Все эссе на Конкурс к 200-летию Афанасия Фета


19 апреля 2020
 
На этой странице размещаются эссе, принятые на Конкурс к 200-летию Афанасия Фета

В 2020 году исполняется 200 лет со дня рождения Афанасия Фета. Редакция «Нового мира» проводит конкурс эссе, посвященный этому юбилею. Работы должны быть посвящены биографии или творчеству Афанасия Фета. Произведения победителей будут опубликованы в «Новом мире» в июльском номере 2020 года.

С условиями Конкурса можно ознакомиться здесь.


44. Антон Азаренков, поэт, филолог. Санкт-Петербург

Звук с высоты

Одна девушка рассказывала, что в детстве подолгу читала Фета своему домашнему снегирю. Я слышал, что певчим птицам часто ставят музыку для «настройки» голоса – какую-нибудь узнаваемую классическую мелодию. В этом есть своя прелесть: говорят, всё самое совершенное, узнаваемое (во всех смыслах, но прежде всего в платоновском – «анамнесис») композиторы «подслушали» в птичьем гаме – так почему бы не вернуть Моцарта обратно? Но Фет…

Однообразный свист лишь слышен снегиря…

Думаю, Фет сегодня по-настоящему внятен только птицам. Потому что его «музыка» и правда оттуда:

К ЖАВОРОНКУ

Днем ли, или вечером,
Ранней ли зарей –
Только бы невидимо
Пел ты надо мной.

На?долго заслушаюсь
Звуком с высоты,
Будто эту песенку
Мне поешь не ты.

Что за «песенка»? Конечно, это не музыка в нашем привычном понимании, хотя стихи Фета и наполнены ею – скрипки, рояли, звучные вздохи в гостиной… Всё это становится естественным фоном жизни, ее одомашненным «саундтреком»:

И далёко раздаются
Звуки «Нормы» по реке.

Старая тема музыки над рекой времени… Двадцать-тридцать лет назад до фетовских «Мелодий» ее можно было услышать в вечернем колокольном звоне или крестьянском напеве, но ревнивый эстетизм Фета требовал другого: «Много переслушал я русских песен, но никогда не слыхал ничего сколько-нибудь похожего на музыку»[1]. Но всё же гораздо интересней то, что поэт слышит не поверх, а внутри этой самой жизни:

Леса? под шапками иль в инее седом,
Да речку звонкую под темно-синим льдом.

Этот потенциальный, невозможный звук различим уже не для уха, а для ума. Вот, например, промчалась кибитка и…

И долго, мнится мне,
Звук колокольчика трепещет в тишине.

(Я говорю «ума», избегая на первый раз слова «душа» – замененного сегодня «телом» и его бесконечными «травмами». Социальное «тело», желающее – требующее – не просто быть видимым, но быть в центре; одно на всех, с единым словарем, задавленное собственным прошлым и «репрессивной культурой» – всё это, в некотором смысле, уже было. И когда начался ренессанс, один поэт, со свойственным ему максимализмом, обронил: «Впервые в России за сорок лет или даже больше я употребил слово “душа”»[2]. Кто знает, насколько освежающим для современной поэзии может стать полузабытое творчество классика, написавшего:

Я звука душою
Ищу, что в душе обитает

– если, конечно, «простят» ему наконец соловьиные трели и школьный суровый портрет?)

Только внутренний слух способен откликнуться на этот беспричинный, но существующий звук, откликнуться, придя в ответное движение – трепет. Цветущая ветка, за которой без труда угадывается душа, говорит рухнувшему валуну:

И вдруг вчера, – тебя я не узнала:
Ты был как Божий гром...
Умолкла я, – я вся затрепетала
Перед твоим лицом.

Физика фетовского мира вся основана на этой гармонической вибрации. Звук как первооснова сущего – тема религий («Ом») и древних наук (музыка сфер); об этом порой говорят и поэты («Всё трещит и качается. Воздух дрожит от сравнений», Мандельштам). Так и у Фета:

Всё трепещет и поет
Поневоле.

Мысль о «звуковом» единстве мира отчетливо проходит по стихам и запискам Фета: «Сущность предметов доступна для человеческого духа с двух сторон. В форме отвлеченной неподвижности и в форме своего животрепещущего колебания, гармонического пения, присущей красоты» (3, 278). Музыкальное «животрепещущее колебание» свойственно и фетовской интуиции рая, месторождения этой красоты:

Я знаю край, где всё, что может сниться,
Трепещет въявь.

Подобный потусторонний трепет стоит отделять от романтической, сладострастной дрожи, которой в поэзии Фета хватает с избытком, как и прочих, вполне земных звуков, неизменно рифмующихся с «руками» и «муками». Речь, скорее, идет о трепете библейском или даже – по известному совпадению – кьеркегоровском:

И равны все звенья пред Вечным
В цепи непрерывной творенья,
И жизненным трепетом общим
Исполнены чудные звенья.

Такая дрожащая бездна
В дыханьи полудня и ночи,
Что Ангелы в страхе закрыли
Крылами звездистые очи.

Однако Фет кое-что добавляет к этой величественной и грозной картине, а именно – тонкий птичий свист, живой голос вселенной:

И к ночи с безгласною птичкой
Еще перемена чудесней:
И листья и звезды трепещут
Ее упоительной песней.


Мы вернулись к «песенке» жаворонка, и загадка-подмена – «мне поешь не ты» – становится немного понятней. «Вместо» жаворонка поет весь мир, и этот всепроникающий тон исходит, очевидно, из души самого слушателя.

В «Жаворонке» и во многих других подобных стихотворениях важно то, что об этой музыке просят. Она понимается как дар, в первую очередь дар поэтический. Умение слышать и передавать неслышимое составляет главное качество поэта; без этого стихи не живут – они не трепещут. Фетовская «музыка» состоит не в поэтической эвфонии, призванной в своей изысканной гармонии исправить обидное нестроение мира, хотя установка на «звучность» стиха, вплоть до пародийности, кажется, очевидна любому читателю Фета. Нет, размышляя о звуке, Фет всегда говорит о побудительных началах поэзии, стоя?щих за языком:

Тихо шепчет лист печальный,
Шепчет не слова.

Обычно поэты пишут о «музыке» поэзии как композиционной силе – прозрачной волне, объединяющей слова в стихотворение. По Фету, слово также не является веществом поэзии, оно недостаточно для настоящего, живого диалога:

Поделись живыми снами,
Говори душе моей;
Что не выскажешь словами,
Звуком на душу навей.

И звук этот, конечно, значительней и глубже обычного звука языка:

Странно, что ухо в ту пору, как будто не слушая, слышит...

«Музыка» Фета располагается не только в замысле стихотворения, но и во внутренней форме слова: «Насаждая свой гармонический цветник, поэт невольно вместе с цветком слова вносит его корень, а на нем следы родимой почвы» (3, 282). Сущность вещи и ее имя пребывают в непрерывном движении, а творческий акт состоит в том, чтобы найти как можно более точный коррелят между звуком и смыслом, по выражению Фета – «попасть в гармонический тон предмета» (3, 280):

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук
Хватает на лету и закрепляет вдруг
И темный бред души, и трав неясный запах.

Поэт есть тот, кто размыкает слово, удлиняет его звукосмысловую перспективу – подход, лингвистически и философски осмысленный только в следующем веке.

В том самом веке, который как бы «отменил» поэзию Фета, как и любой другой «звук с высоты» – что это за высота, я думаю, вы уже догадались – предпочтя вслушиваться, по знаменитому определению Достоевского, в «подземные трели» лиссабонского землетрясения… Эта музыка – музыка предчувствия катастрофы – оглушает и заставляет онеметь от ужаса. Низкочастотный гул перекрывает любую речь, упрощает ее, сводя всё к мгновенно понятным формулам – чтобы легче было объясниться знаками…

Однако – я слышал – и на жестовом языке бывает поэзия,

Где слышишь не песню, а душу певца.

Примечания

[1] Фет. А.А. Очерки из деревни // Сочинения и письма: В 20 т. Т. 4. СПб., «Фолио-Пресс», 2007, стр. 156. Далее ссылки на издание даются в тексте в круглых скобках с указанием тома и страницы.
[2] Бродский И.А. «Гений в изгнании». – В кн.: Книга интервью. М., «Захаров», 2008, стр. 323.






43. Марина Филатова, 1 курс магистратуры Воронежского государственного педагогического университета. Воронежская область

«Бегут, меняясь, наши лета, меняя всё, меняя нас…»

Отвечая на вопросы «Альбома признаний» Татьяны, дочери Л. Н. Толстого, А. А. Фет назвал своим любимым стихотворением произведение А. С. Пушкина «В последний раз твой образ милый…». Первые два стиха второй пушкинской строфы: «Бегут, меняясь, наши лета, // Меняя всё, меняя нас…» глубоки, они мгновенно расширяют контекст, из рамок заданных стихотворным текстом, перемещая нас в пространство собственного бытия и заставляя задуматься над тем, а как с течением времени меняемся мы сами? Расстояние от начальной точки жизненной колеи тончайшего лирика до современной магистрали, где остались только его пронзительные стихи, составляет без малого два века. Измеряя расстояние временем, измеряем значение памятью. ХХI век – не золотой век русской поэзии, это век бешенного информационного потока, в котором «смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой». Кто сегодня для нас А. А. Фет? И что для нас сегодня его стихи?

Одно дело – помнить по традиции, совсем другое – помнить по велению сердца. Со школьной скамьи мы знаем об А. А. Фете как о поэте, рождённом в Орловской губернии; о жизненной цели А. А. Фета – вернуть фамилию Шеншин и права потомственного дворянина; о трагической судьбе возлюбленной поэта, Марии Лазич, сгоревшей в огне, выросшем в пожар из маленькой спички; о его плодотворной переписке с Л. Н. Толстым; об увлечении его творчеством Гёте и философским наследием Шопенгауэра; о неудавшейся попытке самоубийства и смерти от инфаркта. Какие-то факты из биографии А. А. Фета покрываются для нас со временем туманом, но что-то забыть попросту не представляется возможным. Так невозможно забыть шекспировских Ромео и Джульетту, Гамлета, как и героев Гёте: Фауста и Мефистофеля. В первых нас привлекают и волнуют первая любовь со всегдашним её привкусом боли и стремление к восстановлению справедливости, попранного закона, во вторых – область мистики, поиск ответов на неизведанное, противостояние мудрости и чистоты человека демоническим соблазнам. Таким образом, сама фигура А. А. Фета, предстающая перед нами в ореоле неординарных, трагически и мистически окрашенных, биографических событий вызывает импульс познакомиться с ней поближе. И тогда мы обращаемся к книге – творческому наследию поэта.

Души стихийные порывы, преображённые в стихи. Именно так хочется сказать о поэзии А. Ф. Фета. Сотканный им мир слов так воздушен, лёгок и даже невесом, что мог бы поспорить с миром снов, но при этом каждый поэтический штрих наполнен совершенно особенным, одухотворённым, смыслом. Кажется, что лирик призывает нас всех: «Замрите! Смотрите! И слушайте! Во всяком миге этой жизни сокрыта своя тайна и своя прелесть. Так имейте терпение не торопиться, выжидайте и наблюдайте, и тогда предстанет перед вами природа не только во всём своём очаровании, но и откроется вам её вечный язык». Для поэтов это – язык истины, праязык. Они слышат его и стараются силами человеческого слова передать всю его многогранность и бездонность. Но всё равно, все их слова – это лишь его штрихи, наброски, это постоянный призыв «смотри и слушай!», потому что вечность невыразима.

Разница состоит в том, как поэт осуществляет этот призыв и насколько этот призыв действенен. В эпоху романтизма поэзия А. А. Фета, воспевающая природу, любовь и искусство через призму их красоты, конечно, имела отклик. Что происходит в наше время? В наше время силуэты идеалов сильно размыты, истинно человеческие ценности в упадке. Очень велика скорость жизни. Иногда думаешь, что скорость вот такой жизни как раз и есть та скорость, что превышает скорость света. Просвещение не успевает просвещать, и люди мчатся в непроглядной тьме. Куда? Зачем? Это всё отступает на второй план. Важнее действие и нажива. И чем быстрее действие, тем больше нажива. И чем больше быстрых действий… А между тем, А. А. Фет пишет: «Даже и брат твой, шалун, // Что изучает грамматику в комнате ближней, мне дорог. // Можно ль так ложно его вещи учить понимать! Как отворялися двери, расслушать я мог, что учитель // Каждый отдельный глагол прятал в отдельный залог. // Он говорил, что любить есть действие – не состоянье. // Нет, достохвальный мудрец, здесь ты не видишь ни зги; // Я говорю, что любить – состоянье, ещё и какое! // Чудное, полное нег!.. Дай бог нам вечно любить!» («Странное чувство какое-то в несколько дней овладело…», 1847). Поэт говорит, что жизнь наша складывается не столько из действий, сколько из состояний. Любить – это самое высокое состояние человеческой души. Если же «любить» понимать как действие, то из семантического поля слова исчезает само понятие «душа». Выходит, что «любить» – это механическая работа. Но ведь машины не умеют любить. А люди, «играя» в машины, забывают, как это, любить. А в постоянной спешке не успевают задуматься и вспомнить…

«Какая тишина! Из-за горы высокой // Сюда и доступа мятежным звукам нет. <…> Одна передо мной, под мирными звездами, // Ты здесь, царица чувств, властительница дум… А там придёт волна – и грянет между нами… Я не пойду туда: там вечный плеск и шум!» («Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой…», 1855). Уединение – неотъемлемая составляющая состояния любви. Однако «показуха» – яркая черта нашего времени. Нас призывают жить на показ. Но, надо помнить о том, что человеку для жизни человеческой необходимо личное пространство, необходимо уединение, размышление для погружения в само состояние «жить». Иначе существование человека будет всего лишь скольжением по земной, реальной, или и вовсе виртуальной поверхности, превратится в пустое, бессодержательное действие, в механику, в подобие жизни.

«Ты на слова любви мне говоришь «люблю!», // А я бессвязные связать стараюсь речи…» («Когда мечтательно я предан тишине», 1847). Человеку всегда нужен тот, кто сможет разделить с ним состояние его души. Не тот, кто будет помогать ему управляться с домом, как робот-уборщик. А тот, с кем можно говорить без слов, с кем можно с полувзгляда понимать друг друга. Вещь может вызывать у человека эмоции, но вещь бездушна и подлежит замене. Но лишь другой человек способен «оживлять» другого человека, своей душой, приникая к его душе.

Можно много говорить о поэзии и о роли поэта. Нас учили этому в школе. Но, как мы теперь понимаем, можно «говорить», совершая действие, а можно «говорить», погружаясь в определённое состояние восприимчивости души к объекту разговора. И если о вещах, далёких от лирики, можно говорить механическим языком, то в разговоре о поэте и поэзии нет и не может быть готовых формул. Зато здесь есть поэтические штрихи, наброски, стихотворения… И, чтобы проникнуться состоянием души А. А. Фета, нам достаточно открыть книгу и начать читать, не торопясь, прислушиваясь к эху в собственной душе от каждого оброненного поэтом слова. И если, как говорится, «есть контакт», то, значит, мы пока ещё не кардинально изменились, мы всё ещё люди, способные любить и жить по-настоящему.




42. Григорий Беневич, кандидат культурологии, свободный исследователь. Санкт-Петербург

Поэзис как погребение

По прочтении стихотворения А. Фета «Никогда» (1879), Лев Толстой в письме к поэту (31.01.1879), оценив художественные достоинства сочинения, высказал, однако, свое несогласие с его, как бы мы теперь сказали, основным «месседжем». В стихотворении лирический герой, восстав из гроба, вернувшись в родные места и не обнаружив там ни одной живой души, возвращается в могилу. Толстой с такой фабулой не соглашается, утверждая, что ему для того, чтоб остаться жить, достаточно своих отношений с Богом, а другие люди ему не обязательны, что он, короче, в аналогичной ситуации в могилу бы обратно не лег, а остался жить один на один с Богом, и посетовал, что у Фета таких отношений с Богом нет.

Отвлекаясь от богословско-философских споров между Толстым и Фетом, хотелось бы заметить, что «гроб», «могила» в поэзии Фета занимают знаковое место, так что я считаю, что и в стихотворении «Никогда» его лирический герой предпочел вернуться в могилу не только потому, что в обезлюдевшем мире ему не с кем было побеседовать, но и по более важной для Фета уже не как человека, а как поэта (впрочем, как тут различить?) причине, даже если сам он эту причину не вполне сознавал (должно же быть и что-то бессознательное в творчестве).

Тема «гроба» в интересующем нас контексте появляется поначалу в поэзии Фета в стихотворении: «В альбом С.А. Рачинского» (1848). Стихотворение предваряет эпиграф из Е. Боратынского: «По замечанью моему, / Альбом походит на кладбище» (из, в свою очередь тоже альбомного, стихотворения «В альбом» (1829)). Боратынский остроумно замечает сходство между альбомом и христианским кладбищем: «Он также множеством имён / Самолюбиво испещрён. / Увы! народ добросердечный / Равно туда или сюда / Несёт надежду жизни вечной / И трепет Страшного суда». Иными словами, помещение стихотворения в альбом сравнивается с погребением с надеждой на воскресение, вечную жизнь и благоприятный, хоть и строгий, Суд (в случае стихов – суд читателя). Фет в своем альбомном стихотворении начинает тоже как бы полу шутя («Отвергнув гордое сомненье / И не смущаемый трудом, / Простой приязни выраженье / Вношу смиренно в ваш альбом»), но к концу постепенно доходит до настоящей поэтической мысли: «…Где между прочими гробами / И наш без надписи найдут, / И между зримыми чертами / Лукаво-зоркими глазами / Черты незримые прочтут» (1848). В этих строчках стихотворения, возможно, аллюзия к некоей, характерной для раннего Фета, анонимности («без надписи»), ведь и свой первый поэтический сборник 1840 г. он выпустил с такой надписью на обложке: «Лирический Пантеон А. Ф.». Имя никому еще неизвестного автора было скрыто за инициалами. Заметим, к слову, что пантеон – это (помимо всего прочего) место захоронения великих. Так что соотнесение своего творчества с «погребением» у Фета появляется уже в названии первого сборника[1]. В альбомном же стихотворении С.А. Рачинскому с отсылкой к Боратынскому запись стихотворения (едва ли не тут же по случаю и написанного) в альбом уподобляется погребению – среди прочих авторов, здесь «погребенных», с надеждой, впрочем, на будущего внимательного читателя, который угадает не по надписи на гробнице (читай, не по имени автора – у Боратынского-то говорится об именах!), а за зримыми чертами (текстом стихотворения, его образами?) незримые черты, очевидно, его души, то есть подлинное «лицо» автора.

Минуя, для краткости, ряд других примеров, обратимся к теме «погребения» в нагруженном глубоким философским смыслом стихотворении из поздней лирики Фета – «Теперь» (1883).

Мой прах уснёт забытый и холодный,
А для тебя настанет жизни май;
О, хоть на миг душою благородной
Тогда стихам, звучавшим мне, внимай!

И вдумчивым и чутким сердцем девы
Безумных снов волненья ты поймёшь
И от чего в дрожащие напевы
Я уходил — и ты за мной уйдёшь.

Приветами, встающими из гроба,
Сердечных тайн бессмертье ты проверь.
Вневременной повеем жизнью оба,
И ты и я — мы встретимся: теперь!

Исследователи творчества Фета установили влияние на это стихотворение учения о воле и времени А. Шопенгауэра, которого Фет же и перевел. В частности, комментарий в «Собрании сочинений и писем» (т. 5) обращает внимание на такой отрывок: «… <мы> должны ясно понять, что форма проявления воли, следовательно, форма жизни или реальности, собственно только настоящее, не будущее и не прошедшее: последние существуют лишь в понятии <...>. Кто этого еще не познал или не хочет познать, должен… присовокупить и следующий <вопрос>: почему именно он, спрашивающий, так счастлив, что обладает этим драгоценным, мимолетным, единственно реальным настоящим <...> хотя не менее странно: почему это теперь, его теперь, именно теперь существует, а не было уже давно?» («Мир как воля и представление» § 54 4-й книги).

Мне же хотелось бы обратить внимание, что это преодоление времени и смерти в мгновении «теперь» в стихотворении Фета совершается в акте мысленного и реально совершающегося поэтического «погребения». Встреча с читателем («дева» − не только и не столько какая-то возлюбленная, но, потенциально, и душа каждого читателя) происходит у поэта посредством «гроба», «могилы», каковым является каждое стихотворение. Так преодолевается временн?е расстояние, разрыв между жизнью и смертью, да и расстояние между душами. (От читателя, заметим, тоже требуется «забыть себя», чтобы войти во гроб-слово поэта, встретиться с ним в моменте настоящего, т.е. «теперь»).

Такое понимание вполне согласуется с тем, что выше мы встретили в «альбомном» стихотворении С.А. Рачинскому. Трудно сказать, сознательно или интуитивно, но А. Фет в такой перспективе на поэзию попал в великую парадигму. Уже Платон заметил, позднее это обсуждали многие философы, включая Гегеля, Деррида и Слотердайка, двузначность слова σημα – знак и, с другой стороны, – гробница, могильный памятник… Отсюда известные формулы: семантика и семиология – это науки не только о знаках, но и о могилах. Я не утверждаю, что А. Фет все это знал, хотя исключить этого нельзя, но (если интуитивно, то еще более ценно) он точно попал в эту парадигму – стихотворение, его текст, уподобляется у него гробу, могиле, в котором читатель – через слово поэта, в его слове – встречается с ним самим, но не эмпирическим субъектом, которого уже нет в живых (ср. выше тему анонимности), но таким, каким он «умер» в каждом творческом акте, став всецело словом, всецело текстом. Понятно, что не обошлось в этой перспективе на поэзию без христианской парадигмы Гроба, Воскресения и встречи Воскресшего Слова воплощенного мироносицами (есть в других стихах Фета); можно вспомнить и сказочно-литературную тему восстания из гроба спящей царевны, которую пробуждает жених (тоже встречается у Фета).

Как бы то ни было, возвращение лирического героя в могилу в стихотворении «Никогда», которое вызвало несогласие Л. Толстого, в этой перспективе выглядит вполне оправданно – именно так (с погребенной в слове) возможна встреча души с душой, побеждающей время и смерть (Афанасий ведь значит «Бессмертный») во вневременном «теперь», а не в эмпирической, чувственной жизни, где прошлого и умерших не вернуть. Сюда – в семантические «гробы», «могилы» (тексты своих стихов), поэт заключает и искру своей души, ее любви:

Я пронесу твой свет чрез жизнь земную,
Его огонь со мною не умрет,
И кто любил, хоть искру золотую
В моем гробу остынувшем найдет.
(1871)

Примечание
[1] В словаре В. И. Даля «пантеон» определяется как «Место погребения знаменитых людей; письмовник, сборник письменных произведений всех родов…» (наблюдение В. А. Кошелева).




41. Татьяна Лашук, прозаик, историк. Гродно, Беларусь

Фея и Фет

В ноябре 1820 года в семье помещика Мценского уезда Афанасия Шеншина родился ребенок мужеска пола. При святом крещении наречен был в честь папиньки именем Афанасий, что с вызовом природе означает «Бессмертный». Ну а далее судьба прочила бы Афанасию Афанасьевичу обыкновенный жребий: уютное помещичье счастье в усадьбе с фронтоном, подпертым псевдоклассической колоннадой и тенистым садом с обязательной беседкой. Просыпаешься весенним утром: сладко веет из окна влажной от росы сиренью, слышно, как скребет двор метлой плечистый Герасим, и заливисто брешет из кустов дворняжка Муму на благородных борзых из охотничьей своры. Можно на лошадку вскочить и помчаться навестить прелестную соседскую барышню. Озаряет солнце даль дальнюю, а на лугу в белых рубахах крепостные с косами стоят. Умилительно, звучат в душе сентиментальные струны, и просит душа стихов…

Я пришёл к тебе с приветом
Рассказать, что солнце встало...

Однако нет. Судьба подсуетилась, что бы стал «не такой, как все». Наполовину немец, наполовину русский. Наполовину Фет, наполовину Шеншин. Наполовину поэт, наполовину помещик. Некий въедливый писарь обнаружил в документах, что православное венчание между родителями Афанасия свершилось после его рождения, а значит он – потомство от первого брака своей матери, сын некого гессен-дармштадского немца Фета, а не русского столбового дворянина Шеншина. Не первенец, не наследник, не дворянин. Этот болезненный поворот стал ударом для молодого Фета. Жизнь учила его прозой, а не стихами. Дворянство можно было получить через чин на военной службе, и Фет был зачислен в полк, хотя душа его лежала к лирике и звездам, а не к четким командам и маршам на плацу.

В 1848 году на балу происходит та самая встреча, которая и на радость и на горе. Он: штабс-ротмистр Афанасий Фет. Она: дочь генерала Мария Лазич. Ей уже было двадцать два года. Не красавица, но особенная, неповторимая. Огромные темные глаза как у мученицы, уже готовые страдать, черные поэтические локоны, тонкая музыкальная натура: сам Ференц Лист отметился в альбоме провинциальной барышни.

Фет начинает часто бывать в доме Лазичей. Вместе читали стихи у камина, музицировали, степенно гуляли по саду. Это общение затянется почти на два года: совершенно неприличная ситуация, поскольку по правилам хорошего тона уже через полгода барышне следовало сделать предложение. Бдительная тетушка и отец-генерал следили, что бы однажды не случилось:

Шепот, робкое дыханье.
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!..

Кто из них любил, кто позволял любить? Фет четко понимал, что отношения надо немедленно рвать: жениться он не имел права – нет ни средств, ни положения в обществе, Мария тоже была бесприданницей. Однажды он собрался с духом и объяснился с ней. Они расстаются, но письма друг другу продолжают писать. А потом происходит самое страшное.

Мода середины девятнадцатого века превращала женщину в цветок. Тонкая как стебель талия, а вокруг нее пышно раскинулись метры легкого шелка на необъятном кринолине. К даме нельзя было слишком близко подойти или вульгарно обнять: она невинный ангел, эфемерная фея. Но молодежь всегда была прогрессивной. Строгий генерал запрещал дочерям курить. Мария заперлась в спальне и прилегла на диван с книгой и сигаретой. Небрежно отброшенная спичка полетела не на пол, а на белую кисею платья.

Ткань загорелась, перепуганная девушка выбежала на балкон, и это стало роковой ошибкой. Когда к ней прибежали на помощь, было слишком поздно. Через несколько суток Мария Лазич умирает. Говорят, что ее последними словами была просьба беречь письма.

Но странным образом судьба после этой страшной жертвы перестала отбирать у поэта, а начала давать. Ему возвращают по императорскому указу дворянское звание и фамилию, и он с облегчением снова становиться Шеншин. Фея улетела, и с нею – Фет. Он жениться на девушке с приданым и заживет в материальном достатке в собственной усадьбе, станет разводить лошадей. Будут издания книг, слава, дружба с Толстым. «Толстый добродушный офицер» – охарактеризует его Лев Николаевич. Но толстый добродушный офицер догорал изнутри.

Я пронесу твой свет чрез жизнь земную;
Он мой, – и с ним двойное бытие
Вручила ты, и я, я торжествую
Хотя на миг бессмертие твое.

«Двойное бытие»: о да, да, в этой двойственности, половинчатости он и прожил жизнь. Фамилию ему вернул император.

А его имя «Бессмертный» – вручила ему она.




40. Кристина Нарис, 16 лет. Ученица 10 класса. Белогорск, Амурская область

Афанасий Фет

Художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует.»
А. А. Фет

Афанасий Афанасьевич Фет - русский поэт-лирик, переводчик, мемуарист, член-корреспондент Петербургской Академии Наук.

Смотря на его серьезный, суровый вид, не скажешь, что это самый нежный, лирический поэт.

Воздушность, нежность – его второе имя. «Без чувства красоты – жизнь сводится на кормление гончих в душевно-зловонной псарне» - утверждает автор. Действительно, поэзия Фета- выражение красоты и идеала. Но это не значит, что его произведения лишь «розовые грезы» и идеальные картинки. Стихотворения А. Фета учат нас уважать природу, дорожить жизнью. Основные их мотивы- философские.

Так например, стихотворением «Учись у них- у дуба, у березы» поэт призывает учиться у деревьев спокойно воспринимать житейские трудности и никогда ни терять веры и надежды. Это стихотворное произведение Афанасий Фет создал в зрелом возрасте. А вот «Я пришел к тебе с приветом» было написано совсем молодым Фетом. Но несмотря на это, оба произведения объединяет жажда жизни.

Тема природы- одна из любимых тем поэта, ведь именно в окружающей красоте очарование бытия. Пейзаж- источник радости, вдохновения, оптимизма и неожиданных открытий.

Стихотворение «Я пришел к тебе с приветом» еще раз доказывает, что лирический герой Фета не может передать человеческими словами всю величину охватывающих его чувств.

Удивительно, автор зачастую использовал минимум средств выразительности, но произведения все равно получались очень красивыми. Пример тому- вышеупомянутое «Я пришел к тебе с приветом». Ведь в нем использовались всего несколько олицетворений («солнце...затрепетало», «лес проснулся») и эпитетов («горячим», «весенней»). Также хорошим примером этому является стихотворное произведение «Шепот, робкое дыханье». Здесь вовсе предложения являются назывными, и в этом состоит шарм данного творения.

Прошу заметить, что тема любви тесно связана с временами года, цветом, звуком. Рассмотрим произведение «Сияла ночь, Луной был полон сад». Думаю, читателю легко выделить особую роль звука. Именно звук помогает передать главный смысл стихотворения, его трагедию. Произведение в стихах очень красиво, но в то же время наполнено холодом, сожалением. Можно утверждать, что это стихотворение явно связано с биографией поэта. Ведь оно посвящено трагически погибшей М. Лазич, которую горячо любил автор. Хотя исследователи творчества Фета очень часто затрудняются в том, чтобы связать его жизненные обстоятельства с произведениями.

Думаю, понятие «чистое искусство» ассоциируется у многих с Афанасием Фетом и его творчеством. Это эстетическая теория, которая утверждала, что искусство и литература не должны выполнять социальных задач, не обязаны приносить «пользу», а должны служить лишь для наслаждения прекрасным. Действительно, в лирике Фета не найти произведений с политическим, патриотическим, социально- бытовым мотивами. Обратное мнение имели В.Г Белинский, Н.Г. Чернышевский, Н.А. Некрасов.

Все же нельзя утверждать, что понятие «патриотизм» не присуще Фету, а тем более его лирике. Живописные картины природы в поэзии Фета передают любовь к родным краям. А это ничто иное, как патриотизм. Кстати, обратите внимание на чудесную картину «Март» И. Левитана.

