Леонид Карасев
ГАМЛЕТ И ПРИЗРАК
Публикации и сообщения

Карасев Леонид Владимирович — философ. Родился в 1956 году в Москве. Окончил философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор философских наук. Автор многих книг и статей, посвященных философии и филологии, в том числе: «Гоголь в тексте» (М., 2012), «Достоевский и Чехов. Неочевидные смысловые структуры» (М., 2016). Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.



Леонид Карасев

*

Гамлет и Призрак


Об одном из возможных источников



Слово «источник», может быть, и не самое удачное, поскольку временная дистанция между предполагаемым исходным текстом и шекспировским эпизодом велика и здесь скорее можно говорить о непосредственном влиянии одного сюжета на другой, как если бы они существовали параллельно друг другу. «Переклички», «сопряжения», «отзвуки» — наверное, такие слова, взятые вместе, как-то способны определить характер тех заимствований, которые проступают сквозь события первого акта шекспировской пьесы; акта, где произошла встреча принца с призраком его отца, определившая весь дальнейший ход событий, вплоть до финала трагедии.

Скорее всего, речь в нашем случае должна идти о заимствовании неосознанном, интуитивном — том самом, которыми, помимо сознательных аллюзий и реминисценций, полнится вся история литературы, и в этом смысле рассматриваемый нами случай ничем особым среди других не выделяется. При всех сложностях, возникающих при попытках обнаружить источник такого рода неумышленных заимствований, механизм обнаружения достаточно прост. Когда автор приступает к написанию какой-либо важной в смысловом и сюжетном отношении сцены или эпизода, его голова, наполненная множеством прочитанных сюжетов, сама собой находит подходящий вариант «из пройденного» и предлагает его в качестве примера или модели. Совсем не обязательно, чтобы текст-предшественник подходил по всем параметрам. Достаточно общей схемы события или каких-то важных деталей для того, чтобы они были восприняты автором и перенесены им из текста «опорного» в текст сочиняющийся. И самое интересное: в такие моменты автор чаще всего не подозревает, что сочиняет сюжет не в одиночку, не самостоятельно, а вместе со своим предшественником.

Случай такого рода можно увидеть в шекспировском «Гамлете», а именно в пятой сцене ее первого акта, где произошла встреча Гамлета с Призраком. Для того чтобы разобраться в ситуации в деталях, сопоставим описанные в этой сцене события, а также ряд имеющихся в ней подробностей, с евангельским эпизодом, в котором рассказывается о молитве Иисуса в Гефсиманском саду. Единственный случай объединения, соединения этих двух событий, который мне известен, это стихотворение Пастернака «Гамлет», где присутствуют несколько слов, взятых из этого моления. Вообще же, если сравнить событие Гефсиманского эпизода и событие встречи Гамлета с Призраком, нельзя не заметить, что их смысл различен, и нужно отдать должное интуиции поэта, уловившего то, что между этими ситуациями все же есть какое-то сходство или родство. Сходство действительно есть, но оно не в содержании, не в смысле произнесенных слов, а в характере ситуации, в которой они произносятся: трагическое чувство и напряженное ожидание дела или долга, который, несмотря ни на что, надлежит исполнить. Это ощущение или положение, отмеченное о. Павлом Флоренским в его посвященном шекспировскому «Гамлету» эссе, где он пишет, что мы уже с самых первых слов понимаем, что «пьеса должна быть трагедией» и что герой «должен действовать».

Однако перейдем к фактической стороне дела. Мысль о том, что евангельский эпизод по отношению к эпизоду шекспировскому выступает как моделирующий, возникла у меня, когда я задумался над вопросом о том, как ученики могли слышать слова молящегося Иисуса, если они в это время спали? Тут же из памяти явилась пятая сцена «Гамлета», которая, в свою очередь, озадачивала меня тем, что принц настойчиво требует от придворных молчания, хотя ничего конкретного о разговоре с Призраком он им не сказал. О чем же они должны молчать, если ничего не знают? Тем более что они и прежде хранили верность принцу и о явлении Призрака сообщили только ему.

Теологи находят свои объяснения по поводу молитвы в Гефсиманском саду и спящих учеников, а внимательные читатели трагедии обращают внимание на то, что придворные принца не послушались и, нарушив его приказ оставаться на месте и ждать, незаметно пошли за ним следом. Не вдаваясь в подробности, заметим, что оба случая все же не вполне понятны. По крайней мере из того, что сказано в текстах, исчерпывающим образом объяснить не получается ни первое, ни второе. Зато именно эта странность дает возможность внимательнее приглядеться к деталям пятой сцены, имея в виду то, что и они могут быть как-то связаны с предполагаемым «первоисточником».

