Сергей Костырко
КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО
Библиографические листки


КНИГИ
: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

*


Сухбат Афлатуни. Как убить литературу: очерки о литературной политике и литературе начала XXI века. М., «Эксмо», 2021, 352 стр., 1200 экз.

Всегда завидовал людям с системным мышлением — это я о представляемой здесь книге Сухбата Афлатуни (Евгения Абдуллаева1). С удовольствием повторю то, что писал о предыдущей его книге «Дождь в разрезе» («Новый мир» 2017, № 11): новую книгу Абдуллаева составили статьи, которые писались в разное время и по разным поводам для журналов «Дружба народов», «Знамя», «Арион», «Новый мир», но собранные автором вместе читаются как единый — монографический — текст. В отличие от «Дождя в разрезе», где упор был сделан на поэтике сегодняшней литературы, здесь речь идет о способах ее, литературы, функционирования. О том, как она устроена, какое она занимает место в нашей сегодняшней культуре и общественной жизни. А место это уже далеко не то, каким оно было в России на протяжении многих десятилетий. Нынешняя русская литература, констатирует автор, потеряла того массового читателя, наличие которого определяло ее кровоток. Образно выражаясь (а может, и не образно), писателей у нас стало больше, чем читателей. Литература перестала быть фактом общественной жизни, ну а писатели — «инженерами человеческих душ».

Свой разбор автор, как и обещано им в подзаголовке, начинает с определения, что именно следует называть «литературной политикой» и есть ли смысл пользоваться этим словосочетанием сегодня. Литературная политика в России, как считает Абдуллаев, изначально определялась местом литературы в общественной, в политической, а значит, и в государственной жизни России, что во многом формировало ее магистральные жанры и стилистики. С концом СССР завершилось и ее функционирование в том его варианте, который автор называет в книге «консервативной моделью», то есть та ситуация, когда литература в какой-то степени была еще и инструментом государственной политики. Сегодня же литературная жизнь идет скорее по законам «либеральной модели», предполагающей, что литература является частным делом и регулируется книжным рынком. Разумеется, «либеральная модель» несравненно более благотворна для литературы как искусства, но конец «консервативной модели» в России имел и свои негативные последствия, в частности, резкое сокращение поддержки государством тех институтов литературной жизни, от нормального функционирования которых зависит ее дееспособность. Ну, скажем, в бедственном, если не критическом положении оказалась толстожурнальная — некоммерческая по определению — культура. К этому следует добавить «видеозализацию» культуры через телевидение, плюс стремительное развитие сетевой «литературной жизни», стирающей границы между литературой профессиональной и любительскими имитациями ее. И тем не менее, как считает автор, свою главную задачу — оставаться органом рефлексии социума — литература наша выполняет. Теме этой посвящена, в частности, статья «В поисках героя утраченного времени», где Абдуллаев отмечает неожиданное явление — возрождение жанра романа: «Разговоры про „смерть романа”, скромно отметив свой столетний юбилей, иссякли. Романодефицит девяностых сменился романоманией нулевых». Автор здесь предлагает свой разбор романов Глеба Шульпякова, а также прозы и стихов его сверстников из — на момент их появления в литературе — поколения «тридцатилетних». Вот очень важный для содержания книги итог этого размышления: «„Тридцатилетние” — пока последнее в современной русской прозе историческое поколение, но оно же и первое поколение, остро ощущающее конец истории, ее исчерпанность в современном изводе, будь то законопослушная демократия или стабильная нефтекратия местного образца. И трилогия Глеба Шульпякова — возможно, наиболее честная попытка такой поколенческой саморефлексии, попытка осмыслить свой исторический — приобретенный во время „зыбкости границ и неизвестности возможного” — опыт». То есть, по мысли Абдуллаева, современная литература и в либеральном своем изводе выполняет свои, традиционные для русской культуры функции.

Одним из самых существенных и болезненных для литературы явлений, с которыми она сейчас столкнулась, оказалось изменение самих форм взаимодействия литературы и ее адресата. В связи с этим автор книги задался поиском ответов на следующие вопросы: ну, скажем, чем именно определяется сегодня успех литературного произведения? Или какой из «типов русского романа» «по отношению к философским традициям» русской литературы — «роман просвещения», «роман-исследование» и «роман-отражение» — стал в последнее десятилетие у нас ведущим и почему? Кто и как назначает писателей прижизненными «классиками» или кандидатами в таковые? Какую роль в современном литературном процессе играют литературные премии (в книге подробно рассматривается литературная и общекультурная специфика трех премий: «Большая книга», «Букер», «Нацбест»)? Что означает фактическая утрата сочинительством статуса профессиональной деятельности? И, одновременно, о чем говорит феномен популярности «литературных курсов» в нынешней России? Поиск ответа на эти и множество других вопросов и выстраивает повествование книги.

К достоинствам книги я бы отнес отсутствие в ней подробных разборов наиболее громких публикаций последнего десятилетия, мимо которых вроде как не имеет права пройти критик, пишущей о сегодняшней литературе, — здесь нет развернутого представления книг Водолазкина, Быкова, Славниковой, Сенчина, Юзефовича и других. Автор полагает, и совершенно справедливо, что про них в нашей критике написано уже достаточно, что же касается разбора прозы Шульпякова в контексте этой книги, то он посвящен опять же не столько вопросам поэтики современной литературы, сколько месту литературы в жизни общества. Главной своей задачей автор видел необходимость разобраться в том, как складывается нынешняя ситуация с литературой и каковы общие тенденции ее развития. Ну а далее Абдуллаев, «человек с барометром», как назвала его Инна Булкина, пытается обозначить — пусть и очень осторожно — прогноз на будущее. Культурное пространство, обозреваемое автором, отнюдь не ограничивается литературной ситуацией в России, автор активно привлекает зарубежный материал, демонстрирующий похожие процессы и в западной литературе.