По мнению А. А. Фета, миссия поэта- всколыхнуть чувства посредством слова. Нельзя ни отметить, что он обладал потрясающим «чувством поэзии», был способен улавливать неуловимые душевные движения и колебания, трепет, дрожь, переливы красок, быстро меняющиеся переходы и оттенки. Интересный факт. Специалисты подсчитали самое часто употребляемое Фетом в своей поэзии слово! И это слово «звезда». Космическая тема занимает далеко не последнее место в лирике А. Фета. Именно звезды символизируют стремление человека к вечности, к секретам мироздания.

Мы плавно подошли к тому, что три основные темы творчества Афанасия Афанасьевича Фета - это природа, любовь, искусство, обрамляемые темой красоты. Понимание Фетом прекрасного приближено к эстетическим воззрениям парнасцев: прекрасно то, что бесполезно, чему невозможно найти практическое применение. В своем творчестве поэт утверждает самоценность красоты, ее безусловную силу. Вплоть до последней написанной строчки поэт - созидатель ведет начатый с первой же поэтической строки неумолчный разговор о Любви, Красоте и Жизни.





39. Руслан Родионов, учащийся 10 класса, 17 лет. Санкт-Петербург

Афанасий Афанасьевич Фет – первый аудиальный поэт-импрессионист

Поделись живыми снами,
Говори душе моей;
Что не выскажешь словами
Звуком на душу навей.
А.А.Фет

К годовщине со дня рождения значимого литератора наиболее целесообразным видится говорить о том, что отличает его от других соратников по цеху. Ведь главный признак великого поэта или прозаика – способность по-новому отражать объекты окружающего мира в творчестве. То, что одним словом можно назвать новаторством.

Так, М. Гаспаров считал, что Фет – «безглагольный» поэт, то есть поэт впечатлений, ощущений, а не действий. Действительно, многие литературоведы отмечали и отмечают импрессионистское начало в его стихотворениях. И мнение Гаспарова находит подтверждение.

О. Мандельштам очень замысловато охарактеризовал Фета в одном из своих стихотворений, вот его последние строки:

И всегда одышкой болен Фета жирный карандаш.

По-разному исследователи интерпретируют эти строки, но всё сводится к тому, что Мандельштам хотел передать некую «беспомощность» и «беззащитность» поэта. Его орудие не острое перо, а жирный и одышливый карандаш. Он вовсе даже и не пишет, а зарисовывает. Известный акмеист ставит эти строки в конце стихотворения, противопоставляя их остальной части, и подчеркивает тем самым аномальность фетовской поэзии во второй половине ХIХ века. Это является ещё одним подтверждением в пользу мнения о том, что Фет – первый импрессионист в русской поэзии, первый выдающийся представитель «чистого искусства».

Как же отзывались современники поэта о его творчестве? Пожалуй, самой интересной здесь представляется литература пародии, очень интересный культурный феномен. Пародисты корили тех, чьё творчество выходило за пределы сложившихся литературных традиций. Посредственные писатели их не интересовали. Самым известным критиком творчества Фета является Дмитрий Минаев, ученик поэтической школы Некрасова (возможно, в этом и заключается главная причина непринятия поэзии Афанасия Афанасьевича). Он был одним из немалого количества поэтов, начавших литературную травлю, так что не очень правильно винить только его. Почему же эта ненависть приобрела коллективный характер?

Конечно же, дело во времени. 1860-ые – время Базаровых, деятельных и смелых людей. Это отразилось и в литературе, в которой, например, обязательно должно было осуждаться крепостничество (Фет же был известным успешным помещиком). Во многом это была гражданская литература. Поэт же пошёл против прозы окружающей действительности, он отказался от какой бы то ни было гражданственности. Его поэзия была слишком воздушна и философична, слишком отдалена от реалий. И многие литераторы, подчинившись некрасовским «тезисам», считали, что это плохо. Поэзия Фета была наполнена исключительно субъективными впечатлениями, лишена действия, в значит была бесполезна, по мнению большинства.

Вспомним самое известное стихотворение Фета и не менее известную минаевскую пародию:

Шепот, робкое дыханье.
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!

* * *

Холод, грязные селенья,
Лужи и туман,
Крепостное разрушенье,
Говор поселян.

От дворовых нет поклона,
Шапки набекрень,
И работника Семена
Плутовство и лень.

На полях чужие гуси,
Дерзость гусенят, -
Посрамленье, гибель Руси,
И разврат, разврат!..

Сравнив стихотворение с пародией на него, читатель легко убедится в вышесказанном, ведь из пейзажной зарисовки Минаев сделал стихотворение, относящееся к гражданской лирике. Оригинал был для него «безыдейным». Но Фет всегда думал по-другому: «Художнику дорога только одна сторона предметов: их красота, точно так же, как математику дороги их очертания или численность» (статья "О стихотворениях Ф. Тютчева", 1859); он ставил эстетику во главу угла.

Ещё одной причиной для такого отношения к творчеству поэта была его излишняя музыкальность. Минаев в одной из рецензий в журнале «Русское слово» писал: «Муза г. Фета задалась грациозной работой подбирать звучные, мелодические слова, которые, будучи подобраны вместе, производят эффект своей музыкальностью. Весь процесс ее творчества состоит в том, что она ловит картинные выражения и из них лепит одну общую мозаику, вовсе не беспокоясь о том, будет ли смысл в целом произведении».

В творчестве Фета ощущалось превалирование фоники над семантикой – в этом тоже заключается его новаторство. Величайший композитор Чайковский высоко ценил поэзию Фета. Более того, они были лично знакомы. Поэзия Афанасия Афанасьевича была для композитора литературным эталоном, искусством на грани музыки и слова. Он писал: "...Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзией, и делает смелый шаг в нашу область [музыку]. Это не просто поэт, а скорее поэт-музыкант, как бы избегающий даже таких тем, которые легко поддаются выражением словом."

Удостовериться в наличии у Фета импрессионистского и музыкального начал можно на примере уже упомянутого стихотворения «Шепот, робкое дыхание…», в котором переплетаются восприятия лирического героя действительности на самых разных уровнях (свет, запах, звук). Примечательно отсутствие глаголов, все действия выражены с помощью существительных, что придаёт стихотворению созерцательную окраску. Заметен переход от прилагательных к существительным, что порождает градацию, отражает усиление страсти.

Фонический уровень представлен яркими ассонансами и аллитерациями-звукоподражаниями. Часто повторяются звуки [о], [е], стихотворение становится похоже на песню (на это влияют и повторы). Повторение согласных звуков [с], [р], [л] позволяют передать звуки природы, образовать консонантный стержень произведения.

Становится очевидно, что в некотором смысле творчество Фета предвосхитило дальнейшую судьбу русской поэзии. Действительно, для поэтов-символистов, в особенности Бальмонта, Брюсова и Блока, Афанасий Афанасьевич был знаковой фигурой. Последнего из этих представителей Серебряного века нередко называют продолжателем фетовских традиций. Звукопись, эстетическая составляющая поэзии Фета повлияли на развитие русского символизма, для которого благозвучие и музыкальная организация стиха, отчуждённость от политики и стремление к трансцендентному были основополагающими компонентами. Бальмонт утверждал, что поэзии Фета, в отличие от Пушкина и Лермонтова, свойственна таинственность, которая является одной из главных отличительных особенностей символизма.

Таким образом, Афанасий Афанасьевич Фет является одной из ключевых персон в русской поэзии XIX века, новатором того времени. Он стал первым выдающимся поэтом, который заявил в своём творчестве об эстетическом начале искусства поэтического слова, поставил звучание стиха на такой же уровень важности (или даже выше), как и его значение. Фет стал вдохновителем и учителем для первых символистов, повлиял на дальнейшие развитие русской поэзии.





38. Николай Хрипков, библиотекарь. Село Калиновка, Новосибирская область

Фет. «Кот поет, глаза прищуря…»

Это небольшое лирическое стихотворение из трех катренов вроде бы вполне бесхитростное: во дворе бушует буря, а в доме кот уговаривает мальчика, чтобы он перебрался в кроватку спать, мальчик засыпает, а буря продолжает реветь. Такая небольшая поэтическая зарисовочка.

Кот поет, глаза прищуря,
Мальчик дремлет на ковре,
На дворе играет буря,
Ветер свищет-на дворе.

«Полно тут тебе валяться,
Спрячь игрушки да вставай!
Подойди ко мне прощаться,
Да и спать себе ступай».

Мальчик встал. А кот глазами
Поводил и всё поет;
В окна снег валит клоками,
Буря свищет у ворот.

<1842>

Стихотворение «Кот поет, глаза прищуря…», занимающее в композиции цикла «Снега» срединное место (в плане 1892 г. сместившееся к началу цикла), объединяет две контрастные группы, «пучки» мотивов, сквозные для «Снегов»: с одной стороны, бурю, печаль, оцепенение и покой, гармонию, великолепие, красоту.

Фет – не только тонкий поэт-лирик. В меньшей мере обращают внимание на философскую сторону его поэзии, которая, конечно, не звучит так сильно и явственно, как у Тютчева. О Фете сложилось устойчивое мнение как о поэте впечатлений, чувств, лирике-экспрессионисте. Но Фет не только лирик, но и поэт-философ, автор небольших, я бы их назвал поэтических максим, мировоззренческих лирических миниатюр.

И в этом небольшом стихотворении отображается картина мироздания. Она трехчастная. В основе мироздания – природа, хаос, стихия. Здесь это буря во дворе. На верху – человек. Здесь мальчик, который заснул на ковре среди разбросанных игрушек. Знакомая любым родителям картинка: ребенок заигрался допоздна и заснул. Игрушки – искусственные создания человеческих рук. Посредником между двумя мирами (медиумами) служат животные, которые сами явления природной стихи и одновременно постоянные спутники людей. Здесь это кот. Сразу вспоминается ученый кот из пролога к пушкинской поэме «Руслан и Людмила», который «сказки говорит» - повествует о мироздании. Животное ближе к природе и лучше воспринимает ее.

Кошка – священное животное у многих народов. Она почиталась, обожествлялась. У древних египтян богиня Бастет имела кошачий облик. Бог Амон-Ра в облике кота вступает в схватку с богом тьмы Апопом. За убийство кошек полагалась смертная казнь. На Руси кошка наделялась сверхъестественными способностями. Кошка может излечить человека. Но может и стать причиной его гибели.

Кошка – очень домашнее животное. Она любит тепло, уют, имеет в доме любимое место, ласкается к домочадцам. Но у кошки независимый характер. Ее не посадишь на цепь и не заставишь жить в конуре. У нее есть устойчивые привычки, симпатии и антипатии. Кошка гуляет сама по себе

Давайте медленно перечитаем стихи поэта.

Кот поет, глаза прищуря,
Мальчик дремлет на ковре,
На дворе играет буря,
Ветер свищет-на дворе.

Вслушаемся в мелодику. Недаром в прошлом поэтов на Руси называли певцами. Красота, звучность, ритмика, напевность – непременные атрибуты истинной поэзии. Настоящий поэт звукописью передает увиденное и прочувствованное, он играет на струнах своей поэтической лиры, подбирая верную тональность.

Начало стихотворения почти пасторальная картинка. «Кот поет, глаза прищуря». Полногласные звуки передают свободное кошачье пение. Внутренняя рифмовка «кот поет» - это песня складная и сладкая. Невольно напрашивается «кот – поэт». «Глаза прищуря» - взрывные, сонорные, шипящие согласные. И переднеязычные гласные. Произнесите их нараспев, не торопясь, и у вас невольно прищурятся глаза. кошачье пение неторопливо, протяжно, без суеты и дерганья.

Мальчик дремлет на ковре…

Нагнетание взрывных ДР, ВР. Мальчик невольно заснул за игрой. Конечно, на полу ему неудобно, неуютно. Разбросанные игрушки впиваются, вдавливаются в его тело. Сон его беспокойный. И кот чувствует эти беспокойные токи, что исходят от мальчика. Поза мальчика неудобна, ему неуютно. Кот же – хранитель домашнего очага, уюта, комфорта. Он начинает будить мальчика. Чтобы тот перебрался в свою мягкую детскую постельку и видел сладкие сны.

Следующие строчки звучат диссонансом. Они контрастируют с картиной домашней гармонии.

Это о стихии, которая бушует за стенами дома:

Во дворе играет буря / Ветер свищет во дворе.

Ритм подпрыгивающий, резкий и колючий: ДВ –Р – ГР – Р.

Буря играет, и мальчик в доме играет. Но он играет на ковре на ограниченном пространстве. Его игра комнатная, искусственная, которая никого не напугает и никого не страшит. Для бури пространство для игры – это двор, то есть обитаемое пространство. Двором на Руси называли и все земли государства. Бурю ничто не сдерживает и не ограничивает.

И двор снова упоминается в следующей строчке. ДВ – Р. Всё скрипит, скрежещет, рвется.

Буря, как Соловей-разбойник. Ветер свистит во дворе. Это разбойничья разрушительная стихия. Она шутит, играет, свищет. Но тот, кто воспримет это за игру, поступит легкомысленно. Кот отправляет ребенка спать. Время – и любая стихия утихнет.

Это грозная и опасная стихия, от которой можно уберечься только за крепкими стенами.





37. Иван Шарко, 11 лет. Москва

Фет и море

В этом году исполняется 200 лет со дня рождения замечательного русского поэта Афанасия Фета.

Я искал тему для эссе про Фета и мой взор пал на рисунок моего деда. Там изображён корабль обстреливавший самолёт. Во времена Фета, конечно, не было самолётов, но он тоже любил море.

После того как Афанасий закончил университет, он поступил на военную службу в кавалерийский полк. И прослужил 12 лет младшим офицером. Причём сначала на Черном море, а потом на Балтийском.

Полк в котором служил Фет, был расквартирован по домам местных жителей на берегу балтийского моря. А сам Афанасий жил вместе с сослуживцами на хуторе у богатого крестьянина. Это был 1853 год, шла Крымская война, англичане и французы бомбили с моря Севастополь и Таганрог, город в котором родился мой дед. А полк Афанасия Фета охранял побережье Эстонии.

Фету повезло, он не участвовал в боевых действиях, а нёс обычную рутинную службу. Потому у него было много времени для общения с друзьями, для написания стихов и наблюдения за морем и природой, которая особенно его вдохновляла. Потому что он не видел в детстве моря. А в своём дневнике он писал: «За целое лето у меня было достаточно времени присмотреться к морю во всех его бесконечно разнообразных видах. Нередко оно, сажени на две ниже моей беседки, шагах в двадцати пяти от неё, лежало по целым дням без малейшей ряби, как отлично отполированное зеркало; затем начинало морщиться, стараясь тонкими всплесками добегать к окружающему его венку морских трав. В это время даль его уже заметно темнела и покрывалась белыми барашками. Затем волны все более принимали вид вздымающих шеи белоголовых коней Нептуна, гордо набегающих на берег, чтобы громко за каждым ударом разгребать на нем звончатый хрящ».

Я сам люблю кататься на таких коне-волнах, лежишь на спине, и волна тебя перекатывает, туда-сюда, туда-сюда… А мой папа может прыгнуть с пирса спиною назад…

Поскольку Фет был кавалерист, он умел скакать на лошади. Интересно, умел ли он плавать? Я думаю он не умел плавать, потому что море в его стихах какое-то грозное и опасное.

Буря

Свежеет ветер, меркнет ночь.
А море злей и злей бурлит,
И пена плещет на гранит –
То прянет, то отхлынет прочь.

Все раздражительней бурун;
Его шипучая волна
Так тяжела и так плотна,
Как будто в берег бьет чугун.

Как будто бог морской сейчас,
Всесилен и неумолим,
Трезубцем пригрозя своим,
Готов воскликнуть: «Вот я вас!»

Мой папа тоже служил на Балтийском флоте, и он рассказывал, что балтийское море холодное, серое, там часто идёт дождь, а на небе весят низкие, тяжёлые тучи.

Я больше люблю юг. Чёрное и Азовское море гораздо веселее Балтики. Но на Балтике очень интересно, там со времён Петра первого сохранились форты. Это такие крепости прямо в море, которые своим пушками защищали вход в Санкт-Петербург. А сейчас там строится самый большой порт в России, в городе Усть-Луге. Он уже сейчас один из крупнейших портов всей Европы. И охраняют его уже не кавалерийские полки, как 170 лет назад, а ракетные батареи и подводные лодки. Интересно, есть ли среди офицеров служащих сегодня на Балтике, кто мог бы написать:

Уснуло озеро; безмолвен лес;
Русалка белая небрежно выплывает;
Как лебедь молодой, луна среди небес
Скользит и свой двойник на влаге созерцает.

Уснули рыбаки у сонных огоньков;
Ветрило бледное не шевельнет ни складкой;
Порой тяжелый карп плеснет у тростников,
Пустив широкий круг бежать по влаге гладкой.

Как тихо… Каждый звук и шорох слышу я;
Но звуки тишины ночной не прерывают, —
Пускай живая трель ярка у соловья,
Пусть травы на воде русалки колыхают…

Эти стихи написаны, когда Фет служил в Херсонской губернии у Черного моря. Мне кажется, что характер моря влиял на характер стихов Афанасия Фета. На севере он писал про бурю, а на юге про тихою ночь.

Фет был не только прекрасный поэт, но и талантливый наблюдатель.




36. Дарья Ильина, 14 лет, гимназия № 18. Краснодар

Афанасий Фет

Жизнь русского лирика Афанасия Фета была наполнена противоречиями, а его творчество подобно песням о любви и природе. Что в моём эссе не понравилось бы великому поэту? Как мы, вот уже двести лет, влюбляемся под его стихи? И почему чтение его стихов заменяет нам прогулку по улице?

«Если спросить: как называются все страдания, все горести моей жизни, я отвечу: имя им — Фет.»- писал лирик. Будучи сыном Шарлотты-Елизаветы Беккер, уехавшей из Германии в 1820 году, Афанасий был усыновлен дворянином Шеншиным. Ошибка в записи рождения лишила четырнадцатилетнего мальчика дворянского титула. Всю свою жизнь Фет старается вернуть фамилию и статус, и вернув его, стал ли он счастливым? Удивительно, что после возвращения долгожданной «Шеншин» лирик продолжал подписывать свои произведения как «Фет», хотя просил не упоминать при нём этой ненавистной фамилии.

Не увлекаясь семейной жизнью и любовью, Фет воспевает романтику. Его стихи говорят за душу влюблённого, дают фору «Сплин» и поются без музыки. Они лёгкие как одуванчик и невероятно просты, в них не нужно искать смысл, слова откровенны и чисты. Самое известное из них- это «Я пришёл к тебе с приветом». Новизна, дерзость, открытость- всё говорит о творчестве Фета. Лирическая пьеса «Шёпот, робкое дыхание…» написана без одного глагола! Мы чувствуем только предметы, которых кажется, вовсе не существует. Сильное, новое, невыразимое ощущение открывает поэт для своих слушателей.

Эти и другие романтические стихи были посвящены его возлюбленной Марии Лазич, с которой расстался Фет, объясняя это нехваткой средств на свадьбу и содержание семьи. осенью 1850 года Фет был шокирован страшным известием: Мария погибла. До конца своих дней поэт винил себя в её гибели и прочно закрепил в своей лирике образ пылающего камина, костра( девушка сгорела от случайно упавшей лампады).

Фет - это своеобразный экскурсовод по миру русской природы. То мрачный зимний пейзаж в «Сияла ночь, Луной был полон сад» , то майская ночь «в лунном сиянии». Тесная взаимосвязь человеческих чувств с природой приобщает нас к гармонии и миру с окружающим миром, а проникновенное «Учись у них – у дуба, у березы» призывает читателя к подражанию этим стойким деревьям. Лирик доказал единство человека с окружающим миром, взаимосвязь чувств и погоды, а также, во всей красе описал нашу родную русскую землю.

В пейзажах, которые рисует перед нами Фет частно встречается романтический наклон. Может, любовь - это природа, а природа - это и есть любовь?

Афанасий Фет, утонченный поэт чувства и мысли, человек со сложной судьбой и жизнью, трогает сердца читателей уже не один век. В его творчестве для каждого открыто всё самое прекрасное. Хотелось бы, чтобы его и его стихи помнили, читали ещё много и много лет!





35. Рената Каман, писатель. Анталия

Потерянные точки

Если спросить: как называются все страдания, все горести моей жизни, я отвечу: имя им – Фет.

А. А. Фет

До десяти лет я преспокойно и без каких-либо сомнений гордо носила свои фамилию, имя и отчество, как делают это многие из нас. Однако не всем выпадает «шанс потерянных точек», как решила я называть подобные случаи отныне.

В десять лет я вдруг узнала, что в моём отчестве допущена возмутительная ошибка. Одна из букв странным образом превратилась в совершенно иную. Выскочка и непоседа «и» вдруг стала спокойной и вальяжной «е». Магия? Нет, обычная опечатка паспортисток. Какая мелочь, подумаете вы ухмыльнувшись. Однако позвольте мне не согласиться.

Отчество есть имя моего отца, что не столь уж маловажно. Все мы гордо носим свои имя, фамилию и отчество, которые, к слову, не выбираем. Они могут многое о нас рассказать. Безусловно, сейчас можно изменить имя и даже фамилию лишь по желанию своей души или мимолётному капризу, но речь пойдёт не об этом. Напротив, опустим подобные случаи.

В биографии Фета я вдруг наткнулась на интересный факт его жизни, который и стал причиной данного эссе о потерянных точках.

Порой имя или фамилия становятся причиной бед и даже преследований. А Афанасий Фет так вообще считал свою фамилию причиной собственных страданий и горестей. Но отчего же она была ему столь ненавистна? Чтобы ответить на этот вопрос, придётся начать с самого его рождения.

Родился Афанасий Фет в семье богатого орловского помещика Шеншина – ротмистра в отставке. Матерью Афанасия была немка Шарлотта Фёт. Правда, на момент рождения мальчика его родители не были связаны узами брака, что в дальнейшем и потянуло за собой цепочку неприятных и даже трагичных для ребёнка событий.

Подкупив священника, фрау Фёт, носившая фамилию своего первого, но ещё законного супруга, смогла, однако, записать сына под именем его родного отца – Афанасия Шеншина, скрыв также и факт незаконного рождения ребёнка. Не стоит говорить, что в те времена к детям, рождённым вне брака, относились не столь лояльно как сейчас. Установления отцовства тогда ещё не было.

Шеншиным мальчик пробыл до четырнадцати лет, а после превратился в сына неизвестного иностранца – Афанасия Фёта. «Одним толчком согнать ладью живую с наглаженных отливами песков...» – писал Фет о предназначении поэта многими годами позднее. А ведь тогда, в 1834 году, именно это и случилось с ним, обычным подростком. Одним движением его сладкая, полная комфорта, жизнь превратилась в настоящую трагедию. Одним толчком. Правда, согнали его не с песков – в величественное и бескрайнее море, а, скорее, с прохладного моря на сухие пески.

У мальчика отобрали не только фамилию его родного отца, но и дворянские привилегии и русское гражданство. Для подростка это был сильный удар – позор, который тяжким грузом лёг на его ещё не окрепшие плечи.

Вернуть потерянный дворянский титул, а, главное, восстановить доброе имя матери, стало для него делом чести, делом жизни. Если в наше время мы можем обратиться в паспортный стол, потратив немного времени и нервов на заполнение бланков, документов, прозябания в потных очередях, то Афанасию Фету подобное было просто недоступно. Поэтому он решил поступить на военную службу – в те времена офицерский чин давал право на потомственное дворянство.

Итак, борьба за восстановление справедливости началась. Упорству Фета, всей душой ненавидевшего собственную фамилию, стоило бы позавидовать. Он медленно и верно продвигался в службе, сменяя одно звание, необходимое для достижения заветной цели, на другое. Не стану уточнять подробности, но путь ему предстоял не из коротких, так как законы то принимали, то отменяли, придумывая новые условия для получения русского дворянства.

Фет изливал свои горести и страдания на бумагу. Он не только уверенно ступал по служебной лестнице, но и покорял винтовые. Начинающий поэт Афанасий Фёт добрался к вершине за считанные годы.

В 1840 году был издан первый сборник стихотворений Фета - «Лирический пантеон». Волею случая или же ухмылкой судьбы, этот сборник вновь внёс поправки в инициалы поэта. Фёт подписал его одними «А. Ф.». Но при наборе книги была допущена ошибка. Отнюдь не волшебным образом вместо буквы «ё» в его фамилии появилась – «е». Так потерянные точки превратили Афанасия Фёта в известного нам А.Фета. Или же узника?

Густая крапива
Шумит под окном,
Зеленая ива
Повисла шатром;

Веселые лодки
В дали голубой;
Железо решетки
Визжит под пилой.

Бывалое горе
Уснуло в груди,
Свобода и море
Горят впереди.

Прибавилось духа,
Затихла тоска,
И слушает ухо,
И пилит рука.

А.Фет, «Узник».

Темы свободы, одиночества и победы над различными жизненными обстоятельствами были ключевыми в ранней лирике Фета. Он, заключённый в оковы ненавистной фамилии, лишённый беспечного детства, клеймённый позором, мечтал о свободе. О справедливости.

И лишь в 1873 году благодаря заслугам перед отечеством и накопленному состоянию ему это удалось. Удалось восстановить утраченное, получить то, что полагалось ему по праву. Тогда поэт написал своей жене, чтобы отныне ненавистная фамилия Фет никогда более при нём не упоминалась. Теперь он стал Шеншиным. Отныне и навеки. Однако свои произведения писатель продолжил подписывать известной всем – «А.Фет».

Член Академии больной,
Всё порываюсь к прежней цели
И, благодарен всей душой,
Шлю за обещанным мне Paley.
За каждым есть свои грехи;
В одном лишь твердо я уверен:
Хоть и мараю я стихи,
Но книг марать я не намерен.
Итак, склонившись головой,
Прошу прислать мне вашу книжку.
Простите, что Меркурий мой
Заменит тут мою одышку.
Смущаюсь я не раз один:
Как мне писать в делах текущих?
Я между плачущих Шеншин,
И Фет я только средь поющих.

Ф.Е. Коршу («Член академии больной…»)

А.Фет, 11 января 1887.

Смелый и упрямый узник вырвался из тяжёлых оков. Потерянные точки подарили миру поэзии великого А.Фета. Афанасий Шеншин добился справедливости и обрёл покой. До конца жизни он продолжал писать стихи, заниматься переводами текстов и благотворительностью.

Сердце трепещет отрадно и больно,
Подняты очи, и руки воздеты.
Здесь на коленях я снова невольно,
Как и бывало, пред вами, поэты.

В ваших чертогах мой дух окрылился,
Правду провидит он с высей творенья;
Этот листок, что иссох и свалился,
Золотом вечным горит в песнопеньи.

Только у вас мимолетные грезы
Старыми в душу глядятся друзьями,
Только у вас благовонные розы
Вечно восторга блистают слезами.

С торжищ житейских, бесцветных и душных,
Видеть так радостно тонкие краски,
В радугах ваших, прозрачно-воздушных,
Неба родного мне чудятся ласки.

А.Фет, «Поэтам».




34. Василий Супрун, филолог, профессор Волгоградского государственного социально-педагогического университета. Волгоград

Две фамилии – две этимологические загадки

В любой биографии прекрасного русского поэта Афанасия Афанасьевича Фета с бóльшими или меньшими подробностями рассказывается о перипетиях с его фамилией. Он родился 23 ноября 1820 года в семье орловского помещика Шеншина в его родовом имении в Новосёлках Мценского уезда и был крещён в близлежащей церкви с записью в метрической книге: сын потомственного дворянина ротмистра Афанасия Неофитовича Шеншина. Имя ему было выбрано, видимо, в честь отца, поскольку ни на день рождения, ни на день крещения 30 ноября именин Афанасия не приходилось.

Как и было положено у добропорядочных российских дворянских родов, Шеншины вели своё происхождение от некоего Самойлы Шеншина, выходца из Швеции, прибывшего в Псков в XIV веке. Почти всё русское дворянство заявляло о своём иноземном происхождении, однако эти легендарные истории редко подтверждаются этимологическими разысканиями.

Фамилия Шеншин могла произойти от прозвища Шенша, которое не истолковывается на базе шведского языка. Но и на основе русского языка убедительной этимологии нет. В «Словаре древнерусских личных собственных имён» Николая Михайловича Тупикова (1869-1901) имеется намёк на связь этой фамилии с антропонимом Шамшин, который возник от прозвища Шамша; по В.И. Далю, так именовали болтуна, лгуна, лентяя. Но с фонетикой не всё столь ясно: между словами Шенша и Шамша имеются существенные отличия. Вообще-то [а] может редуцироваться в [э], а согласные [н] и [м] чередуются в народной речи (бомба > бонба, трамвай > транвай), но ни в одном из русских говоров не зафиксировано слово шенша как фонетический вариант шамша. Да и переход [м] в [н] перед [ш] не встречается в народной речи.

Некоторые краеведы связывают фамилию Шеншиных с названием села Шеньша (Тушак, Шеньша тож; в настоящее время село Шиньша в Мари Эл). Село было названо по протекающей рядом речке, по-марийски глагол шенше обозначает ‘раздвигать, растолкать, продвинуться’, что вполне вписывается в гидронимические этимологии. Однако возникают проблемы с генеалогией: никто из Шеншиных не связан с Поволжьем, с марийцами. Беляй Шеншин в 1585 году числится посадским человеком во Пскове, Умай Шеншин в 1627 году владел сельцом Комарево близ Белёва. Позже представители этой фамилии значатся Москве, Верхотурье на Урале, но прежде всего в Орловской губернии. Орловская исследовательница Елена Николаевна Ашихмина относит фамилию Шеншин к татарским. Если упомянутые в её статье антропонимы Мансуровы, Талышмановы, Бурнашевы, Тахтамышевы, Ашихмины, Сагалаевы, Сабаевы, Торсуковы имеют несомненное татарское происхождение, то этимологию фамилии Шеншин установить на тюркской почве сложно. Известный татарский этимолог Рифкат Газизянович Ахметьянов (1933-2018) приводит в своём словаре лексему шыншы-у ‘хныкать, скулить, тихо визжать’, которая могла бы стать основой для антропонима (ср. русские фамилии Плаксин, Урюпин, Рюмин, Визгалин), но остаются неясными место возникновения фамилии и её фонетические преобразования.