В обоих случаях, если подходить к ним схематически, происходят похожие события. Говоря совсем коротко, речь идет о встрече сына с отцом. Иисус-человек в своем молении встречается с Отцом-Богом, Гамлет — с отцом-королем. И хотя король-призрак — далеко не Бог, все же по отношению к Гамлету он выступает как существо неземное, нездешнее. Иначе говоря, онтологическое сходство ситуаций состоит в том, что человек вступает в общение с существом из другого мира или вообще Существом над-мирным.

Во время встречи речь идет о воле отца и необходимости ее исполнить.

В обоих случаях для встречи выбрано уединенное место: Иисус уходит вглубь сада, Гамлет отправляется на отдаленную крепостную террасу.

Оба идут на встречу вместе с провожатыми. Иисус — с учениками, Гамлет — с придворными.

Придя на место, Иисус велит ученикам остаться, а сам отходит в сторону. Так же и Гамлет, оказавшись на террасе, приказывает своим друзьям-придворным оставаться на месте и уходит вслед за Призраком.

Важно число «двенадцать». Иисус пришел в Гефсиманский сад «от двенадцати» учеников, с которыми был на вечере. Гамлет пришел на встречу к двенадцати часам. Можно усмотреть число двенадцать и в указании на время, когда произошло убийство короля: он заснул в полдень, в «послеобеденный час» (afternoon), то есть время, начинающееся после двенадцати. Других чисел и цифр, кроме тройки, в рассматриваемых эпизодах нет; о тройке же скажу позже.

Еще — о счете. Когда Гамлет спрашивает о первом появлении Призрака, Горацио говорит, что это продолжалось недолго — как если «не спеша, сосчитать до ста». В тексте Евангелия также есть подробность, где счет напрямую не упомянут, но тем не менее присутствует: Иисус отошел от учеников на расстояние «вержения камня» (Лк, 22, 14), то есть на расстояние, на которое может быть брошен камень. Иначе говоря, в одном случае сказано о времени, а в другом — о пространстве. Прямого соответствия между возможным числом шагов Иисуса и временем, указанным Горацио (счет до ста), нет, однако в данном случае важен сам факт обращения к «мере», измерению. В этом смысле оба «счета» — временной и шаговый — вполне сопоставимы друг с другом.

Иисус пришел на встречу-молитву в сад. Гамлет — в отдаленную часть замка. Что общего у крепостной площадки с садом? Ничего, кроме того, что на этой самой площадке Призрак поведал Гамлету, что убийство произошло именно в саду. А в данном случае, когда мы уравниваем слова и действительные события, и то, и другое имеет одинаковую значимость.

В этот же ряд следует также поставить и то обстоятельство, что оба — и Иисус, и король — отправились в сад после трапезы. Иисус пришел от вечери, король, как уже было сказано, — от обеденного стола. Король заснул в саду, следуя своему обычаю. Иисус, придя в сад, не засыпает, зато засыпают сопровождавшие его ученики. Здесь обе ситуации встают друг против друга. Иисус требует от учеников бодрствования, то есть соучастия в Событии. Гамлет же, напротив, запрещает придворным присутствовать при его разговоре с Призраком, то есть отделяет их от себя и своей тайны.

В обоих случаях речь идет о смерти. Иисус ожидает смерти будущей, Гамлет слушает рассказ о смерти уже свершившейся. Иисус молит Отца о возможности отвести смерть, избавить от необходимости испить чашу. Гамлет же, если взять его слова накануне встречи с Призраком, готов умереть хоть сейчас. Правда, есть тут одно важное различие: молитва Иисуса предваряет грядущее крестное страдание, тяжкие телесные муки, готовность же Гамлета к смерти питается мечтой о ее легком и безболезненном исполнении: «О, если б этот плотный кусок мяса мог испариться, изойти росой!»

Разница, как видим, немалая. Однако в данном случае важным оказывается слово «роса». У евангелиста Луки сказано, что во время моления на лице Иисуса выступил кровавый пот. Можно ли найти общее между потом и росой? Можно, поскольку в обоих случаях речь идет о каплях — на листьях или на коже. Пот — как роса тела. И в обоих случаях речь идет — опять-таки — о смерти. Пот Иисуса — кровавый. И в рассказе Призрака также упомянута кровь. Особенно выразительна ужасная подробность отравления: кровь короля была поражена, «растворена» смертельным ядом белены.