Юкио Мисима. Жизнь на продажу. Роман. Перевод с японского С. Лигачева. М., «Иностранка», «Азбука-Аттикус», 2021, 288 стр., 4000 экз.

Впервые на русском языке — роман классика японской литературы ХХ века Юкио Мисимы, повествование которого начинается эпизодом с попыткой самоубийства главного героя. Однако все последующее здесь мало похоже на общепринятый у нас образ писателя Мисимы и его творчества. Ничего драматически-напряженного и утрированно-японского, несмотря на мотив самоубийства, в романе нет. Во-первых, герой романа, двадцатисемилетний преуспевающий копирайтер, мастер рекламных слоганов, Хания мало походит на Мидзогути, главного героя знаменитого романа Мисимы «Золотой храм», подготовка к самоубийству которого была частью овладевшей им идеи. Вопросом, что именно определило тягу к смерти, герой «Жизни на продажу» не задается. Как, впрочем, и автор — он констатирует исчезновение у своего героя мотивировок для продолжения жизни и только — какая-либо психологическая проработка ситуации здесь отсутствует. Ну а во-вторых, сама стилистика здесь сориентирована скорее на авантюрное повествование (если не на плутовской роман) со стремительно развивающимся сюжетом, нежели на классический для ХХ века философский роман. Потерпев неудачу в попытке самостоятельно лишить себя жизни, герой романа дает объявление в газету о том, что продает свою жизнь. И, несмотря на алогичность предложения, тут же начинает получать предложения, которые раз за разом принимают все более и более странный, если не абсурдный характер, и при этом каждый раз, исполнив заказанное, герой остается жив. Сначала Хания должен соблазнить красавицу-жену свирепого мафиози и сделать так, чтобы застукавший их муж-рогоносец тут же убил их обоих. Соблазнение герою удалось вполне, только вот финал этой истории оказался неожиданным; в следующем эпизоде герою нужно было испробовать на себе смертоносные свойства порошка, изготовленного по рецептам старинной книги о жуках; далее Хания нанимает сын вампирши, чтобы он вступил с ней в сексуальные отношения; потом герою предстоит принять участие в смертельно опасном расследовании шпионского скандала и так далее. Автор романа с пародийной серьезностью использует здесь образные и сюжетные ходы, превратившиеся к середине ХХ века в клише массовой литературы. И можно было бы сказать, что перед нами роман-пародия с уклоном в абсурдистскую прозу, но вот странность — образ главного героя, представленного автором в первых главах в качестве некой условной литературной фигуры, по ходу повествования постепенно укрупняется, набирая кровь и плоть, и к финалу становится центральным образом в романе — сложным, емким и уже отнюдь не «игровым».


С. В. Борисов. Игры и забавы юных россиян в первой половине ХХ века. СПб., «Дмитрий Буланин», 2021, 192 стр., 500 экз.

Книга, читая которую я, например, почувствовал себя персонажем истории. Чем обычно измеряют историю? Сменой политических и экономических эпох, войн и передышек между ними, сменой правящих домов в государствах или правительств. Но историю можно измерять и сменой образа жизни обыкновенных людей, в частности, детских игр. Во что играл я и мои сверстники? В «жмурки», «прятки», «классы», прыжки через скакалки (странно, но нас не смущало, что это девчоночья игра); а также — мы «пекли блины» (пускали по поверхности воды летящий плоский камешек), гоняли обруч, играли в «войну», в «города», «морской бой», снежки, лепили снежных баб, ходили на ходулях (ходули полагалось делать самому), играли в городки, ну и, разумеется, футбол — список этот я составляю, пользуясь не только своей памятью, но и оглавлением (он же — «словник») книги Борисова. Так что книгу эту я, например, читал как книгу о своем детстве, о своей эпохе, которая уже закончилась. Не уверен, что сегодняшние двадцатилетние смогут вспомнить себя ходящими на ходулях или играющими в городки. Для сегодняшних детей главная игрушка в их жизни — смартфон.

Автор этой книги строит ее по принципам энциклопедического издания: множество глав, каждая из которых озаглавлена названием игры и содержит ее описание, а также отрывки из художественной и мемуарной литературы, в которых игра эта описывается и, соответственно, воспроизводится ее атмосфера, а через нее — атмосфера ушедшего времени. В составленном мною выше списке игр я привел их гораздо меньше, чем представлено в книге, — Борисов описывает также игры, которые мы, поселковые подростки 50-х — начала 60-х годов, или уже не застали, или же игры те входили в круг развлечений детей немного других социальных слоев: «флирт цветов», «игра в фанты», «бутылочка» или «веревочка» (абсолютно дикое для нас тогдашних развлечение с поцелуями), игра в «индейцев», в «казаки-разбойники», горелки, крокет, серсо и так далее. Ну и могу сказать, что не вошли в книгу игры чуть более позднего времени, скажем, «бита» — кружком вырезанный кусок овчины, отяжеленный свинцовой лепешечкой, который нужно было держать на воздухе ударами внутренней части ступни, выигрывал тот, у кого больше оказывалось ударов; или одна из главных зимних игр нашего детства — хоккей (но это уже относится к играм второй половины века). Но в целом, повторяю, перед нами издание, вполне претендующее на статус энциклопедического.


1 Поскольку «Сухбат Афлатуни» — это псевдоним, которым автор подписывает свои художественные тексты, далее я буду пользоваться его «критическим именем»: Евгений Абдуллаев.







 
Яндекс.Метрика