До 14 лет Афанасий, ничего не подозревая, носил фамилию Шеншин. В конце 1834 года отец неожиданно увёз его в Москву, затем в Петербург, а оттуда в небольшой лифляндский город Верро (ныне Выру в Эстонии), где определил сына на учебу в частное педагогическое заведение Крюммера. Позже поэт писал в своих воспоминаниях: «Однажды отец без дальнейших объяснений написал мне, что отныне я должен носить фамилию Фёт».

Фамилия Фёт (Foeth) достаточно известна в разных европейских странах и в Америке. Гнездо этой фамилии (45 семей) отмечается в районе нидерландского города Зандама (Саардама, как его называли по-русски во время пребывания там Петра I в 1697 году), антропоним встречается также в Германии, Австрии, Франции, Великобритании, США и в других странах.

В IX-X веках на Западе Европы существовала Каролингская империя, названная в честь короля франков и императора Запада Карла Великого (742/7-814), от имени которого славяне образовали титул король / král. Важную роль в этой империи играли церковные власти. Для осуществления судебных, полицейских, фискальных и прочих функций епископы или аббаты назначали светское должностное лицо, которое называлось Vogt – фогт. Это слово было образовано от средневекового латинского vocatus, оно было сокращением лексемы advocatus «призванный на помощь, защитник, доверенный», от которого происходит и русское слово адвокат. Позже появились наместники императора (Reichsvogt), земские (Landvogt) и городские (Stadtvogt) фогты. Фогтов в Германии, Австрии, Швейцарии, Нидерландах было много, у них было немало детей, которые получили название должности отца в качестве фамилии.

Немецкие и нидерландские диалекты весьма разнообразны, порой в них отличий больше, чем между разными, например, славянскими языками. Название должности в различных местах произносилось и записывалось по-разному: Voigt, Voogt, Voegd, Vagt, Fauth, Veth, Woigt, Vodel, Foeth, Voeth. Эти слова и стали немецкими и нидерландскими фамилиями. Фамилию Foeth носили жители Дармштадта. О том, почему Афанасий из Шеншина вдруг стал Фётом, а потом вернул себе прежнюю фамилию, написано немало в его научных и фантастических биографиях, не будем здесь на этом останавливаться.

Обычно немецкая литера ö и её вариант ое передаются русской буквой ё: Гёте, Фёрстер, Бёмке, Зёдербаум, Хён, Кёблер, Рёкк (фамилия венгерская, но пришла через немецкий язык). Однако уже со времени создания этой буквы в ноябре 1783 года в кружке директора Петербургской академии наук княгини Екатерины Романовны Дашковой она считалась факультативной, предполагалось, что носители языка сами знают, где произносить ё [’o, jo], а где е [’э, jэ]: елка, ель, лед, плывет: книга сестры – пришли сестры, два гнезда – большие гнезда, все пришли, все сделано. Но в иностранных фамилиях это не срабатывало: из-за того, что буква ё не использовалась в них, немецкие фамилии с ö стали иногда произноситься с е: Рентген (Röntgen), Геринг (Göring), Геббельс (Goebbels).

Первые стихи поэта в журналах подписаны А.Ф., а в XXVI томе «Отечественных записок» под стихотворением «Посейдон (из Гейне)» появляется подпись А. Фет. Высказывалось предположение, что это произошло из-за ошибки наборщика, однако позже сам поэт только так подписывал свои произведения, в такой форме фамилия была зафиксирована и на обложках всех прижизненных изданий книг Афанасия Афанасьевича. Хорошо владея немецким языком, Фет знал, что звук [ö] произносится как бы посередине между [o] и [э], поэтому, вероятно, не считал неправильной такую запись антропонима. Возможно также, что в этом проявилась нелюбовь Афанасия Афанасьевича к фамилии, от которой почти сорок лет он стремился избавиться. С конца 1873 года поэт в своих письмах подписывался А. Шеншин, только свою предсмертную записку подписал двумя фамилиями: 21-го ноября Фет (Шеншин).

Так и остался Афанасий Афанасьевич в истории русской литературы с нелюбимой фамилией немецкого происхождения, а в биографии хранил верность фамилии своих русских предков с загадочной этимологией.





33. Полина Быкова, писатель. Санкт-Петербург

Афанасий Фет

Как сложно бывает найти необходимый в жизни баланс между практической стороной и духовными обязательствами перед данным природой талантом. Сложно, но возможно. И пусть придётся миновать множество препятствий на пути к любимому делу, но путь великих чаще всего выстлан горящими углями надежд и битым стеклом быта. Так и великому русскому поэту Афанасию Афанасьевичу Фету в жизни довелось столкнуться со множеством рубежей от пыли до самых звёзд, раз за разом меняя курс от земных трудов до работы над вкладом в интеллектуальное наследие страны. Наше наследие.

Совсем юным Фет столкнулся с моральными истязаниями, когда его мать была запятнана раскрывшейся тайной прошлого. Скелет в семейном шкафу появился вместе с рождением юного поэта, когда факт его незаконного происхождения был скрыт и «подправлен» подкупленным священником. С раскрытием секрета четырнадцатилетний Афанасий лишился своей фамилии и титула дворянина, а восстановление светлого имени матери стало одним из основных стремлений его жизни.

Интересно, что из-за ошибки в печати первого сборника стихов поэта в 1840 году, Афанасий Афанасьевич Фёт стал Фетом, с какой фамилией и известен доныне.

После окончания Московского университета молодой литератор не стал надеяться на свои поэтические способности и избрал иной ход своей дальнейшей жизни, а именно поступление на военную службу. Выходит так, что в жизни великих людей всегда присутствуют трагические события. Так, однажды, между Фетом и помещичьей дочерью Марией Лазич вспыхнули яркие и взаимные чувства, но брак был невозможен. Фет был убеждён, что с его стороны подло будет «обрекать» на брак с простым офицером прелестную дворянскую девушку, которая желала лишь быть рядом с возлюбленным. Случайность или судьба, но миновав испепеляющее пламя бедности и бесперспективности потенциального замужества, девушка сгорела от упавшей на платье спички. Всю жизнь Фет будет винить себя в гибели возлюбленной.

И вновь убийственная приземленность и изворотливость жизни не дают поэтическому гению расправить перья и омыть их в чернилах. Поэтическое творчество Фета не приносят особой прибыли и, как принято говорить, не соответствуют времени, ведь в цене польза и практичность, а не лиричность и чувственность. Денег и титула нет, а вместо сердца дымятся лишь осколки. Что же делать? А вот что. В жизни редко всё так лирично и сладко, как в стихах влюблённых поэтов. Частенько приходится гнать чувства взашей или хотя бы временно отсрочивать их бури до каких-то «лучших» времён. Так поступил и Фет, когда понял, что заплатки на его жизни должны отныне иметь материальную основу. Поэт женится на Марии Петровне Боткиной – не слишком юной девушке, но с хорошим приданным и связями. Несмотря на меркантильную основу брака, союз вырос в нечто несравнимо большее, чем расчет – взаимоуважение и крепкую дружбу супругов. В 1873 году данное матери юным поэтом обещание, наконец, было выполнено – титул и отцовская фамилия Шеншин были возвращены, а сам, уже немолодой поэт, плотно занялся благотворительностью. В последние годы стихи поэта публикуются в сборниках «Вечерние огни», где гранитной основой лежат любовь к природе и природа любви.

Любил он песням дев задумчиво внимать,
Когда на звуки их березник отзовется,
Любил о них поплакать, помечтать,
Под этой липою лениво отдыхать;
Теперь он спит — и не проснется.

21 ноября 1892 Афанасия Афанасьевича Фета настиг сердечный приступ. Поэт умер в своём доме на Плющихе. За нелёгкую жизнь поэта, за все потери и за бессмертный талант воздаётся Фету тем, что не грозит его имени то, что страшит из века в век множество людей – забвение. Муза поэта жива и не погибнет, пока есть хоть один человек, который почувствует тепло где-то слева в грудной клетке, когда узнает что-то прекрасное и необъяснимо знакомое в написанном великой рукой.





32. Татьяна Пекичева, сотрудница издательства. Подмосковье

Фетовская прививка

…Чтобы увидели, и познали, и рассмотрели, и уразумели…
Пророк Исайя

Всем детям делают прививки, если, конечно, родители не против. Каждого младенца, например, еще в роддоме прививают от туберкулеза – это так называемая вакцина БЦЖ. У моего сына она не привилась. Или ампула была некачественной, или сделали неудачно, или вообще забыли сделать – не знаю, но корочка от прививки, как обещали, не образовалась – ручка была чистой, без следа инъекции. Я переживала по этому поводу (привет антипрививочникам!). Потом ему сделали повторную, уже в семь лет, и я успокоилась.

О фетовской прививке родители и слыхом не слыхивали, хотя прививать ее начинают если не в детсадовском возрасте, то в крайнем случае – в начальной школе. Но вот не на каждого действует и далеко не каждому впрок. Хотя обычно малышу и без прививки становится грустно оттого, что «ласточки пропали», и «лист сухой валится», и «ветер злится», грустно - «хоть плачь». Умение сопереживать заложено в человеке изначально, только потом куда-то улетучивается, если его не поддерживать на плаву, не подпитывать, не прививать. И умение радоваться – тоже. Оттого, что «солнце встало», «лес проснулся», от предчувствия счастья.

Как считали критики, Фет был «второстепенным» поэтом. Может, по этой причине он не написал свою отповедь «клеветникам России» и даже отдаленно не затрагивал социальных тем. И кто знает, не потому ли фетовская лирика, теплая, душистая, настоянная на травах, запахах леса, шуме дождя, шорохе ветра, смешанная с легкой грустью и тихой радостью, может тронуть даже неискушенного в поэтических изысках читателя. В ней совсем нет вирусной дисгармонии вражды, неприязни, желания разоблачить, что-то доказать или кого-то ниспровергнуть.

В его стихах при отсутствии четкости, конкретности, определенности блуждает чья-то неясная тень, едва различимый силуэт, на фоне трелей соловья и журчания ручья кто-то плачет, целуется, молчит, вздыхает. И в этом таинственном незнакомце читателю легко узнать самого себя, вне зависимости от гендерной принадлежности.

Я тебе ничего не скажу,
И тебя не встревожу ничуть,
И о том, что я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть.

Объединение в единое целое всех и каждого в отдельности, умение передать своё личное чувство так, как если бы оно было моим (читателя) порывом – это ли не высший признак человечности и любви ко всему живому, того самого «муравейного братства», к которому стремился Л. Толстой?

Целый мир от красоты,
От велика и до мала,
И напрасно ищешь ты
Отыскать ее начало.

Красота в поэзии Фета – это высшая ценность. Он был ее певцов, жрецом, поклонником и восторженным почитателем. Его поэзия не учит и не воспитывает – она показывает красоту там, где невнимательный, равнодушный взгляд , проскользнув, ничего не заметит, и преподносит ее так, что привычный, сто раз виденный образ начинает играть новыми красками.

Выходи, красота, не робей!
Звуки есть, дорогие есть краски…

Поэзия Фета – связующая нить между человеком и красотой, мостик, который далеко не каждому дано перейти. А только тому, кто, привившись и вступив на него, и увидит, и услышит, и уразумеет. Красоте мы не нужны, это она нужна нам, чтобы раз за разом испытывать счастье и наслаждаться им, как птица полетом.

Только песне нужна красота,
Красоте же и песен не надо.

Красота – это картина, образ, природа, мгновения, которые мы запечатлеваем в копилке своей памяти, и они статичны и законченны. Бездеятельность, даже подсознательная отстраненность от какого-либо движения, кроме природного и сердечного, ненароком просматриваются почти в каждом стихотворении Фета.

Чудная картина,
Как ты мне родна:
Белая равнина,
Полная луна,
Свет небес высоких,
И блестящий снег,
И саней далеких
Одинокий бег.

Ни одного глагола – и полная картина! Бездействие, неторопливость и созерцательность! Но отнюдь не обломовское нахлебничество, уход в свою скорлупу от несовершенства мира. Нет!

«Чтобы дойти до цели, человеку нужно только одно – идти». Земля круглая, всё равно дойдешь, даже если пойдешь в противоположную сторону. А если цель – фикция, обманка, капкан? Что же всё-таки важнее - созерцательность или действие? Действовать легче, чем смотреть и видеть, проникнуть в суть вещей и «чужое вмиг почувствовать своим». И сколько несчастий принесли миру такие, казалось бы, разумные, постигшие тайну бытия действия!

В поэзии Фета нет наставлений и нравоучений, точно так же как и в музыке, в которой, на первый взгляд, отсутствует какое-либо содержание, но она воздействует на человека сильнее любых слов, и ценность ее заключается не в умозаключениях, основанных на размышлении и рассуждении, а в производимом впечатлении.

Замечено, что читатель, изначально далекий от музыки (никогда не обучавшийся игре на музыкальных инструментах и не приобщившийся к классике в детстве), но выработавший стойкий иммунитет под воздействием фетовской поэзии, никогда не будет слушать попсу, ходить на концерты дилетантских певцов, раскрученных умелыми, но такими же дешевыми в смысле качества продюсерами. Получив противоядие от пошлости и представление о первозданной красоте, сам, как по волшебству, придешь к Моцарту, Григу, Чайковскому… И как после этого не поверить в то,

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,
А жизни нет конца и цели нет иной,
Как только веровать в рыдающие звуки,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

Не случайно любимым композитором Фета был Шопен и его «всегда из определенной области слов тянуло в неопределенную область музыки». Нежный шопеновский мотив можно при желании уловить в стихах поэта. Он звучит и в легкости звучания, и в любовании красотой мира, и в грустной интонации, и в повторяющемся песенном рефрене, и во внутренней рифме.

Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок…

Сочетание сонорной гласной Л («СоЛнца», «Луч», «Лип») с внутренней рифмой «луч – жгуч» ранит и врачует одновременно.

Как лилея глядится в нагорный лучей,
Ты стояла над первою песней моей,
И была ли при этом победа, и Чья, -
У руЧья Ль от цветка, у цветка Ль от руЧья?

И опять это удивительное сочетание мягкого звука Л и колючего Ч. Мягкого - потому что Фет пишет о любви, колючего – потому что о любви трагической.

«Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире! Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны её касаться» (А. Куприн).

Любовь в жизни Фета и стала величайшей тайной и трагедией, источником стихов, исполненных мук раскаяния, чувства вины, боли от невозможности повернуть назад и всё изменить.

В юности у Фета были свои приоритеты, которые, наверно, мало чем отличались от надежд и устремлений современных честолюбивых юношей. Карьера, богатство, известность, независимость. Ко всему прочему, начинающий поэт был с самого начала уязвлен своим двусмысленным положением в обществе, так как не имел права по рождению носить фамилию своего отца – дворянина Шеншина.

Уже будучи немолодым, отвечая на вопрос анкеты, что бы он больше хотел – желать и не получить или иметь и потерять, - он выбрал первое.

Всё, о чем мечтал Фет в жизни, сбылось: он стал знаменит и богат, купил имение и успешно занимался благоустройством помещичьего быта и хозяйства. Но вот то, что он имел изначально (когда был беден и лишен всяких надежд на будущность), потерял навсегда – любовь девушки, которая была добра и преданна, умна и чутка и, как никто другой, могла составить его счастье. Он сам отказался от него.

А я доверился предательскому звуку, -
Как будто вне любви есть в мире что-нибудь!

Многие считают трагическую гибель Марии Лазич, с которой Фет решил расстаться из материальных соображений, самоубийством, но, думаю, они ошибаются. Всё произошло случайно и в то же время как будто для того, чтобы Фет обогатил русскую поэзию стихами, посвященными ей и обессмертившими ее имя.

У любви есть слова, те слова не умрут.
Нас с тобой ожидает особенный суд;
Он сумеет нас сразу в толпе различить,
И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

Эти строки он написал спустя годы после ее смерти, когда ему было уже 58 лет, а между строк как будто слышится:

«Не предавайте любви в надежде, что впереди много жизни и если не эта любовь, так другая обязательно станет подарком на вашем жизненном пути и привнесет в нее гармонию и смысл. Не спугните своё счастье меркантильными соображениями».

Предать самого себя – что может быть страшнее? Конечно, каждый обречен на свои ошибки, без этого не обойтись. Но предательство – это не ошибка, это глухота, слепота и трусость. От этого невольно, сам того не ведая, и предостерегает Фет в своих стихах, полных раскаяния, тоски и сожаления.

Хоть память и твердит, что между нас могила,
Хоть каждый день бреду томительно к другой,
Не в силах верить я, что ты меня забыла,
Когда ты здесь, передо мной.

Так что фетовская прививка наполнена не только эстетическим эликсиром, спасающим от пошлости и прозы жизни, но и этическим, без которого невозможно чувствовать себя в полной мере гармоничным человеком, живущим в согласии с самим собой и со всем миром.

И к финалу жизни, когда воспоминания, нахлынув волной, начнут «развивать» перед вашим мысленным взором «свой длинный… свиток», вы вдруг поймете (возможно, сидя у камина), что это уже было и еще будет много-много раз, потому что жизнь бесконечна и вы являетесь ее частью, как и всё сущее вокруг.

У камина

Тускнеют угли. В полумраке
Прозрачный вьется огонек.
Так плещет на багряном маке
Крылом лазурным мотылек.

Видений пестрых вереница
Влечет, усталый теша взгляд.
И неразгаданные лица
Из пепла серого глядят.

Встает ласкательно и дружно
Былое счастье и печаль,
И лжет душа, что ей не нужно
Всего, чего глубоко жаль.

«Ласкательно и дружно» воспоминания о былом приходят далеко не к каждому человеку. А только к тому, кто, «выходя из мягких юношеских лет» сможет забрать «с собою все человеческие движения» и не растерять их по дороге.

Прививайтесь, господа, прививайтесь! И увидите, и услышите, и обрящете, тем более что источник открытый и к нему не стоит очередь. Очереди не бывает над входом туда, где вас встречает надпись Procul este, profani (Прочь, непосвященные!). Надеюсь, эта воображаемая вывеска вас не отпугнет. Сделайте шаг - и ваша жизнь станет несоизмеримо богаче, полноценнее и спокойнее, потому что у вас есть спасательный круг – поэзия Афанасия Фета.







31. Надежда Лысанова, прозаик, поэт, литературовед, краевед, журналист. Челябинск

Воробьёвка: возвращение в поэзию – последняя мечта Фета

В 1877 году Фет продал имение в Степановке, приобретенное благодаря состоянию жены, и купил в Курской губернии имение Воробьёвку у наследников Ртищева. Сохранилась фотография гостиной: на камине бюст Ртищева, бывшего владельца имения. Бюст поэт отметил в стихотворении, написанном в первый же год жизни в Воробьевке:

Прости меня, почтенный лик,
Здесь дней минувших властелина,
Что медной головой поник,
Взирая на меня с камина…

Увлеченное хозяйствование в Степановке (17 лет) принесло Афанасию Афанасьевичу доход, но в обществе забыли его поэтическое имя. На шестом десятке он стал богат, перестал рьяно заниматься хозяйством, дела передал управляющему в Воробьевке, но оставался хлебосолом: фрукты из имения и яблочную пастилу посылал друзьям и императору Александру III. Здесь поэт прожил 15 лет. На зиму перебирался в Москву, в особняк на Плющихе, купленный в 1881 году. Воробьевка смогла вернуть Фета к поэтической жизни. Увеличилось количество стихотворений, и он напишет: «Во всю мою бытность мировым судьею и сельским тружеником, я не написал и трех стихотворений, а когда освободился от того и другого в Воробьевке, то Муза пробудилась от долголетнего сна и стала посещать меня так же часто, как на заре моей жизни».

Политика массово перестала интересовать общество, притихли народники, все обратились к «чистому искусству». И Фета вместе с Майковым и Полонским возвели в патриархи поэтического мастерства. Полонский часто приезжал в Воробьевку. Он был еще и хорошим художником: не раз рисовал окрестности, усадебный дом. При восстановительных работах в имении в 1982 году его рисунки оказали реставраторам неоценимую помощь. В имении имелась не только прекрасная старая усадьба, а и роскошный парк. Афанасий Фет любил Воробьевку, любовался природой, сочинял, в доме звучала музыка.

Он долго переживал по поводу отобранной фамилии Шеншин, дворянства, наследства, терпел унижения, не мог осуществить желания, перенес несчастную любовь… Но всего достиг. Не чувствуя усталости, окунулся в поэзию, взялся за осуществление последней мечты: вернуть поэтическое имя, сделать еще звучнее.

Конечно, Фет был неординарным, неровным. Такого человека «не причешешь» по всем правилам. Подумаешь, демократы набрасывались на него с критикой. Фет утверждал: «Мне было бы оскорбительно, если б большинство понимало и любило мои стихотворения: это было бы только доказательством, что они низменны и плохи» (из письма В. И. Штейну, 1887). И он теперь строчил статьи с критикой на либералов. Настоящих друзей у него в этот период было немного: помимо Полонского, – В. Соловьев, Н. Страхов, Л. Толстой. С Толстым дружил 50 лет. Татьяна Львовна Сухотина-Толстая сообщала: «Было время, когда папа находил его самым умным изо всех его знакомых и говаривал, что кроме Фета, у него нет никого, кто бы так понимал его…»

Афанасий Афанасьевич был увлечен Шопенгауэром. С конца 70-х занимался переводами, перевел книгу «Мир как воля и представление» и другие сочинения философа, «Фауста» Гете. Тургенев писал ему 30.12.1881 года: «Вчера утром получил я ваше письмо, а к вечеру пришел и "Фауст". …Вы не можете сомневаться в том великом интересе, с которым я прочту ваш перевод». Особенно Фет был увлечен переводами произведений римских поэтов – Ювенала, Овидия, Вергилия, Персия, Плавта, Марциала… Был сторонником правильных переводов, передавал точно мысли авторов, не гнался безоглядно за художественностью. Его за это критики ругали, но за правдивые переводы он был избран членом-корреспондентом Академии наук.

Поэт объединил новые стихи с давно написанными и выпустил книгу («Вечерние огни. Собрание неизвестных стихотворений А. Фета». Москва: 1883 г.). Затем вышли «Вечерние огни» в 1885, 1886, 1887. Многие из стихов, написанные им в старости, по-юношески свежи и очаровательны. В них все та же красота, наполненная весной, цветением. Он сочинял о любви, вспоминая чувства к Марии Лазич, которая умерла 30 лет назад. Одно из печальных и известных его стихотворений – «Ты отстрадала, я еще страдаю» (1978):

Очей тех нет – и мне не страшны гробы,
Завидно мне безмолвие твое,
И, не судя ни тупости, ни злобы,
Скорей, скорей в твое небытие!

Первые чувства любви сохранились нерастраченными. Впрочем, едва ли написанное можно соотносить с его личной жизнью. Я.П. Полонский сетовал в письме ему: «По твоим стихам невозможно написать твоей биографии даже намекать на события из твоей жизни». Да, поэзия выходит за рамки личного – это философия чувств.

В 1886 году у Фета завязалась дружба с великим князем Константином Константиновичем, который сочинял стихи и подписывал их К.Р. Князь пытался стать учеником Фета, но тот стоял на твердой позиции верноподданного. А вскоре поэт «выходил» себе камергерство, как и дворянство Да, в нем уживалось много желаний… П.И. Чайковский, напишет К.Р. в 1888 году: «Фет есть явление совершенно исключительное; нет никакой возможности сравнивать его с другими первоклассными или иностранными поэтами… Скорее можно сказать, что Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзии, и смело делает шаг в нашу область. Поэтому часто Фет напоминает мне Бетховена, но никогда Пушкина». Получается, «Россия… прозевала Фета», – так было написано в одном малоизвестном издании (Л. Аннинский. «Огни Афанасия Фета»).

Многие отмечали, что в стихах, воспевающих природу, Фет близок к Тютчеву. Но Тютчев томился и страдал, пытаясь разгадать тайну бытия, а Фет спокоен. Стихи у него тихие, тишайшие, шептуны, особенно воробьевские. Выбиваются из тишины его высказывания: «Кто не в состоянии с седьмого этажа вниз головой… тот не лирик». Или: «Поэт есть сумасшедший, .. лепечущий божественный вздор».

Фет был атеистом, об этом сообщали жена, биограф Б.А. Садовский, старший сын Льва Толстого, и обладал ясновидением. Однажды он сказал жене: «Ты никогда не увидишь, как я буду умирать». Летом 1892 года в Воробьевке пышно расцвели розы, он знал, что по народному поверью это к смерти. Приехав в Москву, тяжело заболел. Однажды у Марии Петровны (жены) попросил шампанское, она отправилась к доктору за разрешением. А он, измученный болезнями, продиктует секретарше: «Не понимаю сознательного приумножения страданий. Добровольно иду к неизбежному» (21.11.1982). Схватил стилет, секретарша отняла, он бросился в другую комнату и умер от разрыва сердца. Получилось по Шопенгауэру: победил волю к жизни. О жизни он все-таки оставил след: в 1890 и 1893 годах появились два тома его мемуаров, третий вышел после его смерти.

Поэт достиг того, к чему стремился, но чувства спокойной удовлетворенности внутри себя он, видимо, не нашел. Его поэзия живет, хотя находятся люди, утверждающие, что она устарела, однако это не мешает им слушать романсы на его стихи. Их написано только композиторами XIX–XXв.в. более 200. Фет звучит повсюду! И в Воробьевке по-прежнему все связано с ним, с его осуществившейся мечтой. В музее-заповеднике ежегодно проводятся литературно-музыкальные праздники.





30. Геннадий Литвинцев, поэт, писатель. Воронеж

Ностальгия по Фету

Заезжий двор. Ночная темнота.
В усадьбе Фета наступает осень.
Ну почему меня туда уносит?
Моя ли родина орловские места?

Мысль посетить усадьбу Фета возникла без предварительного обдумывания, в виде внезапного порыва, уже в Орле, куда на исходе лета довелось попасть по служебной надобности.

«Да что же? Зачем бы не ехать?»

От областного центра до Клеймёново, родового села Шеншиных, всего-то километров сорок. Погода стояла сухая и теплая. В Клеймёнове малолюдно, тихо, слышны лишь редкие петухи да собаки. Опрятная сельская улочка с общим металлическим штакетником привела к кирпичной пятиглавой церкви. По сторонам вековые деревья, свидетели того, что место это заветное, усадебное, насиженное. Пологий склон ведет от церкви к лощине с плотиной и прудом, дальше волнистая даль с полями, проселками и лесами...

А за церковной оградой притулился к апсиде храма незапертый склеп. Семь ступенек вниз – и в полумраке, под гулким сводом видны две серые плиты с надписями без «ятей» и «еров» (признак советского новодела). Да, здесь покоятся поэт Афанасий Афанасьевич Фет-Шеншин и его жена Мария Петровна, урожденная Боткина. Не об этом ли склепе написано Фетом одно из самых странных и загадочных его стихотворений – о собственном воскресении без Страшного Суда, с мрачной картиной будущего? Вспомним: поэт просыпается в гробнице, срывает истлевшую домовину и спешит через старый сад к своим родным. «Бегу домой. Вот дома удивятся!» Но нет ни дома, ни людей, солнце остыло, остыла и земля, которой суждено теперь миллионы лет бессмысленно лететь в космосе, неся в себе прах поэта...

Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем
И в ночь идет, и плачет уходя.

Сама усадьба Шеншиных – а этот старинный русский род владел селом (когда-то оно называлось Скородное) по крайней мере на протяжении трех веков – не сохранилась. Говорят, барский дом сожгли то ли в 1917, то ли в 1918 году. И церковь Покрова, построенная еще при жизни Фета в 1890 году, многие десятилетия стояла полуразрушенной. Оскверненным, в грязи и запустении, пребывал склеп с могилой поэта…

Вечером я вернулся в Орел, в свой гостиничный номер. Не сразу, спустя месяц после той поездки, написалось стихотворение «Ностальгия». Вот оно полностью:

Заезжий двор. Ночная темнота.
В усадьбе Фета наступает осень.
Ну почему меня туда уносит?
Моя ли родина орловские места?

Открыли номер. Могут быть клопы.
А за стеною льются разговоры -
О видах на зерно, о земстве, о соборах.
Дьяк, прасол и студент сомкнули лбы.

Чай принесли. Зовут сразиться в карты.
“- Я не играю”. “- Виноват”. “- Ничуть”.
Немного рома. С книжкой Энгельгардта
Общинных дел откроется мне суть.

А завтра б лошадей пораньше - и в дорогу.
Наверно, шлях размыт, да это не беда.
Задую свечку, помолюся Богу.
Покой и сон. Так было бы всегда!

Россия, спи, не скоро страшный год!
А может быть, еще и пронесет...




29. Наталия Лозовская, врач. Санкт-Петербург

Качели

Стареющий мужчина в домашнем сюртуке сидит у камина и читает бумаги. По выражению его лица понятно, что он чрезвычайно взволнован и недоволен.

- Ну как так можно все опошлить! - возмущенно восклицает он – этот Буренин, каков подлец, а казался приличным человеком! Что за пакостный фельетон! Почему, если мне уже семьдесят лет, то я должен писать только про семидесятилетних?!

Хитрый Буренин написал фельетон на новое стихотворение Афанасия Афанасиевича и включил в него рассуждение якобы «прозаического читателя»: " Представьте себе семидесятилетнего старца и его «дорогую» «бросающих друг друга» на шаткой доске. Представьте, что «дорогая» соответствует по годам «дорогому», как тут не рассмеяться на стариковскую игру новых Филимона и Бавкиды, как не обеспокоиться, что их игра может действительно оказаться роковой и окончиться неблагополучно для разыгравшихся старичков?"

- Что за мерзкие люди, эти критики, - качает головой Афанасий Афанасьевич, - что они могут знать про меня?

Он тяжело вздыхает. На улице - весна. Фет всегда любил весну, в любом возрасте. Она давала надежду, надежду на прощение. Весной стихи приходили к нему легко. «Но верь весне. Ее промчится гений» …

Афанасий Афанасьевич задумчиво смотрит в окно, но видит не привычный пейзаж Воробьевки, а прекрасный тихий майский вечер и чудную девушку на качелях, ее платье легко развивается на ветру, она улыбается. Улыбается ему, такой счастливой и доверчивой улыбкой, какой могут улыбаться только юные влюбленные девушки. И они летят, летят вдвоем над этим лесом и ничего важнее не было и нет на всем белом свете.

Меньше, чем через тридцать лет один художник из Витебска напишет картину «Пролетая над городом» и над ним тоже многие будут смеяться, но Афанасий Афанасьевич, к сожалению, ее уже не увидит. И не сможет сказать тихо самому себе: «Я там был. Я это знаю».

И опять в полусвете ночном
Средь веревок, натянутых туго,
На доске этой шаткой вдвоем,
Мы стоим и бросаем друг друга.