У Шекспира яд назван «соком» (juice), однако от этого он не перестает быть ядом и кроме «белены» указывает также и на змею. Собственно, именно так — «змеей» (serpent) — Призрак называет своего отравителя. И затем еще раз: «змей, изливший в меня яд, теперь носит корону короля». В эпизоде Гефсиманского сада о змее напрямую ничего не сказано, однако незримо он здесь присутствует, вернее, появляется после того, как Иисус завершает свою молитву. В христианской около-церковной и апокрифической традиции присутствует стойкое отождествление Иуды со змеей. В так называемом «Евангелии детства» рассказывается о том, как Иуда, в которого вселился Сатана, укусил маленького Иисуса. В Гефсиманском саду Иуда подходит к учителю и целует его, подавая таким образом знак стражникам, и этот поцелуй в последующей традиции часто сравнивается со змеиным укусом. Евангелист Лука, начиная рассказ о молении Иисуса в саду и предательстве Иуды, говорит о том, что в Иуду вселился Сатана (Лк. 22, 3), и это опять-таки указывает на змея как на облик, который обычно принимает Дьявол. Поцелуй вообще легко встает в ряд знаков смерти, присутствуя и в похоронном обряде, и в выражении «поцелуй смерти», и в настоящем «смертельном поцелуе», который мы видим в финале «Ромео и Джульетты».

И в продолжение — о яде и о том, как он был использован. Подробность, поразившая меня еще в детстве: яд был влит в ухо спящего короля. Яд — «сок» или «питье» («яд-еда») — это то, что предназначено для рта, но при этом вливается в ухо. Отсюда и ощущение чудовищной несообразности произошедшего, о чем и сказал Призрак, назвав это убийство «противоестественным» (unnatural murder). Можно поспорить относительно «натуральности» или «ненатуральности» любого убийства, но в данном случае слово, выбранное Призраком, представляется наиболее точным. Яд, влитый в ухо спящего и потому ничего не слышащего человека, — не просто деталь, а нечто значимое, символическое. И это странное действие подводит нас к теме слуха и вытекающей из нее проблемы слушанья, говоренья, глухоты в их связи с истиной и ложью.

О слушанье и глухоте читаем и в евангельском эпизоде. Три раза Иисус приходит к ученикам и всякий раз застает их спящими, и это при том, что он настоятельно требовал, чтобы они не спали, а бодрствовали, то есть слушали и слышали. У Марка читаем: «И приходит в третий раз и говорит им: вы все еще спите и почиваете? Кончено, пришел час: вот предается Сын Человеческий в руки грешников» (Мк, 14, 41, 42).

Есть в Гефсиманском эпизоде и прямое упоминание об ухе. Оно появляется в описании обстоятельств ареста Иисуса. Марк сообщает о том, что кто-то из стоявших в саду ударил раба первосвященника мечом и отсек ему ухо. А Лука в своем тексте сообщает важную в нашем случае подробность: Иисус прикоснулся к уху пострадавшего и исцелил его. Опуская возникающие при чтении этого места вопросы, отметим, что ухо — деталь неслучайная и оказывается в одном ряду с темой слуха бодрствующих и глухоты спящих. В символическом плане, исцелив ухо раба, Иисус вернул ему слух и способность услышать истину.

А эта тема — спор между зрением и слухом — и есть одна из самых важных в шекспировской трагедии. Начиная со слов Призрака о том, что «ухо Дании» было обмануто (в нашем случае «отравлено» ложью), и вплоть до последней фразы «Дальше — тишина» и пушечного выстрела в финале тема слуха, слушанья и связанная с ней тема лжи слов и истины зрения проходит через весь сюжет трагедии, сказываясь в главных поворотах сюжета и множестве значимых подробностей1.

В связи с означенной линией слуха и глухоты необходимо обратить внимание на тему верности и измены, которая очевидным образом занимает в обоих эпизодах довольно много места и передана похожим образом. Разница в том, что в Писании сцена, где ученики клянутся в своей верности Иисусу расположена перед событием встречи, в шекспировской же трагедии такая же сцена приурочена к моменту, когда событие уже произошло. Интересно то, что обе сцены сопоставимы друг с другом не только по своему объему, но и по отношению к объему главного события, которым в первом случае выступает моление Иисуса, а во втором разговор Призрака с принцем. И в Евангелии, и в трагедии все эти обещания и клятвы по своей продолжительности равны событию встречи или даже его превосходят.

Иисус говорит собравшимся на вечерю «двенадцати», что один из учеников предаст его, после чего каждый из них, примеряя этот вопрос к себе, один за другим повторяет: «не я ли?» У Марка этот вопрос задается дважды, однако понятно, что на самом деле он звучит двенадцать раз. Затем при подъеме на Елеонскую гору по пути в сад эта тема возникает вновь: «все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь», на что Петр говорит: «если все и соблазнятся, но не я». И затем, после слов Иисуса о крике петуха, Петр еще раз говорит: «не отрекусь от Тебя. То же и все говорили» (Мк, 14, 27, 29, 31).

