Все эссе на Конкурс к 150-летию Ивана Бунина


22 сентября 2020
 
На этой странице размещаются эссе, принятые на Конкурс к 150-летию Ивана Бунина

22 октября 2020 года исполняется 150 лет со дня рождения Ивана Бунина. Редакция «Нового мира» проводит конкурс эссе, посвященный этому юбилею. Работы должны быть посвящены биографии или творчеству Ивана Бунина. Произведения победителей будут опубликованы в «Новом мире» в декабрьском номере 2020 года.

С условиями Конкурса можно ознакомиться здесь.



55. Дмитрий Козлов. Смоленск

Тень в вишневом саду (заметки об Иване Бунине «сиротах» и плоти)

В 1976 году Леонид Ржевский опубликовал роман «Две строчки времени» - история любви, где в линии повествования о прошлом и настоящем вплетены ветви «Темных аллей» Ивана Бунина. Сам Ржевский был ди-пи второй волны и показал поразительную живучесть для нацистских концлагерей. Подорванное в плену здоровье не помешало академической карьере в послевоенной Европе, фрагмент своего дебютного романа «Между двух звезд» был отправлен Бунину, который в ответ прислал сдержанную похвалу, как и положено мэтру. Иногда пишут, что писатели «приятельствовали», но развернутых свидетельств об их дружбе не осталось. Ржевский родился в 1903 году, а потому даже эхо последнего ренессанса дошло до него в искаженном революцией виде. Все тридцатые он носил камень за пазухой против большевиков и ненавистному ему тоталитаризма - трепет перед классической культурой, заключенной в недавнем прошлом России. Проза Бунина была для Ржевского идеальным средством для налаживания пресловутой связи времен.

С первых страниц роман «Две строчки времени» Ржевский берет чрезвычайно серьезный тон. По сюжету писатель, живущий в Америке в начале 70х, влюбляется в дочь таких же русских эмигрантов как и он. Ей 19 лет, ему – «почти в три раза больше». Ия Шор «гениальный ребенок», неожиданно для всех оставившая академические штудии и погрузившаяся в контркультуру хиппи со свободной любовью и прочими идеалами «волосатиков». Ия надменна и насмешлива, вполне плотские притязания писателя с их архаичной культурностью ее не интересуют. Но издательство заказывает ей перевести что-нибудь из эротической русской прозы. В телефонном разговоре писатель убеждает, что совершеннее всего эта тема воплощена в «Темных аллеях» Бунина. Реакцию героини на бунинские рассказы Ржевский описывает так: «Вот и глаза Ии рядом, я видел, уже широко раскрыты. Она складывает губы дудочкой и свистит, что должно, видимо, означать изумление». Подобно герою «Мыса страха» Мартина Скорсезе, который соблазняя девушку-подростка подбрасывает ей «Сексус» Генри Миллера, русскому писателю- эмигранту судьба дарует возможность близости через работу над переводом «Темных аллей».

Ия читает и мемуары писателя о сталинской России, где возлюбленную тоже звали Ия. Беды начались в тот момент, когда желая узнать есть ли в балетной постановке ее имя писатель отрывает часть плаката с изображением Сталина. И заметил это случайно прохожий чекист. Не вдаваясь в подробности, советская Ия сгинула в ГУЛАГе, американская - в притонах Сан-Франциско для интеллектуальных наркоманов. В какой-то момент вся история трагической любви расползается в неясные ощущения: «Неужели, это конец». Ржевскому словно не хватило мышечной тяги, чтобы бунинская телесность пронизывала «Две строчки времени». Вместо этого повествование дает нам ощущение культурности на фоне бесконечной ностальгии и прочих смертельных болезней изгнанников.

***

При чтении Бунина мне часто приходила на ум Афродита Пандемос, но в своем теневом изводе азиатской богини, жадной до плоти, которую часто изображают оседлавшей барана. Она подобно злому духу приводит в движение несущие конструкции сюжетов и обрекает героев рассказов Бунина на жажду обладания плотью другого, которая возвращает ощущение жизни. Теряющие себя и неспособные философствовать или даже здрава рассуждать герои Бунина лишены внутреннего содержания. В момент их настигает непроизносимая истина, которую не могли выписать «бунинские сироты» вроде Ржевского или Леонида Зурова, потерявшего рассудок в год смерти Бунина. Истина непроизносимая до приделов молчания - смерти, когда офицер, лежа на кровати в отеле, находит последнюю гармонию в симметрии приставленных к голове пистолетов. Это одно из самых загадочных посланий - рассказ «Кавказ», который не хочется прочитывать как набор культурно-исторических символов, да и как банальную историю о сбежавшей с любовником жене тоже.

***

Тело у Бунина — это источник гнозиса. Обладание – это и синоним обретения, а соприкосновение с этой экзистенцией губительно для личности, но страсть, зашедшая в тупик, становится источником не меньшего внутреннего разрушения. Время и место действия превращаются в условность, что создает у читателя обманчивую ностальгию. Однажды мне довелось подслушать разговор о том, как некая дама будучи школьницей попала на «Вишневый сад» Чехова в постановке Эфроса. Она говорила, что Высоцкого словно «распирало» в роли Лопахина, но все казалось о «мертвых в мертвом времени». И можно сказать, что чужая интуиция неожиданно приблизила к пониманию Бунина. Он вводит нас в особый топос чеховского вишневого сада и говорит нам о гибели не только места, но и времени. Припоминание смерти, которое вызывает ностальгию по несуществующему контексту. Герои прозы Бунина существуют в вечном 25 часу и обладают очень ограниченными средствами плоти против неминуемого конца.