И, чем ближе к вершине лесной,
Чем страшнее стоять и держаться,
Тем отрадней взлетать над землей
И одним к небесам приближаться.

Правда, это игра, и притом
Может выйти игра роковая,
Но и жизнью играть нам вдвоем. -
Это счастье, моя дорогая.

«Но и жизнью играть нам вдвоем» … Не так уж долго получилось у них «играть жизнью». Два года счастья. Мария. Прекрасная Мария подарила ему целых два года. Ему казалось, что у них вся жизнь впереди, но у судьбы свои планы. Ведь его возлюбленной так и останется навсегда двадцать четыре года. Время не испортит ее черт, и с каждым днем в его памяти она будет становится все прекраснее. «На заре без туч нельзя такою молодой и лучезарной быть!»

Но его лицо время не пощадит. Удивленные читатели будут спрашивать: «И этот упитанный старик все еще пишет о любви?»

Есть ли в этом его вина? Он отказался от любви. Не хотел, чтобы нищета погубила их. Родители Марии уже считали его женихом и дольше поддерживать связь было попросту неприлично. Она могла выйти замуж более удачно.

Но мог ли Фет быть хоть чуточку безрассуднее? Ох, не ему ли не знать об обратной стороне безрассудства? Ведь, если его родители были бы благоразумнее, ему наверняка бы не пришлось столько страдать? Хотя, возможно, тогда бы и жил он в другой стране и был бы уже совсем другим человеком и, кто знает, писал ли бы стихи вообще?

Жила бы она счастливо дальше, если б он был смелее и не испугался безденежья? Если бы не терзался мечтой вернуть свое дворянство? Были бы они счастливы в браке? Или возненавидели бы друг друга?

Но мысль упрямо возвращается к ее смерти. Ведь не было и дня, чтобы он не вспоминал об этом. Что же случилось в тот злополучный вечер? Почему именно после их окончательного разговора? Как начался пожар? Как загорелось ее платье? Что за ужасная смерть! Почему? Отчаяние ли ее к этому привело? Или эта судьба и пожар был лишь злой случайностью?

Никто ему не ответит. Никто и никогда. Люди могут легко ославить и осудить, но ответить не сможет никто.

Точно Фет знал только одно: все его стихи – это бесконечная песнь, песнь о любви, песнь для нее.

С собой самим мне сладко лицемерить,
Хоть я давно забыл о всем ином,
И верится, и не хочу я верить,
Что нет преград, что мы одни вдвоем.»

- Эх, Буренин, что ты можешь знать обо мне, о девушке и о качелях, негодяй ты эдакий? – Фет тяжело вздохнул и небрежно отбросил листы в сторону, - ну, да и Бог с ним, надо заняться переводами и проверить бумаги Воробьевки, а то ж одни мошенники и лентяи вокруг!





28. Екатерина Стрельникова, МБОУ СОШ №35. Поселок Малороссийский, Краснодарский край

Афанасий Фет

Любовь, красота и жизнь... Это творение Афанасия Фета. Только ему присуща способность насытить пейзаж таким ощущением воздуха и движения, неуловимых изменений, полутонов и переходов, которые делают многие его стихи настоящим поэтическим открытием. Этому бесподобному лирику были открыты все тайны живой природы и доступны все оттенки человеческих чувств. Многие композиторы в своём творчестве использовали стихи Фета. Многократно это делал и П.И. Чайковский и не только потому, что они были лично знакомы, но и потому,что он его считал «поэтическим эталоном». «Подобно Бетховену, ему дана власть затрагивать такие струны нашей души, которые недоступны художникам. Это не просто поэт,это поэт-музыкант...». «Я тебе ничего не скажу, И тебя не встревожу ничуть, И о том, что я молча твержу, Не решусь ни за что намекнуть. Целый день спят ночные цветы, Но лишь солнце за рощу зайдёт, Раскрываются тихо листы И я слышу, как сердце цветёт. И в больную, усталую грудь Веет влагой ночной... я дрожу, Я тебя не встревожу ничуть, Я тебе ничего не скажу». Желание написать музыку на эти стихи у композитора появилось сразу, после опубликования и ему удалось найти идеальную интонацию. Кому посвящено это трепетно-нежное стихотворение до сих пор остаётся загадкой. Оно написано в 1885 году и возможно посвящено своей дальней родственнице Марии Лазич, в которую был влюблён и отказался от неё. Вскоре девушка погибает во время пожара... Внезапная смерть девушки и чувства к ней могли вдохновить поэта... И он словно пытается искупить вину перед погибшей возлюбленной, вновь и вновь признаваясь ей в своих чувствах. Но есть предположение, что стихотворение посвящено жене Марии Боткиной. Поэт осознаёт, что ради ради материального благополучия отказался от самого ценного дара, который только может получить человек от судьбы. Но и семейная жизнь сложилась: Мария боготворила мужа, была ему не только заботливой женой, но и помощницей.Афанасий Фет ценил преданность супруги, но о душевных переживаниях никому не рассказывал, а доверял только бумаге. Создавая этот стих, поэт в возрасте 63 лет сумел передать волнение нахлынувших чувств, которые свойственны молодым людям. Можно сделать вывод, что лирическое стихотворение «Я тебе ничего не скажу» посвящено одновременно и Марии Лазич, и Марии Боткиной, чувства по отношению к этим женщинам скорее всего и дают автору ощущение полноты жизни. С помощью своих стихов А. Фет старается уйти от повседневности, бытовых проблем к каким-то сладким мечтам. Читая его стихи, как будто погружаешься в какой-то необыкновенный мир, мир чудесных звуков, волшебных красок и сказочных картин. «Я люблю многое, близкое сердцу, только редко люблю я». Смерть поэта настигла 21 ноября 1892 года в Москве в своём доме на Плющихе. Он скончался от сердечного приступа. Такой тонкий и трепетный... «Говорят же нам поэты, что они летают, как пчёлы, и приносят нам свои песни, собранные у медоносных источников и рощах Муз. И они говорят правду: поэт - это существо легкое, крылатое и свящённое, и он может творить лишь тогда, когда сделается вдохновенным и исступлённым...» Платон.






27. Мария Шевцова. Москва

И звезды люблю я с тех пор…

Фет и пути русского стихосложения

Афанасий Фет заявляет о себе как поэт в 1840-ые годы – время, когда русская критика жадно ищет новую фигуру на место первого поэта. Гибель Пушкина еще не пережита, величие поэта только усиливает горе. Русская литература чувствует себя осиротевшей. Хочется, чтоб новый Пушкин был «таким же»: гениальным и ясным. Примеряют на это место плодовитого Фета и видят: не то. Во-первых, с кем он, с правыми или левыми? Фет печатается как в «Москвитянине» ретрограда Михаила Погодина, так и в «Отечественных записках» неистового Виссариона. Допустим, Пушкина тоже не запишешь в декабристы, но у него хотя бы были друзья. Во-вторых, в середине сороковых Фет теряет наследство и ради восстановления дворянского статуса идет служить в армию, что тоже вызывает недоумение. Как же можно не развивать свой поэтический талант? В-третьих, и сама поэзия – «недозрелая», «неясная».

Известна история несостоявшейся любви Фета к Марии Лазич. Поэт познакомился с ней в 1848 году, в непростой армейский период, и нашел умную, чуткую родственную душу. До самой смерти он посвящает ей стихи, называет ее alter ego: ни разлука, ни смерть Марии не имеют власти над его чувством.

Но чего нам нельзя запретить,
Что с запретом всего несовместней -
Это песня с крылатою песней
Будем вечно и явно любить.

В песне любовь продолжается, а жизнь идет своим чередом. В стихах Фет пишет:

Нет, я не изменил. До старости глубокой
Я тот же преданный, я раб твоей любви

А в жизни находит богатую невесту и благополучно женится (Мария, несмотря на ее совершенства, была бесприданницей). Напрашивается сравнение с другой «невозможной» любовью в русской литературе: Василия Жуковского к Марии Протасовой. Обстоятельства так же не благоволили Жуковскому, но меньше всего в его поведении можно увидеть поиск собственной выгоды. Он и в жизни поэт, недаром он говорит:

И для меня в то время было
Жизнь и Поэзия одно.

Установка Фета прямо противоположна, для него жизнь и поэзия – разные сферы. Поэзия существует ради красоты, не имеет никакого влияния на реальную жизнь: то, что в жизни хорошо (разум, логика) то для поэзии смерть, она должна быть безумна. «Насколько в деле свободных искусств я мало ценю разум в сравнении с бессознательным инстинктом (вдохновением), (…) настолько в практической жизни требую разумных оснований», - пишет Фет в мемуарах. И насколько Жуковский (так же, как и, хороший друг Фета Аполлон Григорьев) не обращал внимания на собственное происхождение (все трое – незаконнорожденные), ведь поэт – это само по себе положение в обществе, настолько это было важно для Фета, который всю жизнь отчаянно пытался вернуть и дворянство, и статус.

Критики пеняли Фету на «туманность» его поэзии. Тургенев безжалостно правил стихотворения перед публикацией: выкидывал строфы, давал новые названия. Фет пытается объяснить свой поэтический метод. В статье «О стихотворениях Ф. Тютчева» он упоминает стихотворения Пушкина «Сожженное письмо» и «Туча» как примеры произведений, где мысль и чувство скрыты, на первом месте – впечатление и ощущение.

Фет и оправдывается, и нет: он ищет аргументы. От своего пути он не отказывается, и это тоже, кажется, плоды его житейской независимости от мнения литературного круга. Но Пушкин, конечно, более близок к Жуковскому: высказывание «Слова поэта суть уже его дела» стирает грань между поэтическим и жизненным.

В любовной лирике Фета, помимо пресловутой «неясности», есть еще одна особенность. Фет часто употребляет местоимение «мы», говорит не о индивидуальных, а о совместных переживаниях:

И, разлучась навеки, мы поймем,
Что счастья взрыв мы промолчали оба (…)

Мы встретились вновь после долгой разлуки,
Очнувшись от тяжкой зимы;
Мы жали друг другу холодные руки
И плакали, плакали мы.

Поэт приписывает свои чувства возлюбленной: может быть, она вовсе и не плакала или никогда не поймет, что «промолчала счастья взрыв». Фет уходит от личных переживаний в отличие от Пушкина, в поэзии которого присутствует «я» и лингвистически («Я вас любил», «Я помню чудное мгновенье» и т.д.) и по смыслу: любовная лирика Пушкина описывает боль, страдания, надежду конкретного человека. У Фета за «мы» прячется любование внешним, поэтому часто в его стихах, описывающих свидание, присутствует кто-то третий: соловей, звезды, море или ночь:

Лишь вдвоем мы в тени здесь прохладной,
Третья с нами лазурная ночь.

Фет предпочитает говорить описательно о свиданиях: «Знаю я, что ты, малютка// Этой ночью не робка» или о девушке – например, в знаменитом «На заре ты ее не буди».

Истоки такого отстранения от собственных переживаний можно увидеть в увлечении Фета стихотворениями латинских поэтов. Фет хорошо знал латынь, переводил Овидия, Катулла, очень любил Горация. Некоторые его ранние стихотворения явно подражательны:

Право, от полной души я благодарен соседу:
Славная вещь - под окном в клетке держать соловья (…)

И в расцветающий сад за высоким, ревнивым забором
Вечера свежесть вдыхать выйдет соседка одна, -
Тени ночные в певце пробудят желание воли,
И под окном соловей громко засвищет любовь. (…) 

Но вечер давно уж настал...
Что ж не поет соловей или что ж не выходит соседка?...
Может, сегодня мы все трое друг друга поймем.

Здесь опять нужен кто-то третий, кто поможет, хотя и туманно, изобразить индивидуальные чувства.

Латинские поэты только осваивали любовную лирику в ее современном понимании. Катулл переводит на латынь стихотворение Сапфо «Богу равным кажется мне по счастью», в котором превалирует физическое, внешнее описание любовных страданий: героиня не может говорить, чувствует под кожей «легкий жар», становится «зеленее травы». Но в последней строфе Катулл, живший на 500 лет позже Сапфо, добавляет кое-что: упрекает себя в лени. Оказывается, он страдает потому, что ему нечего делать. Появляется ироничное переосмысление чувств. В другом известном стихотворении Катулл разделяет благоволение к женщине и страсть, анализирует тонко и точно. Хотя и «мы», и кто-то третий, и описание свидания со стороны также присутствуют в стихотворениях Катулла.

Рим учился лирике, как младенец учится говорить. Фет воспринял поэтическую наивность такой поэзии и перенес ее в свое творчество. После гениально выраженной индивидуальности Пушкиным такой стиль сбивал с толку. Но идти дорогой Пушкина после него невозможно, это путь эпигонства в стиле Бенедиктова. Фет, предчувствуя силу невыраженной мысли и неясного слова, отступил на шаг назад. Установка на разделение личного и поэтического помогла ему в этом. Этот «регрессивный» путь оказался путем символистов и принес свои плоды.

Литературное поколение, пришедшее вслед за Фетом, безоговорочно признало его своим. В 1897 году Бальмонт в курсе публичных лекций «О русской поэзии» противопоставляет Фета, наряду с Тютчевым, Пушкину и Лермонтову и говорит, что последние «видят части мира, но не его целое, его зримое содержание, но не тайное значение». Для символистов невысказанность, размытость поэтического образа становятся универсальным поэтическим ключом, открывающим тайну мира.




26. Ольга Харитонова, сценарист анимации. Омск

Блоха. Дыханье. Самовар

Идёшь по блошиному рынку, рассматриваешь вещи, вдруг понимаешь, «блоха» - это Фет.

Рынок подержанных вещей устроен и живёт так, что его можно срифмовать с жизнью известного поэта. Во всём своём многообразии и частностях блошиный рынок созвучен Фету больше, чем можно себе представить. И понять, и запомнить Фета можно, осознав его через «малеванный хлам, на затхлой площади».

Рынок, словно двойственная фетовская личность, распадается надвое. Практичный, хозяйственный Шеншин – это инструменты, детали, приборы, а безрассудный, поэтичный Фет – это фарфоровые балерины, люстры с подвесками и рюмочки-сапожки. Как всё сочетается в единое – уму непостижимо. (Как беден наш язык! Не передать того ни другу, ни врагу!)

Фета называют поэтом без явного развития: он ставил в сборники стихи значительного временного разрыва (сороковых годов рядом со стихами восьмидесятых), не датировал их, как правило, а циклы сборников озаглавливал общими словами тем, вроде «Снег», «Мелодии», «Гадания», «Весна», «Море».

Барахолка также смешивает времена и стили, и здесь одеяло прилавка сшито из широких лоскутов «Посуда», «Часы», «Игрушки», где каждая нитка лоскута своего роду и племени не знает.

Где что ещё живое, блестит, ходит, вроде «Востока» с календарём 1969 года, а где не предмет – пародия (вроде пупса Куклачёва с выпученными глазами), или вовсе – подделка.

Фета тоже много пародировали, как пародируют всё вызывающе новое, то, что дразнит и эпатирует. Вот пародия Д. Д. Минаева (1863) на стихотворение Фета «Шепот, робкое дыханье…»:

Холод, грязные селенья,
Лужи и туман,
Крепостное разрушенье,
Говор поселян.
От дворовых нет поклона,
Шапки набекрень,
И работника Семена
Плутовство и лень.
На полях чужие гуси,
Дерзость гусенят, -
Посрамленье, гибель Руси.
И разврат, разврат!..

Пойман, разве что, основной момент – безглагольность, ритмическое перечисление образов. Вот еще некоторые безглагольные тексты Фета:

Чудная картина,
Как ты мне родна:
Белая равнина,
Полная луна
Свет небес высоких
И блестящий снег
И саней далеких
Одинокий бег.

***

Только в мире и есть, что тенистый
Дремлющих кленов шатер.
Только в мире и есть, что лучистый
Детски задумчивый взор.
Только в мире и есть, что душистый
Милой головки убор.
Только в мире и есть этот чистый
Влево бегущий пробор.

И мне снова видится здесь суть блошиного рынка – всё бессвязно, отдельно, а в целом – общее. Вот бобина «Б8-120» с надписью на коробке «Ялта 1980», вот рефлектор Минина, вот фотоувеличитель «Юность» - всё уникальное, разное, но объединено одним подносом-покрывалом и одним хозяином.

Иногда хозяева объединяют своё богатство в малые циклы «Всё по 20 р.», «Всё по 50 р.», но для этих коробок только два глагола – обнять и плакать.

Ходишь между рядами и отмечаешь звукопись товаров: синие керосинки, чёрные чемоданы, кудрявые куклы… Звуковые повторы в текстах Фета встречаются часто, они – снова медитативности его лирики:

Зреет рожь над жаркой нивой,
И от нивы и до нивы
Гонит ветер прихотливый
Золотые переливы.

***

И меняется звуков отдельный удар;
Так ласкательно шепчут струи,
Словно робкие струны воркуют гитар,
Напевая призывы любви.

Следующая ниточка ассоциаций - лексические повторы, которые привлекают внимание к слову, усиливают, «освещают» его:

Звонким роем налетели,
Налетели и запели
В светлой вышине.
Как ребенок им внимаю,
Что? сказалось в них — не знаю,
И не нужно мне.
Поздним летом в окна спальной
Тихо шепчет лист печальный,
Шепчет не слова;
Но под легкий шум березы
К изголовью, в царство грезы
Никнет голова.

«Блоха» на лексические повторы богата. Слово одно, а предметов тьма – ложка, ложка, ложка, ложка, вилка, вилка, вилка, вилка… Чайная, кофейная, серебряная, сервировочная, для рыбы…

Вот стоит три самовара, слева и справа - красавцы, а серединный – гадкий утёнок, то ли хранился под открытым небом, то ли активно эксплуатировался. А сбоку от троицы – керамический чайник «под самовар», гжелевская роспись. Четырежды у прилавка повторишь слово «самовар», с ним и пойдёшь дальше.

Блошиный рынок – чистый импрессионизм. Современники часто говорили об импрессионизме Фета, о том, что он не изображает, не рассказывает прямо, но передает впечатление, старается его навеять. Впечатление в его тексте было важнее описываемого предмета.

Всё названное в стихе было окрашено чувствами героя, визуальная картинка не складывалась – всё было отрывочно и фрагментарно, так человек переполненный эмоциями не может воспринять и запомнить всё последовательно, его мысль скачет:

А там, вдали, сверкает воздух жгучий,
Колебляся, как будто дремлет он.
Так резко-сух снотворный и трескучий
Кузнечиков неугомонный звон.

Поэзия и ясность для Фета были несовместимы. Облако вокруг стиха – вот что было важнее самого текста.

Так на блошином рынке важнее самого предмета история, спрятанная за ним, – год, семья, завод и страна. Все предметы «блохи» имеют это таинственное облако, именно благодаря ему ступаешь на тропинку между рядами с прилавками.

Ступаешь и теряешься в разветвлениях. Сложность рынка подержанных вещей – и есть большое искусство.

Фет был большим поэтом. Но эпоха требовала от него ясности, определенности и, главное, актуальной пользы. Фет был не ясен, не определен и бесполезен, принципиально бесполезен.

Разве легко найти на барахолке действительно полезную вещь? Многое интересно, что-то изящно и красиво, но домой почти ничего не понесешь – ничего неприменимо к современной реальности.

«В нашем деле истинная чепуха и есть истинная правда» - сказал однажды Фет и был прав, раз уж в любом городе, в любом месте можно найти отголоски поэзии.

Шепот, робкое дыханье и часы «Янтарь»…




25. Елена Кладова, инженер-экономист.

Читая Афанасия Фета

Вы никогда не задумывались, что создавать картины можно не только, используя кисти и краски, но и с помощью слов? Прилагательные – это изумительные пейзажи, страстные чувства, а глаголы – движение струн, воды, животных, огня...

Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья,
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,
В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!..

Когда я слушаю эти стихи Афанасия Афанасьевича Фета, то перед глазами возникает играющий багряными, красными, оранжевыми красками закат солнца, блестящий ручей, маленький соловушка и любимый человек рядом. Нет, это не фото в воображении! Я вижу изысканную работу художника-импрессиониста, которая поражает. Смотрю на такой ошеломляющий виртуальный холст и создается впечатление, что попала в рай. Значит, можно оказаться в художественной галерее, слушая и читая. Обратите внимание, а ведь глаголов в стихотворении нет, зато много прилагательных.

А здесь другая картина:

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнию твоей.

Таким образом, Фет, досконально владея словом, рисует полотна, как поэт-художник.

Про музыкальность поэзии Афанасия Афанасьевича написано много. Романсы на его стихи создавали П. Чайковский, С.Рахманинов, Н.Римский-Корсаков, М.Балакирев, С.Танеев. Чайковский писал, что «Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзией, и делает смелый шаг в нашу область, (то есть музыку)». Композитор называл его поэтом-музыкантом. Закрываю глаза и слышу чудесный романс композитора Варламова:

На заре ты ее не буди,
На заре она сладко так спит;
Утро дышит у ней на груди,
Ярко пышет на ямках ланит.

Какая гармония слов и музыки! Чтобы она возникла, музыка должна звучать в душе поэта.

Певучесть, мелодичность стихов Фета позволили современникам сравнивать их с ноктюрнами Шопена. Игра на музыкальных инструментах, пение присутствуют как в стихах, так и в прозе Афанасия Афанасьевича. Достаточно вспомнить описание цыганского пения в его биографическом рассказе «Кактус». Сам Фет в одной из своих статей об искусстве писал, что поэзия и музыка не только родственны, но нераздельны и все вековечные поэтические произведения от пророков до Гете и Пушкина включительно – в сущности – музыкальные произведения – песни.

Так, кто же он – Афанасий Фет – поэт-музыкант или поэт-художник?

Мне бы не хотелось спешить с выводами, не прочитав публицистические статьи Афанасия Афанасьевича.

«Всякая законность потому только и законность, что необходима, что без неё не пойдёт самое дело», «Со вступлением России в новый период деятельности заветные слова авось, да небось, да как-нибудь должны совершенно выйти из употребления» – это цитаты из очерков Фета, которые он писал, налаживая поместное хозяйство на хуторе Степановка Мценского уезда. Читая циклы очерков «Заметки о вольнонаёмном труде» и «Из деревни», ты уже видишь не поэта, а хозяйственника, который имел опыт работы мирового судьи. Не менее интересны судейские записки Афанасия Афанасьевича, где на документальных примерах показывается опыт правового просвещения населения, судейской практики. К сожалению, Фет не успел их закончить.

Помимо прочего, он много занимался переводами Гете, Канта, Шопенгауэра, латинских поэтов: Горация, Ювенала, Вергилия и других, а также мемуарами.

Афанасий Афанасьевич, как человек высокой эрудиции и гармоничная личность, ко всему, за что брался, относился творчески, с самоотдачей.

Ученые работают над созданием вечного двигателя. Но ведь среди людей тоже существуют первопроходцы, которых можно отнести к вечным двигателям. Один из них – Афанасий Фет. Музыкальность и живописность творца поэзии достигается рядом новаторских приемов: пристальное внимание к мгновению, его насыщенность; параллель человека и природы; безглагольность; разная длина строк, создающая особый ритм, который подобен биению сердца. В экономической деятельности на своем хуторе: использование им молотильной машины и штрафов, а в судейской практике: собственная методика подсчета голосов при выборах судей и составление трудовых договоров крестьянами. На мой взгляд, все наследие Афанасия Афанасьевича, как поэтическое, так и публицистическое, научное требует изучения, осмысления.

Полностью согласна с мнением поэта и эссеиста Александра Кушнера: «Подражать Фету невозможно – надо носить этот огонь в своём сердце…»





24. Святослав Скирдачев, 12 лет, лицей № 5 им. Ю. А. Гагарина. Волгоград

Афанасий Афанасьевич Фет

Афанасий Афанасьевич Фет (1820-1892) – русский поэт, переводчик, лирик, автор мемуаров. Член-корреспондент Петербургской Академии наук.

Великий писатель появился на свет 23 ноября 1820 года (по новому стилю 5 декабря) в селе Новоселки Орловской губернии. Интересно отметить, что существует несколько вариантов тайны рождения Афанасия Афанасьевича. По одним данным отцом является Афанасий Шеншинин, который женился на вдове фрау Фет. Свадьба состоялась в Германии по лютеранскому обряду, что не признавалось русской православной церковь. И Афанасий родился, по мнению русской православной церковью вне брака.

По другим данным, будущий поэт был сыном немца, беременная супруга которого бросила его и ушла к русскому дворянину Шеншину. Отчим подкупил священнослужителя, чтобы скрыть истинное происхождения пасынка.

В любом случае, когда писателю было 14 лет, неожиданно вскрылся факт подлога. Началось следствие. И молодого Афанасия лишили фамилии и титула дворянина. Вернуть фамилию отца и восстановить доброе имя матери стало делом всей его жизни.

В 1873 году благодаря заслугам перед отечеством и накопленному состоянию поэту удалось вернуть себе фамилию отца и дворянское звание. После окончания Московского университета Афанасий поступил на военную службу, где прослужил 8 лет. Афанасий Фет очень хотел быть писателем, но это не приносило ему доход. В течение 11 лет он был мировым судьей по Мценскому уезду.

Фет встретил свою любовь в поместье Крылово. Ее звали Мария Лазич. Девушка была образованной и очень талантливой. Их чувства были взаимны, но пожениться они не смогли. Девушка умерла от бесчисленных ожогов, когда на ее платье попала непотушенная спичка. Фет винил себя всю жизнь в ее гибели. Именно ей он посвятил поэму «Талисман», стихотворения «Старые письма», «Ты отстрадала, я еще страдаю…», «Нет, я не изменил. До старости глубокой…» и другие стихотворения.

Женился поэт впоследствии на Марии Боткиной. Это был брак по расчету, а не по любви.

С творчеством у Фета не складывалось, за 20 лет не было продано и 1000 его книг. Он был глубоким лириком, бесконечно восторгающимся окружающей природой и красотой. В своих стихах и произведениях Фет описывает настоящие пейзажи, образы реальных людей, и даже любовь у Фета – такое же сложное чувство, но земное и доступное.

Скончался поэт 21 ноября 1892 года в Москве, не дожив до своего 72-летия всего 2 дня. Некоторые исследователи жизни Фета полагает, что смерти поэта от сердечного приступа предшествовала попытка самоубийства.




23. Анна Чиранова, МОУ «Гимназия 23». Саранск

Лирический пантеон (рассуждения о капители)

…К чему этот дух разрушенья!

А. Фет

Ре-минор. Ступеньки давно заледеневшей и прозрачной лестницы поминутно совершали вынужденные колебания за счёт вынуждающей силы; из-под ступеней вырывался хруст – раз, два, один. Пять – ещё валенок – шесть, семь… Колебания ступеней доходят до немого резонанса, потому что чистота вынужденных колебаний совпадает уже с частотой вынуждающей силы и колебательной системы, лестница – в конвульсии – в озноб. Стучанье этого навязано-стройного «раз, два, три» – как скрежет замерзающих дворцов Сенатской. Застывание ритма, наверное, привело к неожиданному, нестройному и болезненному «Пять!», после вялого «один». И что же вышло? ...озноб. Но вот последняя ступенька.

О, наконец! Коринфский. Какими круглыми рыжими глазами смотрит на него город бегущий, весь в оцепенелых плясках (смерти?); с мигающими, вопрошающими глазами: «Зачем ты здесь?». Ордер молчит. Тонкий, будто бы даже лёгкий, всё вьёт, вьёт свои листья – в темноту – в шелест:

И, безмолвные, мы слышим
Что струёй своей колышим,
Напевает нам фонтан…

Рыжий город изумляется этому фонтану. Город не видит, не верит. Город мерцает и дрожит, но не признаётся. Фонтан здесь, кажется, ради себя одного.

Резные колонны с каннелюрами – гулки. Стоят крепко, как Атласы, держат этот симметричный фонтан. Начинает казаться, что всё – под властью воздушно-шелестящей, но самой сложной в ордерной системе капители. Как будто уже не колонны, a она держит весь антаблемент:

Он вечен, вездесущ, как ты,
Ни времени не знает,
Ни пространства.

Действительно – в софитовое небо уходят заострённые закостенелые крылья акротерия. Город раздражается постоянством, но «мгле мерцаньем не помочь».

Что-то успокаивающее шепчут, перебирая струны арф, ангелочки с тимпана, обвитые бесчисленной зеленью, невероятно живой и звенящей:

«Что ж ты, пленник, так бледнеешь?
Вольный мир перед тобой!
Иль нет крыльев? — Знать, сотлеешь
За удушливой стеной».

Ждём, ждём мы чего-то от этого безумно лёгкого пантеона. Но всё молчит. Рыже-шелестящий куст всё время оборачивается туда; да зачем ему теперь это нужно?

Человек решил поджечь потом этих сонных ангелов. Потому что надоели, потому что бесполезны. «Он поочерёдно глядел на бесстрастные изваяния башни, повисшие как он над пропастью, но без страха для себя…» (Виктор Гюго. «Собор Парижской богоматери».)

…Виноват ли я, что долго месяц
Простоял вчера над рощей темной,
Что под ним река дрожала долго
Там, где крылья пучил белый лебедь?
Ведь не я зажег огни рыбачьи
Над водой, у самых лодок черных.

Чёрных…Какой же страшный грохот: ангелочки без крыльев. Как воет ветер в небе. Вы видите?.. Видите! Обломки каменной высоты, трещины по мраморным шеям – переломанные, поваленные идолы. У наших ног.

…Дул север. Плакала трава.
И ветви о недавнем зное,
И роз, проснувшихся едва,
Сжималось сердце молодое.

Над этими обломанными шеями так ревёт скрипка. Концерт для скрипки с оркестром. Ми-минор. Это Мендельсон. Лирический пантеон оказался не нужен, он слишком высок оказался. Городу некуда глядеть.

…Но потухшими очами
Ты не смотришь в синю даль;
Знать, что куплено слезами,
Знать, чего так больно жаль, —
Не вдали. Сухие руки
Не протягивай к земле,
И в жару безумной муки
Не зови ее к себе!

Но просыпаются розы…




22. Аркадий Рукинглаз, инженер-железнодорожник, Москва

У каждого свой Фет... Мой - путешественник!

У каждого свой Фет. У кого-то он самый романтичный поэт, тонкий и нежный любовник. У другого-самый непредсказуемый певец сплина и хандры (которая сейчас овладела всем человечеством, находящимся на Самоизоляции). Для третьего он поэт действия и отваги, динамичный и бесшабашный офицер.