Очень похожую картину мы видим в конце пятой сцены трагедии Шекспира. Придворные — Горацио и Марцелло расспрашивают Гамлета о разговоре с Призраком, на что принц отвечает отказом: «Нет, вы расскажете». Горацио, совсем как Петр, восклицает: «Я — нет, мой принц! Клянусь вам небом». И к нему тут же присоединяется Марцелло: «И я не расскажу». Гамлет призывает их дать клятву о том, что они никому ничего не скажут, его призыв звучит трижды вместе с призывом Призрака, чей голос доносится из-под земли. Принц и его спутники все время что-то выясняют, уточняют, и вся эта история с клятвой молчания длится столько же, сколько сам разговор Гамлета с Призраком; так же, как и в случае с клятвами учеников в их верности Учителю.

И если в евангельском эпизоде эту растянутость можно объяснить всечеловеческой важностью того, о чем идет речь, то в трагедии о принце Датском и его мести необходимость столь долгого разговора о клятвах и обещаниях не вполне понятна. Многократно вменявшийся Шекспиру упрек в затянутости «Гамлета» — самой длинной его трагедии — к данному случаю как раз подходит. Никакой особо значимой нагрузки весь этот длинный разговор не несет и вполне мог бы уместиться в нескольких строках.

В начале этой заметки вместе с числом «двенадцать», представленной в обоих текстах, была упомянута и цифра «три». Если провести между ними соревнование, тройка выиграет с большим преимуществом. Однако тройка настолько укоренена в мифологической и религиозной традициях, что посчитать ее присутствие в Гефсиманском эпизоде (Иисус молится трижды) и в эпизоде на террасе замка (Призрак трижды произносит слово «слушай» и трижды слово «ужас») тем, что эти эпизоды связывает, никак нельзя. Иисус сказал Петру, что тот трижды отречется от него, «прежде нежели дважды пропоет петух» (Мк, 14, 30): ни в этом «трижды», ни в этом «дважды» нет ничего особенного. Зато нечто особенное — в рамках нашего сравнения — есть в упомянутом Иисусом петухе, поскольку и в трагедии Шекспира в соответствующем месте также упоминается утренний крик петуха. Событие для священного текста необычное, а для трагедии и подавно, что опять-таки дает нам возможность усмотреть имеющуюся между этими эпизодами связь.

И в завершение — еще одно сближение. В молении Иисуса в Гефсиманском саду слово «чаша» — одно из самых главных. Если придерживаться избранной нами линии сопоставлений, то логично будет предположить, что такое важное для исходного текста слово должно было — так или иначе — перейти в текст ему наследующий. Христос молится, вопрошает о том, можно ли сделать так, чтобы чаша Его миновала. В символическом плане — это «чаша смерти», в плане реальном — «чаша с ядом», вроде той, от которой не мог отказаться Сократ.

Но ведь и в «Гамлете» есть своя чаша смерти: только она не широкая, как античная фиала (в шекспировском тексте стоит слово «vial»), а, скорее всего, узкогорлая, что-то наподобие небольшого сосуда или, если говорить аптекарским языком, «склянки». Это тот самый сосуд с ядом, с которым убийца подкрался к спящему в саду королю и влил ему в ухо яд. «Дух бодр, плоть немощна», — сказано в Писании. Не усни король своим послеобеденным сном, может быть, и услышал бы шаги крадущегося к нему злодея. Так и Христос будил спящих учеников, дабы те не впали в искушение: не спите, бодрствуйте, приближается к саду враг, приближается смерть…

Перечисленных совпадений и сближений слишком много, чтобы отнести их к разряду случайных. Они указывают на то, что евангельский эпизод действительно мог стать смысловой основой для сцены встречи Гамлета с Призраком. В этой сцене есть и другие отсылки к библейскому тексту, но уже к событию моления не относящиеся. Вообще, вся трагедия буквально переполнена цитатами и заимствованиями из Писания, которые литературоведами давно подмечены и сочтены. Что же касается параллели, рассмотренной в этой заметке, то она дает еще один повод удивиться тому, насколько ощутимо событие, произошедшее в ночном саду на Елеонской горе, сказалось в устройстве и подробностях одной из самых знаменитых сцен шекспировской трагедии.



1 См.: Карасев Л. Флейта Гамлета. Очерк онтологической поэтики». М., «Знак», 2009.







 
Яндекс.Метрика