый — трагичный для обоих — финал. В отличие от Куросавы, который с лукавым простодушием старается убедить нас в абсолютной достоверности экранных ужасов, Сакагути своей иронии не скрывает.

Все же основной корпус рассказов никакой внешне специфической японской окраски не имеет. Тем не менее это, разумеется, проза японская, прежде всего по внутренней — экзотичной для европейского сознания — сориентированности жизненных явлений по отношению друг к другу. Ну вот, скажем, как выстраивает Дадзай образ героя в рассказе «Гудбай»: редактор литературного журнала, но при этом он еще и удачливый делец на черном рынке; красавец и обольститель, имеющий множество любовниц, но при этом вдруг затосковавший по семейной жизни и вознамерившийся перевезти из деревни к себе в город жену, и потому озаботившийся необходимостью распрощаться с каждой из своих любовниц по-доброму. То есть он, конечно, законченный развратник, но он — японец, считающий своей обязанностью соблюдать определенные нравственные правила…

И еще яркая черта авторов — стилистическая свобода, игнорирующая даже общепринятые законы жанров. Как, например, в рассказе Сакагути «Беспутные мальчишки и Христос», который одновременно и чистая, несколько даже условная художественная проза, и литературно-философское эссе: автор здесь размышляет о том, что же на самом деле делает писателя писателем, и размышление это строит на портретах своих литературных друзей, в частности Дадзая Осаму, изображаемого им несомненно с любовью, но и при этом — с абсолютной беспощадностью художника («комедианта», по терминологии Сакагути).


Ким Чжун Хёк. Зомби. Роман. Перевод с корейского Г. Н. Ли. СПб., «Гиперион», 2021, 224 стр., 1000 экз.

«Зомби» — роман фантастический и, скажем сразу, написанный на очень даже приличном уровне, то есть у автора хорошее воображение, он умеет строить сюжет, умеет, при внешнем как бы аскетизме выразительных средств, делать своих героев живыми, более того, оживлять для читателя «неживое». Плюс кажущееся здесь естественным погружение автора еще и в метафизику изображаемого. То есть тут есть все, что отличает сегодняшнюю фантастику, и можно было бы особо не выделять именно этот текст из ее потока — достаточно плотного (см. обзоры Марии Галиной), если бы роман этот не был корейским. Читатель, рассчитывающий на особую литературную ментальность, разочарован не будет.

У романа протяженная, может быть, даже излишне по нынешним временам, экспозиция, в которой постепенно выстраивается несколько странноватая повествовательная ситуация, а именно: есть главный герой, действия которого, собственно, и двигают сюжет; и при этом текст романа сразу же отбивает некоторую, и достаточно отчетливую дистанцию, скажем так, созерцательную. То есть автор втягивает нас в активное сопереживание своему герою и одновременно дает нам возможность наблюдать его как бы издалека.

Ближе к середине плавное течение событий начинает ускоряться, обостряется драматичнейшими ситуациями… Как ни странно, это не мешает следить за неторопливыми размышлениями героя о том, сколько на самом деле внимания мы уделяем мысли о смерти, — и «плотный экшн» здесь нисколько не мешает философским медитациям автора. С одной стороны, Хёк, как писатель-фантаст, ориентируется, в принципе, как бы на общепринятое, скажем, на голливудские стандарты, и, соответственно, обращаясь к метафизике воображаемого, старается «не умничать». Ну вот, скажем, одна из центральных мыслей, точнее, сентенция: «Критерием, определяющим, жив человек или мертв, не обязательно является сердцебиение. На мой взгляд, критерием этим может быть наличие желаний». С другой стороны, если сентенцию эту развивать дальше такими же простыми наблюдениями и размышлениями (чем автор и занимается), то в конце концов возникает достаточно сложная конструкция…


А. А. Фет: Материалы и исследования. К 200-летию со дня рождения поэта (1820 — 2020). ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Ответственные редакторы Н. П. Генералова, В. А. Лукина. СПб, «Росток», 2021, 672 стр., 300 экз.

В юбилейный сборник вошли статьи литературоведов, анализирующих «жанровые, текстологические, биографические проблемы как поэзии, так и прозы Фета»; авторы: В. А. Кошелев, В. В. Головин, Н. С. Алимова, Е. Н. Ашихмина, Н. П. Генералова, А. Г. Гродецкая и другие. Центральное же место в сборнике занимает раздел «Публикации», в котором читателю предложены «Переписка Фета и П. М. Третьякова (1869 — 1892)», «Переписка Фета и М. Н. Харузина (1881 — 1883)», «Первая рабочая тетрадь Фета (1854 -1859). Часть II»; а также другие материалы, хранившиеся в архивах, — материалы, в которых Фет «представлен как поэт, переводчик, публицист, редактор, мемуарист, фермер, в кругу родных и близких, в среде однополчан в годы армейской службы». К сказанному следует добавить, что издание богато иллюстрировано, к иконографическому материалу добавлены фотографии рукописей, рисунки, автографы и так далее. Единственное, чем могло бы огорчить это издание, это своим тиражом (300 экз.), но изначальная малодоступность отчасти компенсируется тем обстоятельством, что том этот выставлен для чтения и скачивания в формате PDF в сети, в собрании «Электронные публикации института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН».





 
Яндекс.Метрика