А для меня Афанасий Афанасиевич ещё и путешественник, успешно, лихо, словно верхом на коне, преодолевающий не только географические но и бюрократически границы. Как всё же приятно прочесть у него про города и страны, куда не скоро ещё можно будет съездить и сравнить свои впечатления с теми, что записал русский поэт в середине 19-го века (в 1856 году, если указывать точно). Вот что пишет Фет в удивительно интересных путевых заметках-письмах "Из-за границы" (читать их советую все и неторопливо, вслушиваясь (!) в каждую строку; и здесь чувствуется поэт):

"...Через полчаса мы были в Марсели. Не буду никому, ни даже самому себе, досаждать воспоминаниями о Марсели как городе. Это грустный провинциал, несмотря на свои площади, жалкие фонтаны, четырех- и пятиэтажные дома, старинные аллеи и сто пятьдесят тысяч жителей. Вы чувствуете себя в провинции. Отели плохи, черномазые люди лишены парижской ловкости, хотя в суровых чертах гораздо более энергии. Толпы еще разнороднее и пестрее, чем в Париже. Турки, греки и английские матросы на каждом шагу, но толпа снует без шума и без лихорадочной суеты. Непривлекательные магазины наполнены мануфактурными товарами низкого качества.

-- Где контора Императорского пароходства? -- спросил я первого прохожего.

-- А вот сейчас направо на площади, большая красная вывеска.

-- Когда отходит пароход в Рим, то есть в Чивита-Векию? -- крикнул я в окошко чиновника, выдающего билеты.

-- Завтра, в десять часов, отходит "Капитолий".

-- Он прямо пойдет в Рим?

-- Нет, зайдет в Геную, в Ливорно, а уже оттуда пойдет в Чивита-Векию.

-- Этого мне и нужно. Вот мой паспорт. Он в порядке: осмотрен в Париже у нашего посольства, и в римском взяли деньги за право въезда в Церковную область.

-- А здешний консул видел?

-- Нет.

-- В таком случае мы не можем выдать билета.

-- Где живет консул?

-- Да сегодня воскресенье, вам ничего не сделают, а завтра до десяти часов не отпирают канцелярию; да вам еще нужно свидетельство генуэзцев, а то еще в Геную не пустят.

-- Следовательно, я упущу пароход.

-- Да, если не будете на нем в половине десятого, то опоздаете. В десять он уходит.

На другой день, после долгих и бесплодных попыток засвидетельствовать паспорт, я в десять часов прилетел вскачь, на извозчике, к темному лесу мачт, заслоняющих на марсельском рейде морскую даль.

-- Где "Капитолий"?

-- Вот, вот, дымится. Уже прозвонили во второй раз. Пожалуйте чемоданы, а то трап сейчас подымут.

Я рванулся вперед и чрез минуту стоял уже на палубе, окруженный своими пожитками. Лейтенант рассмотрел мои бумаги и окончательно меня успокоил, объявив, что все в надлежащем порядке.

-- Скоро ли мы пойдем?

-- Через пять минут.

Итак, я почти в Италии. Еще надежда, еще пленительный образ впереди. Каким-то предстанет он наяву? -- Прозвонили в третий раз, ревущий пар замолк, и мачтовый лес начал тихо двигаться, уходя за корму "Капитолия". Вот и синяя бухта, и синее, совершенно безоблачное небо. Впереди в море желтые, пустынные, но тем не менее живописные скалы. Корабль все шибче и шибче подается вперед, он вышел уже из голубой бухты, которую здания Марселя, окруженные высокими береговыми уступами, обстали как целое стадо, сошедшее с гор напиться из лазурного озера. Направляясь к Генуе, "Капитолий" не отдалялся от южных берегов Франции, и мы вполне могли на них насмотреться. Каково на них жить? -- другой вопрос, но дикою красой эти берега могут поспорить с какими хотите скалами. Формы красных, с вершин до подножия обнаженных утесов, причудливы и могучи. Яркое полуденное солнце, преломляясь по излучистым граням, вызывает самую разнообразную игру цветов. Редко-редко над обнаженной каменной стремниной зазеленеет бедный, приземистый кустарник, засереет развалина или забелеет уединенный домик. Волны моря, прозрачно лазурные в заливе, все более и более принимают блеск зеленоватого стекла, и массы их, двигаясь все тяжелее и тяжелее, дружными грядами бегут разбиваться у подножия скал. Прощай, Франция. Завтра буду в Италии!..."

Обсуждаемые здесь письма Фета посвящены Германии и Франции. Как было принято тогда, Афанасий Афанасиевич пишет об отдельных Немецких Землях. Объединение Германии произошло в 1871. Сначала из Кронштадта Фет отправился в свой 11-месячный вояж на пароходе "Прусский орел". Прусский, не Германский!

Не знаю, как это вышло, но после прочтения Путевых Заметок поэта я почувствовал необходимость сделать его (в каком-то смысле) прототипом главного героя моего следующего рассказа-триллера. Ведь не был Фет таким уж сделанным из гранита и бронзы " неприкосновенной важной персоной":

Старший Лейтенант (по-нашему, по-современному) Афанасий Афанасиевич Теф сидел на узкой кровати в своей минималистской каюте парохода "Прусский Орёл"

За иллюминатором неспокойное серое Балтийское море, казалось, размышляло "Заштормить или Подождать поближе к Штеттину?"

Теф заботливо, привычными движениями чистил свой табельный наплечный пулемёт "Барсук"

С притороченным к нему Кавалерийским Ятаганом "Негаданная Встреча"

Жаль, если скоро эту надёжную, проверенную в войсках и горячо любимую военными машину заменят на раскручиваемую (не нашим отечественным, а английским) производителем "Кассандру"

Более опытные кирасиры, служившие в полку "Русский Тюбинген", рассказывали, что новая пулялка

(С Искусственным Интеллектом (самого высокого!) Девятого Поколения) слишком умная

Вот, например, обслуживал "Русский Тюбинген" неприятный случай

Непонимания населением ряда сравнительно недавно присоединённых батюшкой нынешнего Императора территорий (не называем здесь специально)

Непониманием того, как им повезло "неподетцки"...

[Теф задумался, откуда он взял это слово "неподетцки"

Лексикон небольшого бортового компьютера "Барсука" Старший Лейтенант знал

Афанасий был уверен, что нет в процессоре "Барсука" "неподетцки" или "падсталом", ни даже "апстену"

Возможно, это "Кассандра", англичанка эта ферросплавная гадит?]

Вернёмся к рассказу опытных бойцов из "Русского Тюбингена"

Тогда хитрая "Кассандра" просканировала будущее и приняла решение не стрелять

Поняла она, что все неизбежные жертвы спишут на её стрелков, и их вместе с ней накажут тоже "неподетцки"

"Кассандра" - железяка умная такая

Поэтому "Тюбингенцы" молотили поверх голов восставшего населения только из трёх Барсуков, что не успели сдать на склад

Или не захотели сдавать

Теф мечтал быть зачисленным в "Русский Тюбинген", но не был уверен, что готов к тем психологическим нагрузкам, что придут с новым назначением

Поэтому он взял 11-месячный отпуск и отправился в путешествие, чтобы поразмышлять в пути





21. Женя Фаюршина, 13 лет, МАОУ «Лингвистический лицей № 25». Ижевск

Судьбоносная встреча в жизни А. А. Фета

На мой взгляд, одним из ярких событий в жизни А.А. Фета, оказавшим влияние на его творчество, является знакомством с Марией Лазич в конце лета 1848 года. В то время молодому поэту было 28 лет, а юной девушке - 24 года. Кем же была героиня лирики Фета? Кому он до самой смерти посвящал свои прекрасные стихи?

А. А. Фет познакомился с Марией во время службы в кирасирском полку. Однообразие служебных будней скрашивалось лишь знакомством с местными помещиками. Фета приглашали на балы и любительские спектакли. Однажды на балу в доме бывшего офицера Орденского полка М. И. Петковича он заметил стройную девушку, которая выделялась среди других своим высоким ростом и природной грацией. Говорят, она не была ослепительной красавицей, но Фет заметил в ней родственную душу. «Я ждал женщины, которая поймет меня, - и дождался ее», - признавался он в письме своему другу детства Ивану Борисову. Чем больше он узнавал Марию, тем больше в нее влюблялся. Она была прекрасно образована, разбиралась в музыке и литературе. Более того, она знала наизусть стихи Фета, написанные в ранней юности! Любовь оказалась взаимной, но в 1850 году случилась страшная трагедия: по воле злого рока молодая девушка погибла при страшных обстоятельствах — на ней загорелось платье. Она скончалась от ожогов, и последней ее просьбой было сохранить ее переписку с Фетом.

До конца своей жизни поэт пронес чувство к Марии Лазич, посвятив ей десятки стихов. Может быть, поэт чувствовал свою вину, когда незадолго до ее смерти разорвал с ней отношения и написал ей прощальное письмо? Может быть, эта любовь к Марии и была его единственным сильным чувством, которое не удалось заглушить женитьбой на богатой купеческой дочери Марии Петровне Боткиной? Как бы то ни было, возможно, смерть любимой девушки раскрыла талант великолепного поэта, который написал такие замечательные стихи о любви, полные грусти и тоски:

...И много лет прошло, томительных и скучных,
И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,
Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь.

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,
А жизни нет конца, и цели нет иной,
Как только веровать в рыдающие звуки,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

(из стихотворения «Сияла ночь....», 1877)

Даже друзья Фета удивлялись тому, что со временем любовь поэта только крепла. «Сорок лет тому назад я качался на качелях с девушкой, стоя на доске, а платье ее трепетало от ветра», — пишет Фет в письме к Полонскому. Как можно написать стихотворение «На качелях» по прошествии сорока лет? Насколько же память о любимой девушке может рождать такие воспоминания, которые не дают покоя в течение всей жизни!

И опять в полусвете ночном
Средь веревок, натянутых туго,
На доске этой шаткой вдвоем
Мы стоим и бросаем друг друга.

(из стихотворения «На качелях», 1890)

Фету хотелось ощущать себя рядом с любимым человеком всегда, хотя бы в другом мире, выдуманном им, но все равно вместе:

...Ты душою младенческой все поняла,
Что мне высказать тайная сила дана,
И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить,
Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить...

(из стихотворения «Alter ego », 1878)

Cудьбоносная встреча, которая сопровождалась влюбленностью, расставанием, потерей любимого человека — все эти душевные переживания нашли отражение в творчестве великого поэта А. А. Фета.






20. Татьяна Зверева, доктор филологических наук, профессор Удмуртского государственного университета. Ижевск

Зеркала Фета

Фет входит в жизнь русского человека незаметно, без имени, чарующей фразой, продиктованной Буратино Мальвиной: «А роза упала на лапу Азора». Включенный в толстовскую повесть палиндром («отраженный», «бегущий назад») и есть тот «золотой ключик», который открывает тайны фетовской поэтики (впрочем, еще одним ключом является «роза», которую Фет очень любил, без иронии употребляя рифму «розы/морозы», над которой подшучивал когда-то А. С. Пушкин: «За вздохом утренним мороза, // Румянец уст приотворя, // Как странно улыбнулась роза // В день быстролетней сентября!»). На протяжении всего творчества Фет тяготел к поэтическим экспериментам, в первую очередь – к зеркальным структурам. Даже полное имя поэта – Афанасий Афанасьевич – отражается в самом себе. Зеркальные конструкции хорошо известны литературе, на русской почве любовь к ним привил еще Г. Р. Державин, затем культивировал В. А. Жуковский. Зеркальность стала неотъемлемым свойством пушкинской поэзии, ее «магическим кристаллом». Но в случае с Фетом – поэтом, стоящим на границе «золотого» и «серебряного» веков, – читатель имеет дело с иными смысловыми структурами.

Безусловно, в лирике Фета есть вполне традиционное понимание, например, знаменитое стихотворение «Зеркало», напрямую восходящее к балладе Жуковского «Светлана»:

Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом,
Я при свечах навела;
В два ряда свет – и таинственным трепетом
Чудно горят зеркала.

Хотя и здесь выстраивается особая, отличная от «Светланы» оптика. Два зеркала, наведенные друг на друга, формируют бесконечное пространство. Это ощущение усиливается благодаря тому, что слова эхом удваиваются друг в друге: «зеркало в зеркало» «трепетным»/«трепетом», «лепетом/трепетом»… Возникает не только визуальный, но и акустический образ бесконечности. Так напряженно в звук и его вибрации будут впоследствии вслушиваться только символисты, в частности, многое перенявший у Фета К. Бальмонт.

Традиционным, на первый взгляд, может показаться и строение фетовского стиха с его излюбленной кольцевой композицией – взаимоотражением начала и конца стихотворения. Однако почти всегда зеркальность смещена Фетом, в результате чего мертвая симметрия разрушена, и в этом сдвиге оси видится проблеск живого бытия, никогда не равного самому себе (может быть, по этой причине не чествовавший поэзию Л. Толстой исключение делал для Фета).

Первая строфа:

Ярким солнцем в лесу пламенеет костер,
И, сжимаясь, трещит можжевельник,
Точно пьяных гигантов столпившийся хор,
Раскрасневшись, шатается ельник.

Заключительная строфа:

Но нахмурится ночь, разгорится костер,
И, виясь, затрещит можжевельник,
И, как пьяных гигантов столпившийся хор,
Покраснев, зашатается ельник

«Сталь озера», «гладь воды» – излюбленные поэтические метафоры Фета. Привычному романтическому сюжету «корабля в буре» поэт предпочитает идиллический сюжет «плавания в лодке». При этом сонные воды Фета на мгновение забывают о своей главной функции – свидетельствовать о текучести времени, поэтому лодка чаще всего никуда не плывет, а весла брошены:

Ты скажешь, брося взор по голубой равнине:
«И небо, и вода».
Здесь остановим челн, по самой середине
Широкого пруда.

В стихотворении «На лодке» рождается формула фетовского мироздания – ладья в кругу отраженных звезд:

Осыпана кругом звездами золотыми,
Покоится ладья.

Это мир, где пойманное в зеркальную ловушку плотное историческое время лишается прав на свое существование, уступая место разряженной Вечности. Не эти ли «золотые звезды» отразятся впоследствии в раннем стихотворении А. Блока «Мы встречались с тобой на закате…», где возникнет образ «золотого весла».

Собственно водная гладь является подтверждением подлинных таинств мира, а человек в мире оказывается лишь невольным соглядатаем зеркальных мистерий:

Над озером лебедь в тростник протянул,
В воде опрокинулся лес,
Зубцами вершин он в заре потонул,
Меж двух изгибаясь небес.

Видимые и скрытые симметрические структуры – столпы фетовской поэзии, базирующейся на чувстве соразмерности и музыкальности бытия. Быть может, именно здесь развернуты все возможные формы композиционной симметрии: убегающие в бесконечность анафорические ряды («это… эта… эта… этот…»; «только… только…. только…»), простые и усложненные строфические кольца, наконец, столь чтимые поэтом симметрично-разностопные построения, графически напоминающие ступени в Иное:

        Сны и тени,
        Сновиденья,
В сумрак трепетно манящие,
        Все ступени
        Усыпленья
Легким роем преходящие…

Эта же зеркальность наблюдается в одном из самых чарующих текстов русской поэзии «Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне…», которое может быть прочитано снизу вверх. В стихотворении воссоздана уникальная форма, созвучная палиндрому, но не в точном его понимании, поскольку зеркален здесь лирический сюжет, отраженный в себе самом. Фет очарован «обратным движением», его стих «бежит назад» – к той единственной, которую можно словом Орфея вырвать из мира теней. Не отсюда ли излюбленная инструментовка зеркального стиха на «Л» и «З», в которой анаграммно отражается имя Марии ЛаЗич.

Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне,
Травы степные унизаны влагой вечерней,
Речи отрывистей, сердце опять суеверней,
Длинные тени вдали потонули в ложбине.

В этой ночи, как в желаниях, все беспредельно,
Крылья растут у каких-то воздушных стремлений,
Взял бы тебя и помчался бы так же бесцельно,
Свет унося, покидая неверные тени.

Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?
Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?
Травы степные сверкают росою вечерней,
Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.

Обратное (зеркальное) прочтение:

Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне,
Травы степные сверкают росою вечерней,
Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?
Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?

Свет унося, покидая неверные тени,
Взял бы тебя и помчался бы так же бесцельно,
Крылья растут у каких-то воздушных стремлений,
В этой ночи, как в желаниях, все беспредельно.

Длинные тени вдали потонули в ложбине,
Речи отрывистей, сердце опять суеверней,
Травы степные унизаны влагой вечерней,
Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне.

Не задаваясь вопросом о случайности или преднамеренности авторского намерения, укажем на то, что подобная стихотворная конструкция не только разрушает классическую линейность текста, но и обнажает разнонаправленный характер времени, которое одновременно и убыстряет свой бег («плывущий месяц» в заключительной строке «бежит»), и, если следовать обратному прочтению, замедляет его («бежит – плывет»). Зеркальность, таким образом, становится способом преодоления необратимости временного потока.

Ускользающее бытие и мимолетность – те сокровенные темы, которые не отпускали поэта на протяжении всего творческого пути. Имелся только один действенный способ удержать молниеносное время – навести поэтические зеркала друг на друга…







19. Лариса Сидякина, библиограф, член Российского союза писателей. Мценск, Орловская область

Встреча с Фетом

Целый мир от красоты,
От велика и до мала,
И напрасно ищешь ты
Отыскать ее начало.
Что такое день иль век
Перед тем, что бесконечно?
Хоть не вечен человек,
То, что вечно,— человечно.
                             А.А.Фет

Мистика, загадка, недоговорённость, тайна во всём, начиная от тайны рождения, появления на свет в русском поместье потомственного дворянина Афанасия Шеншина.

Злой рок или добрая судьба свели пути - дороги так, что этому малышу суждено было родиться на Руси и воспеть потом её неповторимую красоту, щемящую душу, как « шёпот и робкое дыханье».

Пожалуй, и рок, и судьба.

Его назвали Афанасий – такое исконно русское имя…Хотелось бы услышать, как называла его в детстве мама, немка Шарлотта ,сбежавшая из Германии, уже нося под сердцем будущего звонкого русского поэта.

Может быть Афоня? Таким звучным и сильным, но по – русски нежным, летало оно над цветистыми полянами Новосёлок – земли его короткого детства…

В четырнадцать лет мальчик узнал, что по решению духовной консистории он признан незаконнорожденным, лишён прав дворянства и состояния, и отныне будет носить фамилию своей матери – Фет.

Наш Фет, наш поэт, наш земляк. И не хочется останавливать внимание лишь на пересечениях дорог и переплетениях судеб, которые порой являют чудо.

А ведь явление Афанасия Фета и есть чудо. Мы привыкаем к чудесам, не вдумываемся, не замечаем .И тогда они яростно напоминают о себе. Вы спросите – как? Чудеса…явления, которые трудно подвергать анализу, их нужно принять, доверить им, что бы ни обидеть силы, которые нам их преподносят.

... Летний безоблачный июльский день. Поездка на место упокоения поэта и его супруги в село Клеймёново – родовое имение Шеншиных. Спуск по крутым ступеням в склеп к их могилам в Храме Покрова Пресвятой Богородицы.Тишина и покой.

И в этой застывшей тишине лучиком тепла, касанием чего - то нематериального, но такого, против чего невозможно устоять – просьба - принести немного свежих полевых цветов. Немного совсем. И ещё – травинок и веточку берёзы.

Стою, не двигаясь, а просьба звучит всё настойчивее, заполняя собой всё льдом сковавшее дыхание, низкое, давящее холодной печалью место.

Непонятной силой ведомая, вдруг , как окрылённая, взлетаю по ступеням усыпальницы в залитый до бесконечности солнцем, жаркий полдень – душистый, звенящий пчелами, порхающий мотыльками, живой и ослепительно яркий мир.

Никогда не срываю полевые цветы, в руках их нежная прелесть сразу меркнет и умирает. Вот только лекарственные травы наши, самые добрые и сильные позволяю себе собирать, благоговейно благодаря матушку - природу за её неиссякаемую щедрость к нам, земным её поселянам. А здесь…сиреневый колокольчик, пара тоненьких, заглянувших прямо в глаза, ромашек, несколько нагретых солнцем травинок – срываю со смешанным чувством удивления и радости. Бегу - тороплюсь к берёзе, стоящей на краю поляны, и она сама протягивает мне свою хрупкую веточку…

Так же, торопливо, почти бегом возвращаюсь.

- Афанасий Афанасьевич, я принесла Вам эти цветы, а ещё я прочитаю стихи…

«Целый мир от красоты…» - звучат в холодной тишине его строки…но, эта тишина уже не так холодна, тихий свет проникает в душу. Кланяюсь и выхожу. Ветерок, что вот только недавно склонял ко мне ветви берёзы, покачивал травы и цветы, неожиданно стих. И снова – звенящая тишина, но уже иная, прокалённая высоким солнцем среднерусского июльского полдня.

Выхожу из ограды Храма и поднимаю голову , чтобы осенить себя крестным знамением…и вот тут- то становиться мне и жутко и весело – оказывается, так бывает - над Храмом и всей округой уже стоит тёмно синяя, тяжёлая и неподвижная туча. Охватываю её поражённым от неожиданности сознанием, а она стремительно посылает мне в подарок две молнии: одну нежную, серебристую и тонкую, почти беззвучно сошедшую , искристую, как поэзия Фета. И, почти одновременно яркую, мощную, красновато – оранжевую, гигантским мечом раскроившую пространство от неба, до земли, с грохотом, треском и искрами ,ударившую в землю недалеко от меня. И сразу же ливень. Ливень, мгновенно смешавший небо с землёй, смывший границы реальности происходящего.

Нужно ехать, а дороги уже нет, ничего уже нет в этой чистой и грозной, яростной и отчаянно – шальной стихии. Жутко и весело. Когда вновь на свет появился обычный мир, дорога, очертания придорожных деревьев , вереница машин, как и мы пережидающих буйство стихии, в душе продолжало жить чувство удивления и восторга.

Выезжаем не торопко на трассу Орёл – Мценск: ни капли дождя, сушь и жаркое дорожное марево. Да и в прогнозах погоды того дня не намечалось дождей, ливней и иных природных катаклизмов.

Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало…

Скромно стояло это и другие его стихотворения в школьном учебнике литературы - не было в них жарких политических споров, о том, чему быть, чему не быть, и любовных страстей тоже не намечалось. Но до сих пор звучит оно самым первым приветом от ярчайшего поэта – лирика, моего земляка. А во внутреннем видении часто возникает та картина нашей встречи в Клейменово - мощь молнии, ливня, поэзии, мощь этого света в моей душе. Спасибо Вам, Афанасий Афанасьевич. И за Вашу загадку, недоговорённость, и тайну тоже…





18. Сергей Киселев, юрист. Ростов-на-Дону

Наблюдатель жизни

Мысль материальна. Как в случае ее рационального соотнесения с законами естественного бытия, так и в опыте чувственно-интеллектуального познания человеком взаимосвязей его самости и окружения. Воплощающий их творец создает вещи, до того не проявлявшиеся в зримом мире.

Как же он проникает за пределы внешних форм, обнажая сущности вещей, сокрытыми прежде от их непосредственного восприятия? Какая магическая сила ему подвластна для материализации чувственного опыта познания и предъявления обыденному сознанию?

Неужели он способен отделятся от бренного тела и, воспаряя над реальностью отражения пяти чувств, откликаться на предчувствие сверхсознания, следуя полету мысли и интуиции в улавливании отражений предметных сущностей?

И тогда он, наедине ночного прощания с упокоенной любимой в опустевшем доме, воспаряет над печалью неизбывного расставания вместе с единственным спутником, созерцающим холодный излом вечной разлуки. «Я спал… над постелью моею / Стояла луна мертвецом/ Под чудные звуки мы с нею/Носились по зале вдвоем»[1].

Именно такое тончайшее проникновение в таинство душевной организации человеческой и естественной природы и ее отражения в художественном творчестве характерно для великого русского поэта-лирика Афанасия Афанасьевича Фета (1820-1892 гг.).

Он не сомневался, что душа может мгновенно соединиться с возлюбленным на улицах Вечного города в многолюдии толпы, несущей «и радость жизни беззаботной/ и свет безоблачного дня». Однако стоит лишь напомнить чувствам о невосполнимой утрате, как они возвращаются. «Но ты запел – и злые звуки / Смущают кроткий мир души / О, не зови тоскливой муки / И слезный трепет утеши!»[2].

Любящий выходит за рамки обыденного контакта с любимым. Достаточно лишь ощутить (почувствовать, представить), как «вдалеке замирает твой голос, горя/словно за морем ночью заря» и тут же он его вовлекает актуальность происходящего слияния с утраченным и вновь воссоздаваемым. «Уноси ж мое сердце в звенящую даль, / Где кротка, как улыбка, печаль, / И все выше помчусь серебристым путем / Я, как шаткая тень за крылом»[3].

Творец сливается с вихрем образов, исходящих из него самого и окружения с отпечатками чувств, желаний и осмысляемого бытия. Как чуткий камертон или многоголосная лира, разливающая эхо касаний вибраций, порождает он звуки, сливающиеся в гармонию благозвучной мелодии, когда: «Ожившая память несется/К прошедшей тоске и веселью;/То сердце замрет, то проснется/За каждой безумною трелью»[4].

С легкой непосредственностью он проскальзывает сквозь рубежи пограничья материально-субъективного. «Поздним летом в окна спальной / Тихо шепчет лист печальный, / Шепчет не слова; / Но под легкий шум березы / К изголовью, в царство грезы / Никнет голова»[5].

Или же, всматриваясь в морозные узоры на окне, он зрит контуры прекрасной девы мечты, влекущей в дали лесных зимних царств с «жемчужными фонтанами», «хрустальными гротами», томящей зов ищущего любви сердца. Внезапно соединяется миг грез и яви и перед мечтателем предстает та, которую он жаждал, стирая все границы представляемого и ощущаемого. «Вдруг ты вошла – я все узнал – / Смех на устах, в глазах угроза. / О, как все верно подсказал / Мне на стекле узор морозный»[6].

Подобная материализация возможна даже глядя на пламя камина, из которого возникают образы дорогого прошлого. «Видений пестрых верениц / Влечет, усталый теша взгляд, / И неразгаданные лица / Из пепла серого глядят»[7].

Сочинитель творческой реальности, объединяющий предметы и их образы многообразными художественно-эмоциональными откликами на запросы взыскующей души, впитывает словно губка, чувственные знания. Будто проносящаяся на прудом ласточка, зачерпывающая крылом воду, творец жаждет припасть к источнику постижения вещей: «И снова то же дерзновенье / И та же темная струя, – / Не таково ли вдохновенье / И человеческого я? / Не так ли я, сосуд скудельный, / Дерзаю на запретный путь / Стихии чуждой, запредельной, / Стремясь хоть каплю зачерпнуть?»[8].

И сам сочинитель понимает ограниченную доступность самовозникающего мыслительно-чувственного языка общения с миром, исход из которого не разлучает с дорогими сердцу спутниками, чувствами, образами. «Только у вас мимолетные грезы / Старыми с душу глядятся друзьями, / Только у вас благовонные розы / Вечно восторга блистают слезами»[9].

Да и обычные люди испытывают радость волнительных чувств, как и страдания личных утрат. Но лишь творцам, преломляющим пики экстатических переживаний во внутреннем усмотрении и преображении, под силу обнажение скрытой сути всех ощущений. О звездах ли говорит поэт, или же взволновавших его визави – внимающий творцу решает сам. «Может быть, нет вас под теми огнями: / Давняя вас погасила эпоха, – /Так и по смерти лететь к вам стихами, / К призракам звезд, буду призраком вздоха!»[10].

Акт творения свободен от простого копирования действительности. Он неизбежно волнителен и экстатичен в улавливании гармонии вечных сущностей. Встреча пиита с его музой разрывает рутину обыденного сознания, порождая поток «невысказанных мук и непонятных слез», когда он на пределе самоконтроля свидетельствует: «Я слушал, как слова встречались поцелуем / И долго без нее душа была больна / И несказанного стремления полна»[11].

Блаженны поэты, мудрецы и простецы, принимающие жизнь таковою, ка она есть, но с чистым взглядом ребенка, удивляющегося миру в постижении обретаемых истин, передаваемых людям как живительный источник непосредственного знания. Таким же большим удивляющимся ребенком, мудрым наблюдателем живой натуры и великим поэтическим творцом был Афанасий Фет, обнаживший хрупкую красоту внешнего и внутреннего мира человека в гармонии единения с природой и бытием чувственного сознания.

Подытоживая разделение темного и светлого миросозерцания и отдаляясь от пут, с коими «тяжело в ночной тиши / выносить тоску души», А. Фет считал естественным для себя противоположную ипостась наблюдателя великолепия жизни и веры в самоутверждение человека. Эти слова, пожалуй, мог бы вслед за ним повторить и вдумчивый читатель, полагающий, что вопреки всем невзгодам красота спасет мир, стоящий того, чтобы наслаждаться и делиться его открываемым совершенством. «…Но зато люблю я днем, / Как замолкнет все кругом, / Различать, раздумья полн / Тихий плеск житейских волн. / Не меня гнетет волна, / Мысль свежа, душа вольна; / Каждый миг сказать хочу: / «Это я!» Но я молчу»[12]

Сноски
[1] Фет А.А. «Давно ль под волшебные звуки…» (1842г.). Здесь и далее
цитаты приводятся по книге: Фет А.А. Стихотворения. Сост. П.А. Руднев. – Петрозаводск: Карелия, 1986. – 296 с. С. 101.
[2] Фет А.А. «Римский праздник» (1856,1857г.). С. 111, 112.
[3] Фет А.А. «Певице…» (1857г.). С. 113, 114.
[4] Фет А.А. «Весеннее небо глядится…» (1844г.). С. 108.
[5] Фет А.А. «Нет, не жди ты песни страстной…» (1858г.). С. 116.
[6] Фет А.А. «У окна» (1871г.). С. 93.
[7] Фет А.А. «У камина» (1856г.). С. 195.
[8] Фет А.А. «Ласточки» (1884г.). С. 48.
[9] Фет А.А. «Поэтам» (1890г.). С. 60.
[10] Фет А.А. «Угасшим звездам» (1890г.). С. 60.
[11] Фет А.А. «Муза» (1854г.). С. 188.
[12] Фет А.А. «Тяжело в ночной тиши…» (1892г.). С. 239, 240.






17. Елена Айзенштейн, писатель, переводчик, учитель русского языка и литературы. Ленинградская область

«И Фет я только средь поющих»

Кушнер поставил Фета в один ряд с древнегреческим Архилохом и с Державиным, утверждая, что все настоящие стихи в мире написаны одним и тем же лицом: «Кажется, душа, одна на всех, Им была дана, певцам и пленникам. И не важно, кто имел успех, Кто прошел, не нужен современникам». И правда, Фета не слишком любили читатели конца XIX века, что объяснялось политизированностью общества. И символична популярность Фета у поэтов Серебряного века, поскольку «язык любви, цветов, ночных лучей» был для Фета своим. Мне представляется, Фет предвосхитил природную тему Пастернака, а «Ева» Пастернака кажется вариацией «Купальщицы» Фета. И Пастернак преданно любил природу, как любил ее Фет, ощущая «роднёй» человеку и учителем его: «Учись у них — у дуба, у берёзы…». Как и Пастернак в «Зазимках» использовал фразеологизм «чудеса в решете» для изображения осенней природы, Фет тоже умел играть с актуализацией фразеологизмов, любил дать им новую жизнь в необычном контексте. Например, всем известные фразеологизмы «Сидеть у моря и ждать погоды» и «Под лежачий камень вода не течет» у Фета организуют целое стихотворение. Фет поступает вопреки народной мудрости, с помощью фразеологизмов он спорит с ней, излагая свою, поэтическую. Нынешнему читателю стоило бы поучиться у Фета неунынию и оптимизму. Фет прожил долгую жизнь, и только в самом конце, кажется, ему стало труднее «у моря ждать погоды», и все-таки большинство стихотворений Фета свидетельствует об оптимистическом жизнелюбии. Гений природы помогал Фету перебарывать собственное «я». Среди возвращавшихся переживаний было чувство к Марии Лазич, с любовью к которой Фет связывал свое поэтическое рождение в стихах «Alter ego»: «Как лилея глядится в нагорный ручей, Ты стояла над первою песней моей». Победы было две. Любовная и творческая. Творчество — отражение прелести возлюбленной, именно с этой любви началась для Фета жизнь стиха. Здесь — соединение природного и человеческого, ворожащая музыка трехсложного стиха с риторическими вопросами. И в стихах «Желтеет древесная зелень…» Фет гениально изобразил не только осеннее увядание природы, но и неизбежность трагического расставания с возлюбленной: «Я был — уходящее лето, А ты — умирающий лес». Поэт гениально способен схватить нужное слово и пронести в своих поэтических «лапах». Что самому Фету поймать нужное слова труда не составляло, только кажется наивному читателю.

У Тютчева стихи о природе — философское размышление, а природа — повод к разгадке души. Фет редко оказывается в положении поэта-мыслителя. Чтобы увидеть различие, сравним два «Фонтана» Фета и Тютчева. Колоссальная разница! «Фонтан» Тютчева — символ человеческой малости, зависящей от Божьей руки. Именно длань Бога запрещает человеку, с его неистощимым полетом мысли, подниматься к вершинам знания и бытия, куда он страстно стремится на протяжении всей жизни. У Тютчева — «смертной мысли водомет», душа сияющая, пламенеющая, влажная, туманная, жадная, упорная и не перестающая алкать нового духовного поиска. У Фета ночь — возлюбленная (мы оба дышим), поскольку дальше мысль о пьяном воздухе от цветения липы. В начале стихотворения ночь и поэт едины, а фонтан находится вне лирического героя. Но затем во второй строфе возникает намек на другой союз: мы Фета относится уже к троице духа, мысли и тела, уподобленной возносящейся струе «поющего» фонтана. Тема у Фета разработана похоже: фонтан — символ жизни; человек, подобно фонтану, возносится «под давлением судьбы». Здесь не длань Бога, а длань судьбы. Кроме того, лирический герой Фета — кровь, мысль и тело, а люди — послушные рабы судьбы. Троица мысли, духа и тела созвучна поющему фонтану и противопоставлена церковной «Троице». Есть ли предел в стихотворении Тютчева? Нет. Пределом оказывается длань Господа. Но если Бог не подставит руку, предела нет. У Фета более «земное» представление о человеческом познании. Человек смел, пока судьба позволяет фонтану мысли нестись вверх. И тогда человек превращается в поэта, сам становится поющим фонтаном: «В водоем мой луч прольется» — когда луч мысли запоет, наступит заря, а человек превратится в поэта. Возвращение обратно прежних вод у Фета дано как творческое кровообращение: в финале нет прежней границы между фонтаном и лирическим героем; ночь не соучастница, лирический герой отрекается от ночной мглы, как от подружки; вслушивание в голос ручья пробуждает мысль поэта. Утренняя заря связывается с состоянием творчества («заря потушит ночь»); свидание с ночью отступает на второй план; поэт изменяет ночи с фонтаном. Таким образом, фонтан Тютчева — это стихи о мыслящем человечестве, а стихи Фета — стихи о конкретном человеке Фете и о его превращении в поэта. «Фонтан» Тютчева — стихи о встрече с Богом. «Фонтан» Фета — стихи о встрече Поэта с Песней. И эти два «Фонтана» разделяет огромный временной промежуток в пятьдесят пять лет. Тютчев в момент создания «Фонтана» находился в возрасте Христа. Фет написал свои стихи в семьдесят один год. Тютчев был старше Фета на семнадцать лет, но они родились в один и тот же день 23 ноября (5 декабря), что не могло не влиять на их отношения и на их родство друг с другом, при всей их разности. «Мой обожаемый поэт» — Фет — Тютчеву в стихах 62 года. В ответ Тютчевым было написано двухчастное стихотворение «А. А. Фету», в котором Тютчев выразил свое умиление от стихотворного посвящения собрата и высоко оценил его как личность, способную к духовному видению: по его мнению, Фет узрел самую суть Матери Природы. Но у каждого из них своя лексика, свой поэтический «строй».

Фет объезжал свои владения на осле по кличке Некрасов. Подобно Некрасову, Фет оставил русской поэзии свой образ Музы. Своей «Музе» Фет предпослал эпиграф из Пушкина «Мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв», — эти же строки использованы Некрасовым в «Поэте и гражданине» в качестве манифеста чистого искусства, где Некрасов спорит с Фетом, и, конечно, Муза Фета пушкинского толка: «Своей божественною властью Я к наслаждению высокому зову И к человеческому счастью». Вероятно, творчество несло Фету исцеление от муки, от всего, что не сбывалось в жизни и сбывалось в творчестве. Муза велит поэту обратиться к Тизифоне, к фурии из «Фауста» Гете, потому что поэт жаждет проклинать, рыдать и жаловаться. Муза, по Фету, источник счастья и наслаждения, поэтому в творчестве человек должен уметь подняться над страданием, его назначение — нести в творчестве «исцеление от муки». В этом самое существенное отличие Фета от Некрасова. Муза наслаждения и счастья Фета: «В венце из звезд, нетленная богиня, С задумчивой улыбкой на челе» — не могла понять Музу Некрасова. Фет служил Музе ревностно на протяжении всей жизни. Она оставалась для него святыней, которой он нес свои песни. Если Тютчев научил русского читателя мыслить, то Фет — радоваться и любоваться красотой.






16. Валерий Ганский. Саратов

Поэт Фет

«Фет, как соловей, пел только на заре — в молодости и в старости»

Будущий русский поэт Афанасий Фет был зачат на германской земле Гессен, в городе Дармштадт, где родились две русские императрицы: Мария Александровна — супруга Александра II (урождённая принцесса Максимилиана Вильгельмина Мария Гессенская), и Александра Фёдоровна — жена Николая II (урождённая принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская). В этом городе жил выдающийся немецкий поэт Иоганн Вольфганг фон Гёте, легендарный «Фауст» которого был переведен Афанасием Фетом. Настоящая его фамилия Фёт. Родным отцом был Иоганн-Питер-Карл-Вильгельм Фёт, асессор городского суда Дармштадта. Мать — Шарлотта-Елизавета Беккер, дочь дармштадского обер-кригкомиссара Карла Беккера. «Мать моя была замужем за отцом моим дармштадским ученым и адвокатом, родила дочь Каролину и была беременна мною. В то время приехал жить в Дармштадт отчим мой Шеншин, который увёз мать мою от Фета, и когда Шеншин приехал в деревню, то через несколько месяцев мать родила меня», - писал о себе поэт. Там, в имении орловского помещика Афанасия Шеншина Новоселки («родное гнездо») Мценского уезда Орловской губернии, 23 ноября (5 декабря) 1820 года рождается мальчик, 30 ноября крещённый по православному обряду и наречённый в честь отчима Афанасием.

Брак матери с отчимом признали незаконным, и Афанасий в юношеском возрасте лишился фамилии Шеншин, дворянства и всех привилегий. Отчим начал хлопотать перед немецкими родственниками Фета о признании мальчика «сыном умершего асессора Фёта». 14-летнего Афанасия Афанасий Неофитович Шеншин определил на обучение в немецкий частный пансион Крюммера в лифляндский городок Верро (ныне эстонский Виру). Ранее в этом пансионе обучался лицейский друг Александра Пушкина Вильгельм Кюхельбеккер и закончил его с серебряной медалью. В пансионе Афанасий получил прозвание "медведь-плясун".

В библиотеке Эстонского исторического архива хранится книга одного из учителей пансиона Хейнриха Эйзеншмидта (1810 — 1864), которого в «Ранних годах…» поэт назвал «одним из ученейших преподавателей заведения». Среди самых талантливых и удивительных учеников Эйзеншмидт вспоминает Фета. Мемуарист описывает характер Фета, поразивший его: «Он был единственным русским в классе и на фоне немецкого окружения выделялся своим духом и энергией. Многих восхищали его способности к механике. Я находился с ним в очень доверительных отношениях, и как-то он похвастал мне, что если бы вдруг обеднел, то мог бы зарабатывать на хлеб пятью профессиями. И это не было преувеличением. Например, он чинил часы без всяких инструментов, с помощью лишь штопальной иглы и испорченного рейсфедера. Но самое удивительное его достижение, на пару с другим учеником, также расположенным к механике, состояло вот в чем: за печью третьей комнаты они установили токарный станок, который был врезан в стену и тщательно утаивался от Крюммера. Оттачивали на этом станке коньки и затупленные перочинные ножи. И даже вытачивали на нем шахматы».

Готовясь к поступлению в Московский университет, Фет провел в московском пансионе Михаила Петровича Погодина. Некоторое время он жил у Погодина в одном флигеле с саратовцем Иринархом Введенским. Позже Фет вспоминал: «Однажды вошёл, прихрамывая, человек высокого роста, лет под 30, со стальными очками на носу, и сказал: «Господа, честь имею рекомендоваться, ваш будущий товарищ Иринарх Иванович Введенский». Фет писал тогда свои первые стихи:

Православья где примеры,
Не у Спасских ли ворот?
Где во славу русской веры
Мужики крестят народ.

«Вы несомненный поэт, и вам надо писать стихи», сказал Введенский и предложил написать сатирические стихи на офицера, ухаживающего за предметом страсти Введенского. Отец А. Фета называл Введенского «соловьём-разбойником». В доме Фетов несколько лишних рюмок водки или хересу было достаточно, чтобы Введенский признавался в любви, которую питал к дочери Троицкого полицмейстера Засицкого. Афанасий Фет признавался, что Введенский «генеалогию и хронологию всемирной и русской истории помнил в изумительных подробностях». Любопытный документ был найден в бумагах Введенского после его смерти. «Контракт. Я нижеподписавшийся, утверждаю, что г. Рейхенбах (имя вымышленное), который теперь отвергает бытие бога и бессмертие души человеческой, спустя 20 лет от настоящего времени совершенно изменится, утверждаю, что он с полным убеждением сердца, будет верить в бытие бога и в бессмертие души. Если же это действительно случится так, то он Рейхенбах, обязан пешком идти в Париж. Если же нет, то сам я обязан пешком идти в Париж. Контракт сей заключён 1838 года, декабря 1-го дня». Подписи Введенский и Рейхенбах. Вымышленным именем подписался Афанасий Фет.

В 1838 году Фет поступил в Московский университет, сначала на юридический факультет, затем — на историко-филологическое (словесное) отделение философского факультета. В университете Фет учился у саратовца - профессора Степана Шевырева, который способствовал становлению поэтического дарования молодого поэта, помогал публикации его стихотворений начала 1840-х годов. Сборник Фета прошел цензуру в 1847 г., а издать его из-за безденежья и удаленности от столиц Фету удалось лишь в 1850 г. «Я удивляюсь одному, — пишет Фет С. П. Шевыреву, — как при всех затруднениях, которые представляет мне литературный мир, я до сих пор не отказался от низкопоклонничества перед музами и Аполлоном».

Писарев утверждал, что произведения Фета ни на что не годны, кроме как оклеивания комнат под обои и для завертывания сальных свечей, сыра и рыбы”, только тогда они будут приносить долго пользы”.

В одном из писем Петр Ильич Чайковский писал: «Фет часто напоминает мне Бетховена... Подобно Бетховену, ему дана власть затрагивать и такие струны нашей души, которые недоступны художникам, хотя бы и сильным, но ограниченным пределом слова. Это — не просто поэт, скорее — поэт-музыкант...» Неслучайно многие его стихи положены на музыку.

Стихотворение “На заре ты ее не буди...” овеяно чистой, искренней, нежной любовью к возлюбленной. Самой большой любовью всей жизни Фета была Мария Лазич. Но их судьба сложилась несчастливо. Они расстались, и Мария покончила жизнь самоубийством, обронив зажженную спичку, от которой загорелось ее платье.

В январе 1889 года в московском ресторане «Эрмитаж» состоялось торжественное чествование Афанасия Афанасьевича Фета с большим «подписным обедом» в украшенной «лаврами и другими деревьями», а также живыми цветами зале. Поэт с явным удовольствием принимал дифирамбы в свой адрес, но в душе отчетливо понимал, что его «отпевают».

Афанасий Фет прожил 72 года. После смерти его слава безмерно возросла. Блок считал Фета своим «великим учителем». Немыслим без Фета и Есенин. Именно от Фета идет «рыдающей строфы сырая горечь» Пастернака.

Поэзия Фета дорога и поныне: и «шепот, робкое дыханье», и «печальная береза», и «сияла ночь. Луной был полон сад»...




15. Сергей Баталов, поэт, эссеист, критик. Ярославль

Неизвестный классик

Да-да, название настоящего эссе – это именно о нем. Действительно, мне кажется вполне очевидным, что именно Афанасий Фет является самым неизвестным из наших классиков. Попробую объяснить, почему.

Нет, конечно, две-три классические цитаты из Фета в нашей стране знает каждый. Но много ли вы знаете людей, которые читают стихи Фета просто так, в силу душевной потребности? Среди читателей «Нового мира» таких, наверное, больше, но вообще даже для большинства ценителей поэзии стихи Фета – это нечто из области пейзажной лирики, что-то такое, что они мельком прошли в старших классах и к чему больше не возвращались никогда в жизни.

Более того, даже образ поэта в массовом сознании – это не портрет живого человека, а некая квинтэссенция «поэта вообще», воплощение надмирного, далекого от земных забот интеллигента. Показательно великолепное стихотворении Константина Рубинского «Вот так заговоришься с Сашкой...», лирический герой которого, такой же абсолютный поэт-интеллигент, будучи оскорбленным встречным гопником, уже сам готов бежать и извиняться перед последним «за Сашку, за себя, за Фета».

Мне вот всегда было очень интересно, а как бы повел себя сам офицер гвардии Афанасий Фет, если бы оказался в такой ситуации? Но оставим риторические вопросы. Почему сложился именно такой образ, в общем, понятно. Ещё современников поражало несоответствие между утонченными, далекими от социальной проблематики стихами, и их автором, отличным офицером и предприимчивым помещиком. «Солдат, конезаводчик, поэт и переводчик», – как шутливо, но вполне реалистично характеризовал он себя в письме к великому князю Константину.

Конечно, стихи не обязаны, да и не могут быть точным портретом их создателя. Но и совсем уж оторванными от его личности они тоже не бывают. А это значит только одно: чего-то в стихах Афанасия Афанасьевича мы не понимаем. Возможно, именно потому, что слишком привыкли воспринимать их как воплощение чистого искусства.

Когда я начал перечитать стихи Фета свежим взглядом, первое, что мне бросилось в глаза, было то, что лирика эта не вполне пейзажная. Точнее, она, конечно, пейзажная, но в ней явно присутствует и человек. Более того, стихи Фета отражают сразу три уровня человеческого существования.

Первый уровень – социальный. Силы природы явно вмешиваются в дела людей. Вот в стихотворении «Заревая вьюга...» в отношения двух влюбленных вмешивается ревнивый месяц. Вот в стихотворении «Весенние мысли» зимнее солнце оказывается свидетелем встреч влюбленных. Примеров много. Но зачем этот прием понадобился поэту? Неужели Фет настолько очеловечивал природу?

Конечно же, нет! Причины могут быть разными. Как вариант, перенося на силы природы человеческие черты, он мог говорить о тех аспектах человеческих взаимоотношений, о которых в его время было не принято говорить. О чем и в наше-то время не особо принято.

Ведь то же знаменитое «Шепот, робкое дыхание...», начинающаяся с колыханья сонного ручья и заканчивающееся слезами и пожаром зари – это явно любовная история в самом житейском и земном её аспекте. Естественно, о подобном он не мог написать прямо. Фет был подлинным аристократом, причем не по праву рождения – этого права его несправедливо лишили, а по собственному выбору, честно выслужив свой дворянский чин. И как истинный аристократ, он очень четко понимал, что можно произносить вслух, а что нет. И знал, как можно говорить об отношениях с дамой, не скомпрометировав ее. «У дыханья цветов есть понятный язык...».

Но не только любовные похождения зашифрованы в этих стихах. И тут мы переходим ко второму уровню – духовному, к уровню, на котором человек разбирается со своей смертностью и со своими отношениями с Богом. Опять же – слишком важные материи, чтобы говорить о них прямо. Нет даже прямых метафор, только тонкие сопоставления внутреннего и внешнего. Так, в стихотворении «Теплый ветер тихо веет...» курганы вдали воплощают мысли о смерти, а птичье пенье – грядущий рай. И то, и другое принимается спокойно и с мужеством, и это спокойствие, как мы знаем, не оставило Фета и в страшный час его кончины.

Опять же, примеры можно найти и другие, но размер эссе ограничен, поэтому перейдем непосредственно к выводам. Если мы посмотрим на пейзажи Фета такими глазами, мы увидим лирического героя, очень нетипичного для русской литературы: деятельного, целеустремленного, иногда печального, но не подвластного сомнениям и страхам. И этот портрет уже ближе к облику настоящего Фета, Фета, упорным трудом преодолевшего невзгоды судьбы. Фета, переводившего Канта и Шопенгауэра и явно воплотившего их философские взгляды на практике.

Самое же привлекательное в этом герое то, что в нем очень ярко проступает любовь к жизни, та самая знаменитая «весенняя жажда», и эта «жажда» невольно разделяется и его читателем. Эта жизненная энергия пронизывает все существование лирического героя, воедино связывая человека и мироздание. И тут мы переходим к третьему уровню – метафизическому.

Да, наверное, это единственное слово, объясняющее тайну Фета: он – метафизик. Только тогда получают объяснения все его природные сопоставления: природа для него действительно отражает весь внутренний человеческий космос. Но может быть и наоборот. В стихотворении «Если зимнее небо звездами горит...» именно человек оказывается частью окружающего космоса, воплощением его энергий и вот уже сами звезды кажутся пылинками по сравнению с ним.

Да, конечно, Фета не поняли. Ни в его время, когда от поэзии ожидали прямого высказывания на злобу дня, ни впоследствии, когда народившийся символизм обратил свой взгляд на необъяснимую природу мира, но не человека.

Но его имеем шанс понять мы. И он нужен нам: со своей ясностью, со своим жизнелюбием, строгостью и мужеством. Как врач нужен больным, так гармоничный в жизни и в творчестве поэт необходим не совсем гармоничному обществу. Так вспомним его, благо и повод сейчас подходящий. С юбилеем, Афанасий Афанасьевич!





14. Ольга Шевцова, ученица 11 «Б», МКОУ «Кореневская средняя общеобразовательная школа №1 им. В. Крохина». Поселок Коренево, Курская область

Лирик Фет

Афанасий Афанасьевич Фет – известный поэт-лирик и переводчик. С творчеством этого автора мы знакомимся в раннем детстве. «Чудная картина» всплывает перед глазами при виде удивительных пейзажей. «Целый мир красоты» заставляет нас задуматься, когда нужно сделать выбор, ответить на философский вопрос. Поэт жил и наслаждался жизнью: любил природу, видел красоту, делал то, что ему нравится, но в один из дней ему пришлось лишиться всего.

Как жить дальше? Как вернуть свое место в обществе? Поэт принимает решение: служить и добиться справедливости. В этот сложный период своей молодости на поэта нахлынула другая «напасть» - любовь к Марии Лазич – девушке красивой и образованной, но не очень богатой. Это взаимное чувство было чистым, искренним, таинственным, но глубоко трагичным. Поэт отказывает ей в «союзе», девушка погибает от огня. Свое внутреннее душевное состояние Фет выливает в произведения «Талисман», «Старые письма», «Ты отстрадала, я еще страдаю»... Здесь звучит все: любовь, тоска, печаль, вечная разлука.

Но, как у любого человека, черная полоса заканчивается и наступает белая – счастливая и долгожданная. В это время поэту возвращают титул дворянина. На «личном фронте» – создание семьи, брак с Марией Боткиной. Жизнь налаживается, хочется об этом кричать, делиться радостью. Поэт обретает семейный уют и покой. Он много пишет, издает сборники. Фет занимается переводом, полностью готов «Фауст» Гете.

Дружба со Львом Николаевичем Толстым оказывает положительное влияние на желание творить добро и нести его людям. Афанасий Афанасьевич строит конный завод, а также больницу для бедных и крестьян.

Изучив подробно биографию автора можно сказать, что Афанасий Афанасьевич Фет - человек «из народа», привык всего добиваться своим трудом. Все его достижения в области поэзии, перевода – это шедевры русской литературы.




13. Евгений Миронов. Санкт-Петербург

Афанасий Афанасьевич Фет

Афанасий Афанасьевич Фет появился на свет 23 ноября 1820 года в усадьбе Новосёлки Мценский уезд Орловской губернии.

Фет - русский поэт-лирик и переводчик, мемуарист.

Афанасий Афанасьевич Фет первые 14 и последние 19 лет жизни официально носил фамилию Шеншин.

Его отец - Афанасий Неофитович Шеншин, уездный предводитель дворянства, ротмистр в отставке (1775-1855), принадлежал к старинному роду Шеншиных и владел тремя сотнями крепостных крестьян. Представители семейства владели половиной земли Мценского уезда, являлись зажиточными помещиками, благодаря чему Афанасий Афанасьевич Фет вырос под влиянием помещичьего быта.

А. Н. Шеншин находился на водах в Германии, где в 1819 году женился в Дармштадте на Шарлотте Фёт (1798-1844). Сын до 14 лет являлся А. А. Шеншиным, но потом носил фамилию матери. - По причине того, что лютеранское благословение на брак не имело в России законной силы, а православное венчание совершено после рождения Афанасия Афанасьевича.

По праздничным дням в дом А. Н. Шеншина в городе Мценске приходили музыканты со своими инструментами, и маленький Афанасий наслаждался военными мелодиями и маршами.

Афанасий тяжело переживал смерть брата Васи и сестры Анюты, которые происходили почти у него на глазах в детском возрасте.

Крепостная Прасковья рассказывала Афанасию множество народных сказок, подобно Шехерезаде, при этом создавались красочные образы и ассоциации, которые навсегда остались в памяти будущего поэта.

С маленьким Афанасием играла соседка Александра Николаевна Зыбина.

В 8 лет он испытывал добрые чувства к крепостной служанке матери – Аннушке и в будущим посвящал ей поэтические строки.

Ошибку в документах обнаружили в 1834 году и отменили запись крещения А. А. Шеншина, как законного сына А. Н. Шеншина. При этом ему в отцы определили первого мужа Шарлотты - Иоганна Фёта. Вместе с исключением из рода Шеншиных Афанасий Афанасьевич лишился дворянства. - Он стал не русский дворянин, а «иностранец Афанасий Фёт».

Потрясение стало огромным для мечтательного юноши.

Тогда военнослужащий, получив чин низшего класса, получал и потомственное дворянство. Фету приходилось выслужить себе дворянские права, в которых он не утверждён по случайности и из-за запустившего дело отца.

Афанасий Афанасьевич начал сочинять стихи в 1835-1837 годах, когда учился в немецком частном пансионе Г. Крюммера.

Сборник стихов Фета «Лирический пантеон» при участии Аполлона Григорьева, друга Фета по университету, вышел в 1840 году. Ёмкость его стиха ясно выражена в стихотворении «ДЕРЕВНЯ»:

Люблю я приют ваш печальный,
И вечер деревни глухой,
И за летом благовест дальный,
И кровлю, и крест золотой.

1842 год.

В журналах «Москвитянин» и «Отечественные записки» Фет публиковался в 1842 году.

Я пришёл к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало;

1843 год.

Фет окончил историко-филологическое отделение философского факультета Московского университета (1838-1844).

Уж верба вся пушистая
Раскинулась кругом;
Опять весна душистая
Повеяла крылом.

1844 год.

После окончании университета Фет в 1845 году поступил унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк.

Фет произведён 6 декабря 1851 года в штабс-ротмистры.
Влачась в бездействии ленивом
Навстречу осени своей,
Нам с каждым молодым порывом,
Что день, встречаться веселей.

1850 год.

Второй сборник Фета, который получил положительные отзывы критиков в журналах «Современник», «Москвитянин» и «Отечественные записки» вышел в 1850 году . - Три основные темы его творчества, объединяемые темой красоты: природа, любовь, искусство.

Какие-то носятся звуки
И льнут к моему изголовью.
Полны они томной разлуки,
Дрожат небывалой любовью.

1853 год.

Фет в 1853 году прикомандирован к лейб-гвардии Уланскому полку. – Он переведён в расквартированный под Санкт-Петербургом полк. Поэт посещал столицу и у него произошли встречи с Иваном Сергеевичем Тургеневым, Николаем Александровичем Некрасовым, Иваном Александровичем Гончаровым и другими. Образы наполняют его стихотворения.

Афанасий Афанасьевич Фет сблизился с сотрудниками редакции журнала «Современник». Чудесно стихотворение «У КАМИНА»:

Тускнеют угли. В полумраке
Прозрачный вьётся огонёк.
Так плещет на багряном маке
Крылом лазурным мотылёк.

1856 год.

Третий сборник Фета под редакцией И. С. Тургенева вышел в 1856 году.

Я был опять в саду твоём,
И увела меня аллея
Туда, где мы весной вдвоём
Бродили, говорить не смея.

1857 год.

Фет в 1857 году сочетался браком в Париже с Марией Петровной Боткиной (1828-1894), сестрой критика Василия Петровича Боткина (1812-1869).

Фет подал в отставку в чине гвардейского штабc-ротмистра и в 1858 году поселился в Москве. Ассоциативный ряд выстраивается исходя из деталей:

Скрип шагов вдоль улиц белых,
Огоньки вдали;
На стенах оледенелых
Блещут хрустали.

1858 год.

Фет считался утончённым лириком, и это не мешало ему одновременно быть чрезвычайно деловитым, предприимчивым и успешным помещиком.

С какой я негою желанья
Одной звезды искал в ночи!
Как я любил её мерцанье,
Её алмазные лучи!

1863 год.

Двухтомное собрание стихотворений Фета вышло в 1863 году.

Только встречу улыбку твою
Или взгляд уловлю твой отрадный, -
Не тебе песнь любви я пою,
А твоей красоте ненаглядной.

1873 год.

26 декабря 1873 года по высочайшему императорскому указу утверждена за Афанасием Афанасьевичем отцовская фамилия Шеншин. - Ему возвратили родовую фамилию, дворянство и наследование.

Литературные произведения и переводы поэт и в дальнейшем подписывал фамилией Фет. – Слово «Фет» - стало псевдонимом.

Учись у них - у дуба, у берёзы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слезы,
И треснула, сжимаяся, кора.

1883 год.

4 выпуска сборника «Вечерние огни» опубликованы в 1883-1891 годах. Понимание Фетом прекрасного: прекрасно то, что бесполезно.

Опять осенний блеск денницы
Дрожит обманчивым огнём,
И уговор заводят птицы
Умчаться стаей за теплом.

1891 год.

В 1884 году за книгу «Гораций Флакк К. В переводе и с объяснениями А. Фета» он награждён полной Пушкинской премией, став первым из её лауреатов. Переводы и подражания А. А. Фета (из Байрона, Беранже, Гейне, Мицкевича, Шиллера и др.), собраны в III томе ПСС (1901).

Книгу «Мои воспоминания», в которой рассказывает о себе как о помещике, он издал В 1890 году. Природа у Фета одухотворённая.

Книга с воспоминаниями «Ранние годы моей жизни» вышла после смерти автора в 1893 году.

Не могу я слышать этой птички,
Чтобы тотчас сердцем не вспорхнуть;
Не могу, наперекор привычке,
Как войдёшь,- хоть молча не вздохнуть

16 февраля 1892 года.

Скончался Афанасий Афанасьевич Фет-Шеншин 21 ноября 1892 года в Москве. Похоронен в селе Клейменово, родовом имении Шеншиных.





12. Евгений Миронов. Санкт-Петербург

Афанасий Афанасьевич Шеншин (Фет)

23 ноября 1820 года в усадьбе Новосёлки Мценский уезд Орловской губернии родился Афанасий Афанасьевич Шеншин (Фет) - русский поэт-лирик и переводчик, мемуарист, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук с 1886 года.

30 ноября 1820 года крещён по православному обряду и наречён Афанасием.

Первые 14 и последние 19 лет жизни официально носил фамилию Шеншин.

Происхождение

Линия отца

Отец - Афанасий Неофитович Шеншин, Мценский уездный судья и уездный предводитель дворянства, ротмистр в отставке (1775-1855), принадлежал к старинному роду Шеншиных, прапрадед по отцу – воевода Афанасий Семёнович Шеншин.

Представители семейства владели половиной земли Мценского уезда, являлись зажиточными помещиком, благодаря чему поэт вырос под влиянием помещичьего крепостнического быта.

Мать отца - N Макаровна Протасова также из старинного дворянского рода.

Линия матери

Мать - Шарлотта-Елизавета Беккер-Фет (1798-1844). Её отец – обер-кригс-комиссар Карл Вильгельм Беккер (1766-1826), её мать – Генриетта Гагерн.

Её первый супруг - асессор городского суда Дармштадта Иоганн-Петер-Карл-Вильгельм Фёт (1789-1826) обвенчался с ней 18.05.1818 года в городе Дортмунде.

Их дочь - Каролина-Шарлота-Георгина- Эрнестина Фёт (1819 -1877).

Мать Шарлотта-Елизавета носила фамилию Фёт своего первого мужа, с которым находилась в разводе.

А. Н. Шеншин, находясь на водах в Германии, где в 1819 году женился в Дармштадте на Шарлотте Фёт. Сын до 14 лет являлся А. А. Шеншиным, но потом носил фамилию матери. Причина в том, что лютеранское благословение на брак не имело в России законной силы, а православное венчание совершено после рождения Афанасия.

Детство

В детстве за Афанасием приглядывала крещёная немка Елизавета Николаевна.

По праздничным дням в дом в Мценске приходили музыканты, и Афанасий наслаждался военными мелодиями.

Афанасию пришлось пережить сметь брата Васи и сестры Анюты.

Крепостная Прасковья рассказывала ему сказки.

Отец владел тремя сотнями крепостных и не порицал игры и беготню детей, но плохо смотрел на игрушки от посторонних лиц.

С маленьким Афанасием играла соседка Александра Николаевна Зыбина.

Отец никогда не проверял успехи школьника Афанасия.

В 8 лет он испытывал добрые чувства к крепостной служанке матери – Аннушке.

Ошибка

В 1834 году ошибку в документах обнаружили и отменили запись крещения А. А. Шеншина, как законного сына А. Н. Шеншина. При этом ему в отцы определили первого мужа Шарлотты - Иоганна Фёта. Вместе с исключением из рода Шеншиных Афанасий Афанасьевич лишился дворянства. - Он стал не русский дворянин, а «иностранец Афанасий Фёт».

Потрясение стало огромным для мечтательного юноши.

Затем прояснилось, что необходимо университетское образование, чтобы в дальнейшем поступить на службу в армию.

Ему приходилось выслужить себе дворянские права, в которых он не утверждён по случайности и из-за запустившего дело отца. - Он постарался кончить курс в университете и потом принялся ревностно служить.

Служба

Тогда военнослужащий, получив чин низшего класса, получал и потомственное дворянство.

В 1835-1837 годах Афанасий учился в немецком частном пансионе Г. Крюммера. Тогда он начал сочинять стихи и проявлять интерес к классической филологии.

В 1837-1838 годах он проживал в пансионе М. П. Погодина, где готовился к поступлению в университет.

В 1838 году он поступил в Московский университет. Вначале поступил на юридический факультет, затем перевёлся.

В 1840 году вышел сборник стихов Фета «Лирический пантеон» при участии Аполлона Григорьева, друга Фета по университету.

В 1842 году - публикации в журналах «Москвитянин» и «Отечественные записки».

В 1844 году Фет окончил историко-филологическое отделение философского факультета.

В 1845 году после окончании университета Фет поступил унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк, командиром которого являлся генерал-майор Александр Богданович Энгельгардт, а штаб полка находился в городе Новогеоргиевске (ныне затоплен) Херсонской губернии.

14 августа 1846 года Афанасий Афанасьевич произведён в корнеты.

Однако по манифесту 11 июня 1845 года право на потомственное дворянство приобреталось с производством в штаб-офицерский чин. Служить предстояло 10–12 лет. Но служить необходимо, и Фет служит.

6 декабря 1851 года Фет произведён в штабс-ротмистры.

В 1850 году вышел второй сборник Фета, который получил положительные отзывы критиков в журналах «Современник», «Москвитянин» и «Отечественные записки».

В 1852 году за службу награждён орденом Св. Анны 3-й степени.

В 1853 году прикомандирован к лейб-гвардии Уланскому Его Императорского Высочества наследника цесаревича полку. - Фет в чине поручика переведён в этот расквартированный под Санкт-Петербургом полк. Поэт посещал столицу и у него произошли встречи с Иваном Сергеевичем Тургеневым, Николаем Александровичем Некрасовым, Иваном Александровичем Гончаровым и другими.

Во время Крымской войны (октябрь 1853 – февраль 1856 гг.) он находился в составе войск, которые охраняли эстонское побережье.

В 1856 году вышел третий сборник Фета под редакцией И. С. Тургенева.

В 1857 году Фет сочетался браком в Париже с Марией Петровной Боткиной (1828-1894), сестрой критика Василия Петровича Боткина (1812-1869). Супруг не привлекательная внешне обладала внушительным состоянием и лёгким характером. Брак не строился на романтической основе, однако, чета жила в мире и согласии.

В 1858 году Фет подал в отставку в чине гвардейского штабc-ротмистра и поселился в Москве.

Помещик

Фет считался утончённым лириком, и это не мешало ему одновременно быть чрезвычайно деловитым, предприимчивым и успешным помещиком.

В 1860 году Фет купил имение Степановка в Мценском уезде Орловской губернии. Через несколько лет текущая чистая прибыль от Степановки составляла 5-6 тыс. рублей в год. Выручка от имения являлась основным доходом семьи Афанасия Фета.

В 1863 году вышло двухтомное собрание стихотворений Фета.

В 1867 году Фет избран мировым судьёй по Мценскому уезду на 11 лет.

26 декабря 1873 года по высочайшему императорскому указу утверждена за Афанасием Афанасьевичем отцовская фамилия Шеншин. - Ему возвратили родовую фамилию, дворянство и наследование.

Но литературные произведения и переводы поэт и в дальнейшем подписывал фамилией Фет.

В 1877 году А. А. Шеншин купил имение Воробьёвку в Курской губернии. Занимался хозяйством и объезжал владения на запряжённом в повозку осле по кличке Некрасов.

В 1883-1891 годах опубликованы четыре выпуска сборника «Вечерние огни».

В 1885 году за службу награждён орденом Св. Анны 2-й степени.

В 1890 году он издал книгу «Мои воспоминания», в которой рассказывает о себе как о помещике.

В 1893 году после смерти автора вышла ещё одна книга с воспоминаниями — «Ранние годы моей жизни».

Скончался Афанасий Афанасьевич Шеншин 21 ноября 1892 года в Москве.

Похоронен в селе Клейменово, родовом имении Шеншиных.






11. Лизавета Турьева. Республика Коми

Афанасий Фет

«Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало…»

Эти строчки известны буквально всем ещё со школьной скамьи, и сотворены они были всемирно известным поэтом – Афанасием Фетом, со дня рождения которого в этом году исполняется 200 лет. Стоит закрыть глаза, и видишь этот самый восход солнца, чувствуешь те эмоции, что пытался передать поэт. Вот солнце нежно касается тёплым лучом каждой веточки, каждого кустика, а где-то неподалёку сидит 23-летний Афанасий и впитывает в себя каждую минуту этого чудесного утра, восторгается им, подобно ребёнку.

Душа человека какие выносит мученья!
А часто на них намекнуть лишь достаточно звука.
Стою как безумный, еще не постиг выраженья:
Разлука.

А это стихотворение явно было написано в минуту грусти; что растревожило душу его? Я не знаю. Теперь уж, верно, об этом и не узнает никто, но, читая, ты невольно проникаешься той же печалью. Если бы можно было, я бы слетала на машине времени в тот период, когда оно было сотворено и спросила: «Что вас тревожит?» – или просто обняла бы поэта, а потом – айда, в своё время. Пусть потом думает, что это было…

Фет оставил после себя огромное наследство. Не брильянты, не золото – его наследство гораздо лучше: множество стихов оставил он нам, и они будут жить вечно, будут пронесены через века, и за эти стихи стоит сказать ему спасибо!






10. Игорь Фунт, прозаик, эссеист. Вятка

Фет и Некрасов. Лицемерные маски народной песни

Двух поэтов — мастеров-гениев — литературоведение нередко ставит вместе. Для обозначения творческих, социально-общественных тенденций середины—конца XIX в. В чём-то одинаковых, в чём-то разных. Въяве предъявивших нигилистической, разночинско-демократической эпохе драматическую расстановку фигур, фиоритур и положений в мизансценах столетия. Лирический её — эпохи — дневник.

Мятежник-Некрасов, проклиная вечные слякоть чувств и несправедливость деяний, воспевает прекраснодушие младых беспечных лет: лубочно-сказочного балагана. Традиционалист-Фет — по-пушкински также отталкиваясь от лицейских, школьных дум и впечатлений — больше обращается к высоте благодушия небес. Более смотрит в радужное далёкое будущее, — чем в прошлое.

В атмосфере довлеющего провокативного реализма оба вместе они создают новое русское слово в стихосложении. Философски обращённое внутрь сознания индивида. В неизведанные глубины духа. Великолепно лицезря, живописуя грязно-потную изнанку рваного тулупчика. В который одет неприкаянный кургузый народ. Вывесив сей тулупчик в шумной замызганной людской знатного дома страстей, — крайне похожего на казино Баден-Бадена.

Публицистически позавтракав с Чернышевским-Добролюбовым. Прозаически отобедав с Толстым и Достоевским, — они пригласили на званый ужин Чехова, не абы кого. Силком втащившего стонущую под прессом цензуры, полицейских оговорок и репрессий литературу — в XX век. По-гоголевски над всеми насмехаясь. По-тургеневски восславляя стоицизм и — затаённое с детства бунтарство. Оба — по-тютчевски оставаясь внешне барами. По-щедрински — жадными, скупыми, охочими до сомнительных утех мещанами.

Так же и в жизни. Одинаково-разные.

*

Шопенгауэрианец Фет сильно хитрил — «крутил», тогда говорили. Весьма перебарщивая в яром поношении всего того, — без чего не было бы житейского благополучия. Не было обожаемого до физических колик… — вожделенного дворянского статуса. Барство! — как много в этом звуке…

В быту — невыносимый служака. С виду бравый. В условной казарме — беспощадный монстр с нагайкой на изготовке. На подворье — скаредный помещик Гарпагон. Удачливый делец — «пострел везде поспел». В свете — чрезвычайно одиозный реакционер.

Создавалось впечатление, что, не отрицая за собой эту экзистенциальную дихотомию с «тёмным бредом души», Фет ещё больше становился в одиночестве — на бумаге — тончайшим «ласковым» психологом: «…былинки не найдёшь и не найдёшь листа». В тайне от ближних декламирующим приоритет лирического экстаза. Поэтического безумства. Феерию цвета! — что столь приветствуют учебники литературы.

*

То же и Некрасов. Громогласный рупор радикалов, он — прижимистый алчный кулак-барышник. Сквалыга, корыстолюбивый до непорядочности, жульничества. Подлый, двуличный. Герцен называл его не иначе как «гадкий негодяй», «сукин сын» и «шулер».

Так, до краёв вливая за воротник хвалебные оды министру госимущества Михаилу Муравьёву-Виленскому, «Вешателю», — истинному «зверю» по отношению к народу: — Некрасов одномоментно звал (с журнальных страниц) революционную молодёжь в бой. [Фет за это объявил Некрасова продажным рабом, отлучённым от храма поэзии.]

Развратник, чревоугодник и картёжник — Некрасов публицистически беспринципно бичевал и первое, и второе и третье.

Не прочь поживиться за счёт сирого, убогого и нищего крестьянина — проникновенно сих убогих-сирых воспевал в стихах.

*

Безобразничания Фета, разумеется, трудно было скрыть от общества. Просачивались потихоньку.

Многие ненавидели в первую очередь его бытовые непотребства: «Я знавал Фета. Он положительный идиот. Идиот, каких мало на свете. Но — с поэтическим талантом», — писал вышеупомянутый Чернышевский сыновьям в 1878 г.

Одновременно в романе Чернышевского «Повести в повести» героиня заявляет, дескать, Афанасий Фет — даровитейший из лирических поэтов. Правда, после Некрасова, присовокупляет. К тому же роман прямо-таки изобилует цитатами из Фета.

*

Эта фатальная лермонтовская разбалансировка привела обоих к постижению бессмысленности существования. Пониманию ненужности жизни, — в основу коей положено страдание. И только страдание.

Фет пытался покончить с собой в ноябре 1882 г. В состоянии жесточайшей депрессии. В тяжелейшей оттого нездоровой одышке.

Некрасов тоже жаждал смерти.

С радостью принимая вызовы на дуэль, ставил жёсткие условия секундантам — с немалой вероятностью летального исхода. Рвался в Севастополь на войну.

По двое суток лежал у себя в кабинете в страшной беспричинной хандре. Твердя в нетрезвом нервном раздражении, что ему всё опротивело в жизни. А главное — он сам себе противен!

*

Разная мнемоника философских дум. Разные жизни, судьбы...

Разные, но блестящие романсы на стихи обоих поэтов. Прочно закрепившиеся в анналах русской классической музыки.

Фет, несомненно, догадывался о «жоржсандистском» — ménage à trois — семейном «либерализме» Некрасова с четой Панаевых. В доме Краевского, где стряпался «Современник».

Он посвятил А. Панаевой стихотворение «На Днепре в половодье». Чрезвычайно близкое по смысловому наполнению желаниям-стремлениям в произведениях Некрасова. Что тот, бесспорно, отметил. И, невзирая на неодинаковое, — с прищуром, — отношение к нему собратьев по цеху, тепло похвалил ровесника-Фета. Обнял его и расцеловал.

Наверняка провидчески зная наперёд, мол, память о гнусной кухонной бытовухе и стыдных безобразиях постепенно сойдут на нет в бескрайнем течении реки времени.

Останется — лишь поэзия. Лишь чистые, светлые ноты великой (пусть неспокойной) партитуры дионисийских судеб.

Без экивоков, намёков. И конечно, — масок.





9. Никита Тимофеев, кандидат филологических наук. Москва

Осень на Девичьем поле

Поступать на филологический – это был не просто выбор стези, это был и в немалой степени риск, ведь на карту я ставил многое. Главное, что беспокоило: всё, что я любил легко и беззаботно, без обязательств, теперь превращалось для меня в испытание. Вот не справишься на экзамене с вопросом о Пушкине – и будет жечь досада: из-за Пушкина обдёрнулся... Шутка ли сказать!

В детстве каждое время года я мысленно встречал стихами: осенью приходили на память Фет и А. К. Толстой. «Ласточки пропали, а вчера зарёй...», «Осень. Обсыпается весь наш бедный сад...»

Та осень, когда я был учеником 11 класса, казалась мне зловещей, тревожной. Воистину, как у Фета: «Тяжело – хоть плачь!» Школьная пора двигалась к концу, я был точно на пороге, и за ним начиналось что-то неизвестное, где исчезали забота и опека, к которым привык в школе. На горизонте поднималось в полный рост то, что принято называть «взрослой жизнью».

Я записался на курсы для абитуриентов и по вечерам, после уроков, заставлял себя покидать район, где в пространстве нескольких дворов и улиц прошло детство, и долго ехать куда-то на автобусе, а потом идти вдоль длинного забора в огромное, как ангар, здание вуза. Запомнились мрачноватые коридоры, гулкие аудитории, гудение ламп под потолком. В ту осень я чувствовал неясное, тревожное ожидание. Будто стоишь в метро, из темноты тоннеля в лицо повевает холодный ветерок, что-то надвигается, ветерок дует сильнее, ты жмуришься – но стоишь и ждёшь.

Когда начинались наши занятия, в здании уже всё затихало, в коридорах было пусто и темно, и мы сидели, быть может, в единственной освещённой аудитории. Скамейки поднимались амфитеатром, но я любил места в нижнем ряду. Лекции читала пожилая дама, сухая, нервная. Она любила стоять, обхватив себя за плечи, точно мёрзла; иногда вскидывала очки и глядела нам за спины, куда-то наверх, на вход, и говорила странное: «Надо двери закрывать, а то мне всё мерещится, что там кто-то мельтешит».

Она хорошо рассказывала о Тютчеве, Фете, Соловьёве, Блоке... Однажды посмотрела на часы и вдруг объявила: «А теперь – пробное задание». Все всполошились, начался шёпот, переглядывания. Задание было такое: охарактеризовать символизм как направление и дать краткий анализ одного-двух стихотворений Блока. Аудиторию объял страх: казалось, задача неисполнимая. Но вот все неуверенно склонились к тетрадям, ручки поползли по бумаге.

Быстро покончив с теорией, я приготовился перейти к анализу, но Блок меня отпугивал: я мало понимал его. Лекторша, скрестив руки, стояла как изваяние, и сонливо смотрела на нас. Лицо её ничего не выражало. Время шло. Мне не удавалось подобрать в памяти нужное стихотворение, в голову лезли отрывки, мало меня вдохновлявшие, неудобные для анализа, я не знал, как подступиться.

Есть простой закон: работа удаётся, когда в том, о чем пишешь, умеешь отыскать хоть одну волнующую тебя деталь. Без увлечения материалом хорошего текста не получится.

Вдруг я вспомнил, что Блок высоко ценил Фета и не раз брал его строчки для эпиграфов. Фет был мне ближе Блока. В памяти колыхнулось: «Чу, там вдали неожиданно слышится тонко взывающий рог...» – и проч. Мысль заработала: «Фет – предтеча Блока. Образы, близкие к символам. Мотив тревожного ожидания. Близость тайны. Томление оттого, что разгадка неуловима, недоступна...»

Очертя голову я бросился писать, захлёбываясь идеями, словно отодвигая сам эту пахучую смолистую лапу ели, что заслонила тропинку, и ощущая этот внезапный вихрь, поднявший листву. Я упивался, отыскивал отголоски Фета в «Стихах о Прекрасной Даме», отмечал сходства и различия, приводил цитаты, комментировал их. Блок перестал быть неприступной стеной, точно стихи Фета подсказали, где в этой стене дверь.

Дописывая последний абзац, я, будто поднимаясь с глубины, услыхал гул, очнулся и увидел на краю парты пальцы в кольцах, строго постукивавшие. Надо мной стояла лекторша. Я поднял глаза; угадав моё смятение, она быстро улыбнулась: «Время! Сдаём».

За сентябрь я успел сблизиться кое с кем из абитуриентов, и обратно мы шли небольшой компанией, делясь тревогами, пугая друг друга мнимыми ужасами поступления в вуз и строя всякие планы. Мы насквозь проходили тёмный влажный сквер, откуда остро пахло осенью и где у природы даже в городе текла своя тихая жизнь, а впереди сквозь деревья дрожали вечерние огни проспекта, сверкали над троллейбусами синие искры и гудели автомобили.

Сочинение лекторша оценила высоко, Фет меня выручил. Летом я поступил в вуз, тревоги мои временно поутихли. В суете я забыл про стихи Фета, пока через два года, снова осенью, не вернулся к ним. Был семинар по поэзии Фета. Вела его застенчивая, милая аспирантка, вела неумело, неуверенно, то и дело заглядывала в конспект, нервно отбрасывала щекотавшую щёчку прядь и краснела при каждой затянувшейся паузе. Наша группа сидела на верхних скамьях большой старой аудитории, где в плохую погоду всегда что-то шуршало над потолком. Дни были сумрачные, и свет держали зажжённым с самого утра. Стёкла вздрагивали от ветра и дождя, во дворе потоки воды густо несли палую листву. «Только ты, моя милая птичка, в тёплом гнёздышке еле видна...» – крутилось у меня в голове. Семинар шёл через пень колоду, у бедной аспирантки всё валилось из рук, студенты скучали.

Я смотрел в книгу на малоизвестный портрет молодого Фета и думал, сколь странен для многих его образ. Фету часто бросали обвинения, говорили про рьяное хозяйство, про грубые потуги барствовать... Удивлялись: как в одном человеке уживались прагматизм и безупречный вкус, пушкинская точность? А я вспоминаю, что сказал о Фете Толстой: «Он из тех, у которых передаточный ремень снят. Есть два разряда людей: у одних мысль руководит жизнью, а у других мысль сама по себе, а жизнь сама по себе...»

Говорят: тема Фета – трепет и красота жизни. Будто другие поэты об этом не писали. Но ведь нередко над этой красотой, как часовой, стоит тайная тревога: в летний вечер за человеком следит «огнедышащее око», а осенью из-за сосен «будто пожар восстаёт»... Не менее важна у Фета другая тема – обречённость на одиночество. Это шло из детства и началось с пансиона в Лифляндии, куда мальчик был отослан, лишившись фамилии Шеншин. А вспомнить увлечение Фета Шопенгауэром... Итак, две темы, две силы, и лишь при их столкновении высекается искра фетовского огня. Так я размышлял.

Семинар закончился... Ухватившись розовыми пальчиками за томик Фета, белевший закладками, аспирантка расстроенно продиктовала вопросы к следующему занятию и, словно спасаясь, скорее порхнула за дверь.

К вечеру дождь утих, природа будто вздыхала. Уже стемнело, когда, отходя от университета, я вдруг сообразил, что совсем рядом – фетовские места. Я вышел к пустому скверу Девичьего поля и остановился. Здесь недалеко, у профессора Погодина, Фет гостил в юности, а через много лет купил дом на Плющихе.

Дом давно снесён. Но остались осень и ветер.




8. Полина Михалкова, ученица МБОУ школа №13. Саров

Афанасий Афанасьевич Фет

Афанасий Афанасьевич Фет – великий русский писатель поэт-лирик – был сыном орловского помещика Афанасия Неофитовича Шеншина и его жены Шарлотты-Елизаветы Фет.

Тайное становится явным

Шарлотта была замужем за Иоганном Фетом. Красивый офицер из приличной семьи вскружил ей голову, и на седьмом месяце беременности она ушла к Афанасию Шеншину.

Будущей поэт родился в Орловской губернии. Через два года Шарлотта-Елизавета обвенчалась с Афанасиям Шеншиным.

Только в возрасте 14 лет мальчик узнал правду своего рождения. В итоге мальчик стал по закону иностранцем, ему возвращают фамилию Фет, и он остался без дворянского титула и наследства.

Образование

В 1837 году Фет окончил частный пансион Крюммера в городе Верро (сегодня Эстония). В 1838 году поступил в Московский университет на философский факультет, продолжая увлекаться литературой. Окончил университет в 1844 году.

Творчество и жизнь.

Кто не знает великих стихов Афанасия Афанасьевича Фет. Афанасия Афанасьевича можно сравнить с Пушкины. Памяти не стирает только одна вещь, и эта вещь зовется стихи. Их не сотрешь из памяти за год они живучи вечно. И правда стихи Фета мы помним наизусть.

Чудная картина,
Как ты мне родна:
Белая равнина,
Полная луна,

Свет небес высоких,
И блестящий снег,
И саней далеких
Одинокий бег.

Мы встречаем столкновение ностальгии и не забываемого чувства любви. Тоненький проводок искры с воспоминанием, которое не забыть никогда.

А вот еще:

Еще светло перед окном,
В разрывы облак солнце блещет,
И воробей своим крылом,
В песке купаяся, трепещет.

А уж от неба до земли,
Качаясь, движется завеса,
И будто в золотой пыли
Стоит за ней опушка леса.

Две капли брызнули в стекло,
От лип душистым медом тянет,
И что-то к саду подошло,
По свежим листьям барабанит.

Природа у каждого поэта уникальна, но природу Фета не забыть никогда Мы представляем, как этот воробей двигается. Тут много метафор, что предает живой, крикливый звук весны.

Кроме сочинения стихотворений Фет до самой старости занимался переводами. Ему принадлежат переводы обеих частей «Фауста» Гёте. Он даже планировал перевести книгу Иммануила Канта «Критика чистого разума», но оставил эту идею и взялся за перевод произведений Артура Шопенгауэра.

Поэт пережил трагическую любовь к Марии Лазич – поклоннице его творчества. Эта девушка была образованной и очень талантливой. Их чувства были взаимны, но паре не удалось связать свои судьбы. Мария погибла, а поэт всю жизнь помнил свою несчастную любовь, которая повлияла на его творчество. Именно ей он посвятил поэму «Талисман», стихотворения «Старые письма», «Ты отстрадала, я ещё страдаю…», «Нет, я не изменил. До старости глубокой…» и другие стихотворения.

Некоторые исследователи жизни Фета полагают, что смерти поэта от сердечного приступа предшествовала попытка суицида.

Именно Фет автор известной фразы, которая вошла в «Приключения Буратино» А. Н. Толстого — «А роза упала на лапу Азора».

Последние годы жизни

В 1873 году Афанасию Фету было возвращено звание, а также фамилия Шеншин. После этого поэт занимается благотворительностью. На этом этапе стихи Афанасия Фета публикуются в сборниках «Вечерние огни», которых с 1883 по 1891 выходит четыре выпуска. Поэзия Фета содержит в основном две темы: природу, любовь.

Смерть настигла поэта 21 ноября 1892 года в Москве в его доме на Плющихе. Фет скончался от сердечного приступа. Афанасий Афанасьевич был похоронен в родовом имении Шеншиных в с. Клейменово Орловской губернии.




7. Александр Ралот, прозаик, публицист и краевед. Краснодар

Русский иностранец

У модератора виртуального творческого вечера, Катерины, созерцание цветущей вишни и невозможность добежать до угла, надышаться её ароматом (Коронавирус! Будь он неладен! Полная самоизоляция, до особого распоряжения!) вызвала приступ любви к музыке. Проявился он в том, что юное создание спорхнуло с подоконника и бросилось в бой с пылью, осевшей на стареньком пианино.

— Похвально. Есть таки польза от безвылазного пребывания в замкнутом помещении.- Молвила дама, с «ником» Elena_Vitalievna_Krasnodar, "материализовавшись" в верхнем углу монитора. - Может сыграешь нам, пока народ подтягивается. Заведующая как-то обмолвилась, что ты, в добавок ко всеобщему среднему, ещё и музыкальную школу окончила. Чай не всё, чему учили, позабыла.

Минуту спустя читальный зал, погрузился в чарующие звуки вальса из балета «Щелкунчик». Закончив играть девушка взяла, микрофон, и выпалила.

— Дамы, господа и товарищи. Начинаем. Сегодня у нас в гостях. Впрочем, на мониторах видно, кто к нам пожаловал. Александр Викторович, расскажите о ком, или о чём вы сейчас пишите?

— Об Афанасии Шеншине. Между прочим, он был лично знаком с Петром Ильичом, музыку которого, ты только что так вдохновенно исполнила. В 1891 году, он подарил Чайковскому посвящённое тому стихотворение. И в библиотеке композитора имелся не один том с сочинениями поэта.

— Ну, хоть убей, я что-то такого литератора не припомню.- Елена Викторовна наморщила лоб, но это не помогло.

Беспристрастный экран компьютера показывал застывшее лицо Екатерины, с полуоткрытым ртом. Девушка тоже пыталась вспомнить кто это такой, и какой след в истории сей поэт оставил.

В правой части монитора побежали небольшие текстовые сообщения, смайлики и вопросы.- Имейте совесть. Не томите. Прочитайте хотя бы одно его стихотворение. Совсем заинтриговали. Как он жил? Чем зарабатывал на существование?

Я оторопел. Готовясь, к необычному формату общения с читателями, и представить себе не мог, что придётся отвечать на подобные просьбы. Однако для приглашённого «удалённого» гостя «длинные актёрские паузы» регламентом не предусмотрены. А по сему, не мешкая, произнёс: — Дорогие читатели. Рад вашей реакции. По мере сил отвечу на всё, о чём спрашиваете. Но для начала послушайте, вот это.

Не избегай; я не молю
Ни слез, ни сердца тайной боли,
Своей тоске хочу я воли
И повторять тебе: «люблю».

Хочу нестись к тебе, лететь,
Как волны по равнине водной,
Поцеловать гранит холодный,
Поцеловать — и умереть!

— Так это же Фет. Афанасий Афанасьевич, личной персоной. Точно. Его стихи, в нашей библиотеке, целую полку занимают. Те, что потоньше, прочла.- Выпалила Катюша на одном дыхании.

— Конечно. Дело в том, что мама, будущего гения, родившаяся и жившая в Германии, вышла замуж за местного чиновника, по фамилии Фет. Но однажды взяла да и со страшной силой влюбилась русского дворянина, отставного ротмистра и помещика Орловской губернии Афанасия Шеншина. Тот квартировал в их доме. С ним и бежала прочь из страны. Оставив скупердяя-супруга. И произошло это событие за два месяца до рождения второго ребёнка. Коим и был мальчик, наречённый Афанасием.

— А вот с этого момента попрошу поподробнее. В деталях. -Еlena_Vitalievna_Krasnodar, достала блокнот и ручку. Уподобившись прилежной студентке, решительно желала что-то законспектировать.

— Со времени тайного бегства влюблённой парочки минуло целых четырнадцать лет. И вот однажды духовные власти города Орла обнаружили следующее. Ребёнок мужского пола появился на свет божий, в имении отца, ещё до венчания родителей! А по сему не имеет законного права носить фамилию родителя! Стало быть, лишается и дворянского звания! А за одно и подданства российского и всех наследственных прав! Вот и стал подросток, всю жизнь проживший в России, разночинцем «гессендармштадтским подданным» Афанасием Фетом.

— Но ведь, это не справедливо! Парнишка то причём? Если его родители..- Бесцеремонно оборвала мой монолог Екатерина.

— Модератор. И в твоих руках сейчас главная кнопка. Но всё же, сделай милость, не перебивай больше. А то я потеряю нить Ариадны и не отвечу на вопросы заочных, присутствующих. Договорились?

Девушка кивнула и прикрыла рот ладошками, показывая, что отныне будет нема, аки рыба.

— Если звёзды на небе сложатся соответствующим образом, то мать поэта станет прототипом одной из героинь моего будущего романа. Я попрошу в комментариях написать, кто из присутствующих помнит биографию Фета? Стоит ли на ней останавливаться или перейдём непосредственно к творчеству классика?

Экран откликнулся мгновенно. Стихи сами почитаем. Нет проблем. Хотелось бы истории, биографии и всего такого, интересненького.

— Тогда, с вашего позволения, продолжим. Поэзией юноша увлёкся ещё будучи студентом философского факультета Московского университета. Учился долго. Целых шесть лет вместо, положенных четырёх. Объяснял это тем, что, ежедневно писал стихи пренебрегая походом на лекции. В сборнике “Лирический пантеон”, появились его произведения. Затем началось регулярное сотрудничество с журналами «Московитянин» и «Отечественные записки». Белинский писал, что молодой человек даровитее многих московских поэтов и его стихи сравни с лермонтовским! Несмотря на это, поэт вместо литературного поприща вдруг записался в армию. Не без основания считал, что только карьера офицера, позволит ему вернуть право на потомственное дворянство. -Я замолчал. Взглянул на экран. Там Катюша, как прилежная ученица, тянула руку и трясла ею от нетерпения.

— А можно про любовь! Любил кого-нибудь? Был счастлив?

— Фет служил в кирасирском полку. Однажды в гостеприимном доме бывшего офицера давали бал. Барышни охотно вальсировали с офицерами. Порхали словно бабочки. Но лучше всех была одна. С чёрными волосами, смуглой кожей и нежным румянцем. И всё. Сердце поэта более не знало покоя. Её звали Мария Лазич. Оказалось, что влечение взаимное. С венчанием не спешили. Материальное благосостояние обоих оставляло желать лучшего. А потом случилось несчастье. Девушка умерла. Погибла в огне пожара. Судачили о самоубийстве. Но вскорости сплетни и слухи смолкли.

Я пронесу твой свет чрез жизнь земную;
Он мой, - и с ним двойное бытие
Вручила ты, и я, я торжествую
Хотя на миг бессмертие твоё.

— Жаль. Так хотелось хеппи-энда. -Мол, поженились. Детей вырастили. Внуков нянчили. - Елена Витальевна обратилась к Екатерине.- Сыграй что-нибудь. Этакое. Для души.

Спустя секунду руки девушки побежали по клавишам и из динамиков доносилась грустная мелодия. Катюша извлекала из старенького инструмента аккорды вечной музыки гениального композитора.

По экрану компьютера догоняя друг друга бежали вопросы.- А правда, что он так и не получил дворянскую грамоту? Всем же известно, что Фет был женат на Марии Боткиной. Расскажите о ней. Позже он писал работы по землеустройству. А друзья считали, что это измена литературе. Почему вы не говорите о том, что поэту в конце концов возвратили дворянскую фамилию – Шеншин и все причитающиеся привилегии.

***

Удалённая творческая встреча продолжалась несмотря ни на какие «вирусные» преграды.





6. Мария Гершберг, окончила музыкальный колледж. Москва

Афанасий Фет

Бесконечный романтик, трогательный лирик, тонкий философ. По жизни-наблюдатель, Афанасий Афанасьевич Фет- пришёл к каждому благодарному читателю со своим личным приветом, рассказывая и о солнце, и о ветре, и любви, и о жизни, и о себе. Ведь всё творчество писателя - это он. Это его жизнь, его чувства и ощущения. Природа для Фета - это что-то сказочное, необычное, абсолютно одушевлённое, сочетающее в себе одновременно, почти всё человеческое-красивое и грустное, но, при этом, без подлости и лжи, без цинизма и страстей. Возможно, таким образом, Фет пытался увидеть в этом мире только прекрасных людей, которых он отождествлял с "чистой", душевной природой.

В мире Афанасия Афанасиевича, глубокая философия жизни сочетается с детской непосредственностью и лёгкостью. Он старается увидеть в этом мире только хорошее, красоту, радость, и свободу.

Хотя сам Афанасий, имеет, изначально, достаточно стандартную для современного мира и жизни, и, достаточно сложную ситуацию на момент собственного появления на свет. Будучи дворянином по рождению своему, Фет, настоящая фамилия которого Шеншин, вынужден был, впоследствии, можно сказать, доказывать своё родство с собственным отцом, и право на дворянский титул.

Ведь, пути любви тоже-неисповедимы. И, если бы Шарлотта Беккер (Фёт по первому мужу), не полюбила Афанасия Неофитовича Шеншина - не было бы нашего замечательного поэта, писателя, переводчика...

У Фета было много добрых друзей, включая Льва Николаевича Толстого, с которым они вели переписку на протяжении 20-ти лет, а также, он хорошо дружил с Иваном Тургеневым. В своём биографическом произведении "Мои Воспоминания", он писал- "Находясь, можно сказать, в природной вражде с хронологией, я буду выставлять годы событий только для соблюдения известной последовательности, нимало не отвечая за точность указаний, в которых руководствуюсь более соображением, чем памятью. Так, например, я знаю, что ранее 1840 г., т. е. до издания "Лирического Пантеона", я не мог быть своим человеком у московского профессора словесности С. П. Шевырева.

Во время одной из наших с ним бесед в его гостиной слуга доложил о приезде посетителя, на имя которого я не обратил внимания.

В комнату вошел высокого роста молодой человек, темно-русый, в модной тогда "листовской" прическе и в черном, до верху застегнутом, сюртуке. Так как появление его нисколько меня не интересовало, то в памяти моей не удержалось ни одного слова из их непродолжительной беседы; помню только, что молодой человек о чем-то просил профессора, и самое воспоминание об этой встрече, вероятно, совершенно изгладилось бы у меня из памяти, если бы по его уходе Степан Петрович не сказал: "какой странный этот Тургенев: на днях он явился с своей поэмой "Параша", а сегодня хлопочет о получении кафедры философии при Московском университете". Никогда в позднейшее время мне не случалось спросить Тургенева, помнит ли он эту нашу первую встречу."

Кстати, "Лирический Пантеон" - это первое издание, которое начало печатать 19-ти летнего, подающего большие надежды, молодого писателя и поэта-Афанасия Афанасьевича Фета.

Я тебе ничего не скажу,
И тебя не встревожу ничуть,
И о том, что я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть.

А ведь так всё и было. Поступивши на военную службу, вскоре, молодой писатель оказался в гарнизоне под Херсонской губернией. Там он встретил свою любовь и музу, дочь обедневшего помещика, Марию Лазич.

"Я ждал женщину, которая поймёт меня, и дождался её" - писал Фет своему другу. Дождался, но, к сожалению, расстался, посчитав, что "рай в шалаше", хоть и с милой, но противоречит его жизненным установкам, так как финансовыми трудностями были обременены они-оба. Несмотря на то, что чувства были горячи и взаимны-отношения пришлось прервать по решению Афанасия. Вскоре, с Лазич случился несчастный случай, и она сгорела заживо.

Фет до конца своих дней не оправился от мыслей о Марии, и винил себя в её смерти.

Тем не менее, через какое-то время, жизнь писателя начала налаживаться, он познал финансовое благополучие, и женился на Марии Боткиной, с которой, быть может, не испытал сильных чувств, но жил в согласии и взаимном уважении.

Жене он писал, что фамилию Фет - ненавидит, хоть и печатался всегда под нею. "Если спросить: как называются все страдания, все горести моей жизни, я отвечу: имя им-Фет.". Незадолго до своей смерти, Афанасий, всё же, добился возвращения себе дворянского титула, и родной фамилии, чему был бесконечно рад. Можно ли сказать, что Афанасий был счастливым человеком? Как и все мы, где-то да, а где-то, увы, нет. Но, счастье можно ощутить в течении нескольких мгновений, и этого, может быть, вполне достаточно для того, чтобы жить, любить, и-писать!

* * *

Я пришёл к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,
Весь проснулся, веткой каждой,
Каждой птицей встрепенулся
И весенней полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,
Как вчера, пришёл я снова,
Что душа всё так же счастью
И тебе служить готова;

Рассказать, что отовсюду
На меня весельем веет,
Что не знаю сам, что? буду
Петь — но только песня зреет.

1843




5. Владислава Сычева, студентка Литературного института имени А. М. Горького. Москва

Поэзия А. Фета как канон «чистого» искусства

Эстетическая концепция «Искусство ради искусства» была сформулирована в середине XIX века как реакция на тенденцию к материализму в литературе. Она составила оппозицию натуральной школе Белинского, провозглашавшей критическое отношение к окружающему миру и внимание к общественно-значимой тематике. Пока приверженцы критического реализма боролись против приукрашивания реальности, А. А. Фет, родоначальник и апологет «чистого» искусства, утверждал самоценность художественного творчества и проповедовал независимость искусства от политики, идеологии и других злободневных проблем.

Однако такая позиция вовсе не означала, что его не затрагивали насущные проблемы, даже наоборот: отмена крепостного права, противостояние дворянства и революционной демократии не только меняли уклад жизни людей, но и влияли на тенденции в литературе. Тем не менее, Фет, всю жизнь прослужив среди провинциальных офицеров ради дворянского титула и став наконец помещиком, не отражал в творчестве своей практической деятельности, чтобы не осквернить красоту и гармонию, а выносил все прозаические элементы жизни в публицистику и мемуары.

И. С. Тургенев в одном из писем назвал Фета «жрецом чистого искусства». И действительно, его поэзия определила канон этого литературного направления. Притом она не ограничивается слепому следованию принципам, а отражает суть целой философско-эстетической концепции. Фет жил установкой, что истинное предназначение поэта — «исцеление от муки». Недаром единственное спасение от тоски и уныния поэт, в котором современники отмечали депрессивность и склонность хандрить, находил в искусстве. Аполлон Григорьев писал, что «с способностью творения в нем росло равнодушие. Равнодушие ко всему, кроме способности творить».

В воспоминаниях Фет писал: «Я никогда не мог понять, чтобы искусство интересовалось чем-либо помимо красоты». В творчестве он твёрдо придерживался этого убеждения и с воинствующим эстетизмом отстаивал свою истину. Хотя если в ранние годы разногласия между писателями мало занимали его, то позже высказывания стали категоричней: «произведение, имеющее какую бы то ни было дидактическую тенденцию» он называл «дрянью».

И такая точка зрения имела вес в обществе: даже Тургенев, принадлежавший к литераторам натуральной школы, соглашался с ним в отношении творчества: «Видите ли: мне предоставляет утилитарность, политику, а сам берет бесполезность, пену, искусство, т. е. высочайшее la part du lion, ибо не бесполезное искусство есть дрянь, бесполезность есть именно алмаз его венца!»

Но нужно заметить, что при этом поэзия Фета не бесполезна, а созерцательна. Он был настоящим импрессионистом русской лирики, чувствовавшим и запечатлевавшим красоту природы в её самых жизнерадостных и чистых красках. Сам он называл это качество поэтической зоркостью и ставил на первое место в литературном таланте.

Образность «чистой» поэзии ассоциативна: она отражает художественное сознание, а не работу разума. Человек здесь фигурирует как часть могучего целого, и картины, рисуемые поэтом, строятся на параллелизме природы и душевных колебаний автора. Притом повторяемость центральных образов –– весна, ночь, звёзды, сердце и пр. — не вызывает ощущения однообразности за счёт того, что в каждом стихотворении окаймляется другими деталями, уже знакомые фигуры вписываются в совершенно новый пейзаж. Так, в основное собрание Фета вошло 24 стихотворения о весне, а всего это слово употреблено у него около 100 раз (не считая однокоренных типа «весенний», «вешний»). Однако во всех случаях образ весны обыгран по-разному. Так же и постоянные рифмы «кровь –– любовь –– вновь», «прочь –– ночь», «грёзы –– слёзы –– розы» чередуются с небанальными «скромно ты –– комнаты», «вешний –– черешней».

В связи с заданной установкой круг тем «чистой» поэзии ограничен, и почти всегда они плотно переплетены между собой, так что стихотворения невозможно с уверенностью отнести к какой-либо одной теме. Любование природой, ядро так называемой пейзажной лирики, –– здесь не только внешний смысловой пласт, необходимый либо для обрамления сюжета, но эталон, по которому оцениваются и сопоставляются духовный и материальный миры. За этим слоем чаще всего скрывается эстетико-философская концепция, а иногда и религиозное мировоззрение автора, проповедующего в первую очередь красоту и гармонию. Так детали описания природы сливаются с палитрой чувств поэта, к которым зачастую добавляется третья сторона замысла –– любовная, многократно расширяющая пространство для творчества. Огромный потенциал этой глубоко личной, а потому всегда уникальной темы обостряет эмоциональность поэзии, вводя в неё страдание, сожаление, ностальгию, нежность, словом, весь спектр человеческих переживаний.

Примечателен способ фиксирования этих состояний: уже упомянутая нелогичность отражается и в выборе средств –– заметное преобладание существительных и прилагательных над глаголами, постоянное перечисление, обращения в пустоту:

Сновиденье,
Пробужденье,
Тает мгла.
Как весною
Надо мною
Высь светла.

В стихотворениях Фета эти приёмы отражают пойманное, замершее в движении мгновение. Так создаётся ощущение, что мир поставили «на паузу», которая снимется тотчас же после прочтения стихотворения.

Кстати, музыкальность — ещё одна характерная черта «чистой» поэзии. Смысловая ненагруженность, единое возвышенное настроение и определённые приёмы придают стихотворениям певучесть, благодаря которой многие из них кладут на романсы.





4. Татьяна Бокова, ученица средней школы. Село Студеное, Воронежская область, Аннинский район

Афанасий Афанасьевич Фет

Два мира властвуют от века,
Два равноправных бытия:
Один объемлет человека,
Другой-душа и мысль моя...

Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин)родился 5 декабря 1820 года в селе Новоселки Орловской губернии, в имении своего отца помещика А.Н. Шеншина. А.А. Фет - известный русский поэт. Сын самостоятельного богатого помещика. Детство провел в поместье Орловской губернии. Когда будущему поэту исполнилось 14 лет, церковные власти лишили его права носить отцовскую фамилию. После многолетних хлопот Афанасий Афанасиевич получил право называться Шеншиным, а фамилию Фет оставил как литературное имя. Писать стихотворения Афанасий Фет начал очень рано. В 1837-ом году он закончил обучении в эстонском пансионе и поступил в Московский университет на философский факультет. Все эти годы Фет очень сильно увлекался литературой, много читал и писал. Первый сборник стихов "Лирический пантеон"(1840). С этого момента во многих сборниках, альманахах и журналах стали постоянно печататься его произведения. Три основные темы его творчества - природа, любовь, искусство.

Я пришел к тебе с приветом
Рассказать,что солнце встало..."

Долгие годы поэт старался вернуть себе титул дворянина. Для этого он несколько лет прослужил унтер-офицером, а в 1853-ьем году отправился на службу в полк гвардейцев. Второй сборник стихотворений Фета увидел свет в 1850-ом году, и уже через шесть лет был напечатан и третий. В 1858-ом году Афанасий Фет ушёл в отставку. Титул дворянина ему так и не вернули, и он решает стать помещиков. Для этого он покупает землю и начинает заниматься хозяйством. Появляется цикл стихотворений поэта под названием «Из деревни». Кроме того Фет пишет новеллы, очерки. При этом его поэзия и проза сильно отличаются: в прозе Фет – реалист ,а в поэзии-романтик. Фет известен как переводчик Овидия, Гете и других древних ему поэтов. Многие стихи А. А. Фета положены на музыку. В 1873-м году Фет наконец-то удостаивается дворянского титула. Он занимается благотворительностью. В возрасте 37 лет Афанасий Фет женился на Марии Боткиной, дочери богатого чаеторговца. Его жена была молодой и красивой. Его семейная жизнь была довольно благополучной. Детей у них не было. 21-ого ноября 1892-ого года Афанасий Афанасьевич Фет умирает в Москве.





3. Тадеуш Каппаза, сотрудник инвестиционной компании

От Сержанта до Капитана

Недавно моё внимание привлекла статья известного в Дармштадте журналиста Фрица Депперта "Афанасий А. Фет как представитель немецкой воинской культуры" (23.09.2018, Darmstadter Echo). В ней внимательный читатель найдёт подробный анализ того как на служба гессен-дармштадского юноши (а затем и зрелого мужчины) Афанасия Фета (Foeth) в Российской Кавалерии отразилась в его стихах. Слово "воинская" в названии вышеупомянутой привлекло моё внимание и даже несколько насторожило.

В этом эссе мы не будем обсуждать, кто же был биологическим отцом великого русского поэта - богатый помещик Афанасий Шеншин или оценщик из Дармштадта Иоганн Питер Фет (Darmstiidter Amtsassessor Johann Peter Foeth). Оставим это не интересную нам тему другим. Заметим лишь, что 39 лет из отведённых ему судьбой 71 года (с 14-летнего возраста до своего 53-летия) Афанасий Афанасиевич Шеншин звался Афанасием Фетом, числился не русским, а гессендармштадцем и при этом даже отслужил в качестве иностранца на Российской Службе почти четырнадцать лет в Российской Армии, в Кавалерии. Он начал военную карьеру унтер-офицером (сержантом по-нашему современному табелю о рангах) в 1845 году в Кирасирском Военного Ордена полку. Закончил же её в 1858 году, выйдя в отставку в чине штабс-ротмистра (капитана по-нашему современному табелю о рангах), имея ордена Святой Анны 3-й и 2-й степени.

До этой вышеупомянутой статьи Фриц Депперт (1932 г., Дармштадт) не был известен никакими литературоведческими публикациями. Навскидку можно назвать его детективные книги и краеведческие исследования по воинской геральдике Гессена-Дармштадта. Последний из "коньков" этого немецкого литератора, по-видимому, и привёл его к изучению биографии и творчества Афанасия Фета.

Приведём здесь (как-бы) таблицу из статьи Ф.Деппера, где год и воинское звание кавалериста Фета иллюстрируется соответствующими им стихами.

1845 Унтер-офицер

Целовал бы, да не смею,
Прошептал бы, да робею,
Этим всё гублю...
А давно сказать умею:
"Я люблю! люблю!"

1846 Корнет

Прости, - я помню то мгновенье,
Когда влюбленною душой
Благодарил я провиденье
За встречу первую с тобой.

Как птичка вешнею зарею,
Как ангел отроческих снов,
Ты уносила за собою
Мою безумную любовь.

1852 орден Св. Анны 3-й степени

Приветствую тебя, мой добрый, старый сад,
Цветущих лет цветущее наследство!
С улыбкой горькою я пью твой аромат,
Которым некогда дышало детство.
Густые липы те ж, но заросли слова,
Которые в тени я вырезал искусно,
Хватает за ноги заглохшая трава,

1853 Поручик

Казалось бы, что ж? Отзвучала
Последняя нежная ласка,
По улице пыль пробежала,
Почтовая скрылась коляска...

1857 Штабс-ротмистр

Когда ты спишь, и полог твой кисейный
Раздвинется в лучах,
И сон тебя прозрачный, тиховейный
Уносит на крылах,

А ты, летя в эфир неизмеримый,
Лепечешь: "Я люблю", -
Я - этот сон, - и я рукой незримой
Твой полог шевелю.

Ф.Деппер замечает, что в приведённых им отрывках легко увидеть, как от наивного юноши, впервые столкнувшегося с трудностями военной службы, с её жестокой правдой жизни, Афанасий Фет идёт к умудрённому военным и жизненным опытом офицеру.

При этом поэт-воин не теряет ни крупинки романтизма ни капли веры в светлые чувства. Да! Чуть больше в стихах зрелого кавалериста грустинки, некоторой меланхолии. Но в них осталась и светлая радость и (это утверждает Фриц Деппер, не мне судить) типичные, неотъемлемые для гесседармштадских военных оптимизм, вера в свои силы, бодрый дух, смекалка и доблесть.

Но я согласен с Ф. Деппером в его высокой оценке творчества Афанасия Афанасиевича Фета.




2. Александр Мелихов, прозаик, эссеист. Санкт-Петербург

Хотя бы на мгновение…

В юности Маяковский ввергал меня в экстаз, Пушкин вводил в немое благоговение, а Фет как-то не доходил — какая-то чистенькая дудочка после оркестра. И вдруг однажды средь шумного и затоптанного скверика воссияло:

Но ива, длинными листами
Упав на лоно ясных вод,
Дружней с мучительными снами
И дольше в памяти живет.

Так и пошло — Фет почему-то ненадолго приоткрывался мне только среди обыденности, затрапезной, а иногда и жестокой.

Когда у моей однокурсницы, с которой я много лет дружил, умерла мать и она осталась совершенно одна на всем белом свете, я каждый день пытался разговорить ее по телефону на самые разные темы, на которые мы прежде время от времени с удовольствием болтали, но она отвечала монотонно и односложно и однажды обронила, что ее теперь ничего не интересует и она хочет умереть, только не знает, как это сделать. Это было произнесено настолько скучно и без надрыва, что все утешительные пошлости замерли у меня на губах.

Но тут моими устами заговорил Фет:

Учись у них — у дуба, у березы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слезы,
И треснула, сжимаяся, кора.
Всё злей метель и с каждою минутой
Сердито рвет последние листы,
И за сердце хватает холод лютый;
Они стоят, молчат; молчи и ты!
Но верь весне. Ее промчится гений,
Опять теплом и жизнию дыша.
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.

Я каждый миг ждал, что она меня прервет, но она дослушала до конца, и после этого мы заговорили о каких-то пустяках. А интерес к пустякам и есть первый признак душевного здоровья.

Так почему-то всегда и получалось, что я никогда не мог читать Фета подряд, подолгу, но он слетал ко мне только для того, чтобы приподнять над какой-то обыденностью. Поэтому, когда меня попросили рассказать о Фете старшеклассникам вполне средней школы, я для контраста и начал с малопоэтической обыденности.

С того общеизвестного обстоятельства, что его отец, богатый помещик Афанасий Шеншин, пребывая в Германии «на водах», увел у судейского чиновника Фёта беременную жену, благородно прикрыл грех венцом и воспитал сына как родного. Но когда через четырнадцать лет выяснилось, что лютеранский брак в России законной силы не имеет, будущий поэт был лишен и фамилии, и дворянства, и, чтобы вернуть его, Фету пришлось много лет отдать армейской службе. Еще того хуже, когда его полк стоял в Херсонской губернии, из-за бедности, как собственной, так и его избранницы, он не решился жениться на обаятельной Марии Лазич, вскоре погибшей из-за вспыхнувшего на ней легкого платья. Вот именно из-за оскорбительной жестокости обыденной жизни Фет, скорее всего, и перекрыл ей доступ в мир поэзии: «Питаться поневоле приходится действительностью, но задаваться идеалами тоже значит жить», «пробивать будничный лед, чтобы хотя бы на мгновение вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии».

А под будничным льдом даже его армейские воспоминания наполовину посвящены хозяйственным заботам: «Как ни осмотрителен я был в моих расходах, но и при небольшой поддержке жалованья средства мои сильно истощались. О продовольствии в ресторане не могло быть и речи, и поэтому в продолжение целого месяца я, под предлогом докторского предписания, питался тремя булками и тремя кринками молока в день».

Хозяйственные заботы не оставляли высокого поэта и перед свадьбой, совершенной, возможно, тоже по расчету: «До сих пор не могу понять, каким образом могли уступить такую прелестную квартиру за два франка в день»; «А я, не желая тратить денег на ненужный мне фрак, оделся в полную уланскую форму»; «Невольно припоминаешь разницу между тогдашними и нынешними ценами. Теперь за такой обед надо заплатить не менее трехсот рублей, а тогда я заплатил Филиппу триста франков».

Зато в царство поэзии он не позволял проникнуть никакой житейской дребедени, даже политической, тоже претендующей на роль чего-то высокого: вопросы «о правах гражданства поэзии», «о ее нравственном значении, о современности в данную эпоху и т. п. считаю кошмарами, от которых давно и навсегда отделался», — цель поэзии — красота.

Вопреки своему принципу не задираться без необходимости, Фет как будто нарочно бесил радикалов, открыто провозглашая презрение к их гражданским лозунгам, — и как только его не клеймил «нигилист» Писарев! «Козявка, роющаяся в цветочной пыли»… И как же этот несчастный заблудший юноша сам жалок перед этой высотой и красотой:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.

Почему-то у меня не получается читать Фета подолгу. Зато короткие инъекции сразу дают взлет. Хотя бы на мгновение.

Признаюсь, что именно эти строки про жизнь с томительным дыханьем я включил в роман «Горбатые атланты», чтобы завершить ими дневник погибшего при пожаре старика, — самому мне было до такой печали и красоты не возвыситься.

Надеюсь, Афанасий Афанасьевич из своего дантовского Лимба меня простит.




1. Александр Марков, филолог, профессор РГГУ и ВлГУ. Москва

Бармы Фета

Валерий Брюсов писал в 1923 году, думая о послевоенной разрухе, которую может быть уже начали преодолевать, и колониализме, не думавшем отступать:

Сны вершин в бармах Фета и Тютчева,
В кружевах Гете иль Малларме…
Но их вязь ? план чьей драмы? этюд чего?
Их распев ? ах, лишь в нашем уме!

Вроде бы да, книжное письмо выглядит как вязь, в сравнении с молниями телеграфа, как тщательное оформление текста. Сразу понятно, почему кружева не только Малларме, с его “кружево упраздняется”, но и Гёте — великий германец первым ввел выражение “красная нить”, которая вроде бы выдает содержание многих текстов, но на самом деле сплетает из них кружево. Кружево Малларме показывает, что бытовая тайна страсти, бытовая скрытность — ничто в сравнении с собственными эффектами текста, которые таятся за отдельными буквами, но и Гёте доказал, что наша готовность быстро понять сказанное во многих сюжетах — ничто в сравнении со сказанным в самих сюжетах, на первый взгляд плоских и известных. Но что такое “бармы” Фета?

Про Тютчева понятно: его пейзаж невозможен без бездн и вершин, без снов о безднах на вершинах и о вершинах — в безднах, и потому бармы, круглый ворот с разрывом, хорошо символизирует цикличное проживание сна и провал в него. Но у Фета вершины иные, это не эхо сновидений, но мучительное, хотя казалось бы в пышных словах, возвращение к реальности:

Осыпал лес свои вершины,
Сад обнажил свое чело,
Дохнул сентябрь, и георгины
Дыханьем ночи обожгло.

Но в дуновении мороза
Между погибшими одна,
Лишь ты одна, царица-роза,
Благоуханна и пышна.

Назло жестоким испытаньям
И злобе гаснущего дня
Ты очертаньем и дыханьем
Весною веешь на меня.

Вершины у Фета — часто деревья, корабельные сосны, их пьяных гигантов столпившийся хор, “и чем ближе к вершине лесной”, макушки, в духе немецкого языка, навсегда связавшего точнейшей рифмой Gipfel — горную вершину и Wipfel — верхушку ели, дуба или сосны. В русском языке вершина дискриминирует верхушку, в немецком и у Фета “вершина” леса, маковка дерева и есть настоящая вершина; и осыпавшаяся вершина — это катастрофа, какой была бы облезшая маковка церкви или остывшая земля. Напрасно видеть в прославленном стихотворении Фета “Никогда” продолжение романтических страхов перед новым ледниковым периодом — на самом деле в нем говорится то же, о чем предсмертное стихотворение Вячеслава Иванова, тем же размером, что и фетовские вершины:

Сползая, медленно ль истают
Иль мир оденут ледники,
О том Природу не пытают
Платоновы ученики.

Умрем, — как от земли далеким
Себя почувствуем, когда
Взойдет над глетчером глубоким
Меня позвавшая звезда.

Гул сфер наполнит слух бесплотный…
Из гармонических пучин
Расслышу ль гор язык немотный —
Глухие рокоты лавин?

Иванов говорил о природных катастрофах как слушатель музыки сфер, а на самом деле как слушатель радио, настраивающий прибор на нужную волну, чтобы принять быстрое и единственно верное решение. Так и Фет как хозяйственный садовник проверяет, где еще может остаться роза, и как дальше распланировать посадки во всей точной чуткости. В стихотворении “Никогда” он пел не столько о погибшей природе, сколько о погибшем хозяйстве — нет птиц, нет мошек, птицы не съедят мошек, не совьют гнезда, не возвестят нужные приметы. И дело здесь не столько в личном пристрастии Фета к хозяйству, сколько в опыте чтения, не менее важном, чем тайны Малларме и философия Гёте — если неправильно читаешь птичий щебет или роение мошек, то тогда и смыслы твоего существования, заброшенного во вселенную, просто не выйдут перед всеми, не зазвучат, не станут осмысленной музыкой.

Только если Иванов мог доверять своей учености, создавая незадолго до кончины комментарий на Псалмы и и послания Павла, то Фет всякий раз, в каждом своем стихотворении, начинал сначала, вдумываясь в бытовые и при этом воспетые прежней лирикой, античной или персидской, ситуации. Поздняя или зимняя роза, конечно, напомнит Rosa moretur, оду Горация, которую Фет перевел так:

Персидской роскоши я, мальчик, не терплю,
Плетеного венка завязок не люблю.
Когда приблизиться грозят зимы морозы,
Ты не ищи нигде мне запоздалой розы.

Побеги нежные свивая, мирт простой
Ни с чем не смешивай заботливой рукой;
Не нужно ни тебе красивее наряда,
Ни мне за чашею под сенью винограда.

Сам поэт реконструировал сцену в примечаниях примерно так: слуга со страхом говорит хозяину, что поздней осенью нигде не может найти роз, а великодушный поэт отвечает, что лучше уже украсить себя скромным миртом, а не составными венками.

Трудно сказать, боится ли слуга, или просто суетится, когда лирик хочет уже расслабиться под тенистой лозой. Для Фета важно не желание Горация-лирика, а его речь — что он должен и успокоить слугу, и наставить на путь истинный, и объяснить, что не в роскоши дело, а в гармонии с природой. Начать сначала — и значит правильно создать эмоциональное стихотворение, выверившее все эти “и”. Для Иванова, как и для Горация царственное достоинство — приподнятость над землей, всегда умение хотя бы мысленно оторваться от текущих ситуаций, не пытать природу, обойтись без роскоши впечатлений ради точного чувства.

Слуга Горация царствен сразу, как только перестал искать розу, но слуга фетовского Горация царствен потому, что хозяин научил его как заботливой рукой вить венки, вести хозяйство, и обретать чувственность после катастрофы, по ту сторону любого выживания. Георгины Фета, цветок, названный в честь короля Георга, сожгло морозами. Так монархическая роскошь отступает перед злобой гаснущего дня, и только роза, уход за которой столь же масштабен, как опыт горациева досуга, будет цвести и принесет весну. Высаженные в красную линию георгины погибли, и кружева снега тоже растают, а роза оказалась выше всех зол.

Как на закате, когда солнце опускается ниже всего, освещенная солнцем природа оказывается выше всего, выше вершин, верхушки выше вершин, Фет думал много:

Заря прощается с землею,
Ложится пар на дне долин,
Смотрю на лес, покрытый мглою,
И на огни его вершин.

Как незаметно потухают
Лучи и гаснут под конец!
С какою негой в них купают
Деревья пышный свой венец!

И все таинственней, безмерней
Их тень растет, растет, как сон;
Как тонко по заре вечерней
Их легкий очерк вознесен!

Как будто, чуя жизнь двойную
И ей овеяны вдвойне, —
И землю чувствуют родную,
И в небо просятся оне.

Вершины (оне) просятся в небо, образуя пышный венец, возносясь легким очерком выше любых высот, хотя вроде бы просто тень бежит по земле. Нега, о которой думал Гораций как слиянии с природой, обретена отныне самой природой. Поэтому Фету и нужно было, чтобы слуга Горация был царственным в простом венке, и при этом страшился говорить, что не может найти розу — ведь кто может сказать, что знает все тайны природы, а не страшится их?

Гораций мог не страшиться этих тайн как философ, а Фет — только как разделяющий с лесом и вершинами волю солнца, катастрофу наступления темноты. Тогда закатный лес несет и царственность, и вершины, и бармы, и продолжение царствования поэзии.


 
Яндекс.Метрика