Можно представить, что нечто подобное почувствовал Дэвид Герберт Лоуренс, работая с Самуилом Кателянским над переводом рассказов Бунина. «Господин из Сан-Франциско и другие истории» вышла в 1922, в один год с «Бесплодной землей» Томаса Элиота. Оба этих произведения говорили отчасти о похоти машинной капиталистической цивилизации, враждебной как красоте, так и гнозису плоти, который постоянно подменяется искусственными отношениями людей.

***

В канун школьных выпускных экзаменов меня изводил рассказ Владимира Набокова «Ultima Tule» - мерцание смыслов между безднами, мерные перешагивания в бурлении аллитераций и тревога, что все повествование — это заведомый шах и мат читателю. Ивана Бунина, напротив удивил. В 30е после вручения Нобелевской премии многим казалось, что это момент, когда русская эмиграция должна объединиться, но Бунину это было не нужно. От этого замысла остался только тезис, что все происходящее - послание, а не изгнание. В таком контексте сборник «Темные аллеи» казался вызовом, отважиться на который может только титан, откровенность до пределов натурализма может смутить и сегодняшнего читателя. Это были не картинки с выставки о России прошлого – это демонстрация силы и физического совершенства письма. И сам Бунин тоже мыслил себя атлетом: нарциссизм и напряжение мышц, телесность, возможная только у людей, которые отчетливо для себя сформулировали чувство смерти. Бунина не интересовали наследники ни в каких смыслах. Парадоксально, как этот изгнанный эрос воплотился в прозе Эдуарда Лимонова с его самолюбованием и сентиментальностью, с отрицательным героем, рефлексирующим мышцами и бравирующим своим презрением к жизни, как человека обрученного со смертью. Но и проклятие превращения в сладострастных старцев оба писателя тоже хорошо понимали. В их прозе присутствует тот «атлетизм» и «здоровье», о котором Жиль Делез говорил, как о необходимых вещах для автора. Проза Ивана Бунина требует определенного воспитания чувств, чтобы при чтении разглядеть прозрачную тень реальнейшего мира.






54. Игорь Федоровский, поэт, писатель. Омск

Человек, не купивший собаку

Он уже был старым для своих молодых, запутавшихся в «измах» сверстников и пережил их всех, словно его лёгкое дыхание становилось с каждым годом всё легче. Но называть это эссе «Лёгкое дыхание» Бунина мне показалось банальным, даже за мою недолгую историю читателя и почитателя литературной критики накопилось несколько десятков статей с подобными названиями.

Он так и не купил собаку в своём отечестве, оставшись для нас далёким, загадочным нобелевским стариком. Начинаясь для нас с детских лет, со «сладостного бора» и «сосны корявой» мы постигаем его «Листопад», чтобы устало проникнуться «Господином из «Сан-Франциско» и уйти в «Тёмные аллеи», ощущая в груди «зной и сухость солнечного света».

Он остался без гражданства, покинув Советское государство, и так и не нашёл для себя новой страны, в которой жилось бы тепло, душевно. Он сам, словно богатый 58-летний Господин из Сан-Франциско, отправившийся в Старый Свет за развлечениями, только по возвращении обнаруживший, что его провинциальной Руси-деревни больше нет. Это не его, это Русь не знают, куда деть, пассажиры корабля, хотя ещё недавно прославляли её и восторгались.

Он, по сути, передал свою жизнь, душу, свет Алексею Арсеневу, оставшись желчным и мрачным странником тёмных аллей. Не осветила судьбу даже нобелевская премия, споры вокруг присуждения которой не утихают и по сей день. Был ли Бунин просто удобной фигурой, чтобы принизить молодое советское государство? Так ли нужна была премия мечтавшему о доме писателю?

Канарейку из-за моря
Привезли, и вот она
Золотая стала с горя,
Тесной клеткой пленена.

Одиночество Бунина, даже очерченное клеткой нобелевской премии, тягостно, на Русь он смотрит как на чёрную, провинциальную, деревенскую мать: и отказаться от неё не может, и принять не в силах.

Глядит с улыбкой состраданья
На ту, кто сотни верст брела
И для него, ко дню свиданья,
Последний грошик берегла.

Страна – старуха мать действительно, сберегла для читателей крупицы таланта: в советских библиотеках некоторые произведения Бунина, в частности стихотворения и прозу, которую можно было бы приписать к «антибуржуазной» можно было встретить. Он был ещё жив за границей, но на родине его уже припоминали в прошедшем времени, как ушедшую навсегда модернистсткую эпоху, к которой самого Бунина нельзя отнести. Он традиционен, но в хорошем, не обветшалом и замшелом его смысле, не серебряный, но золотой век русской литературы осыпается в его «Листопаде», собака лает в ожидании хозяина, но…

Настанет день - исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.







53. Сергей Дмитренко, историк русской литературы и культуры, прозаик. Москва

Смарагд cмарагд

…не облака плывут — луна плывёт…

Бунин «Смарагд»

Лет двадцать тому назад у меня как-то непроизвольно завязались романтические отношения в некоем тогда могучем издательстве, и однажды мне предложили подготовить однотомник избранных произведений Ивана Алексеевича Бунина.

Не к юбилею, просто потому, что «Бунина на книжном рынке всегда мало». Это напутственно сказала мне тамошняя расцвета молодости дама-редактор, между прочим, того открытого Буниным не типа, а свойства, которое назову — свойство единственной женщины. Она появлялась — и все другие женщины, дамы, барышни исчезали. Оставаясь при том, как были, на своих местах.

Книгу я сделал. Объём дали неплохой, и туда вместились подборки бунинских стихотворений и рассказов, а также «Под серпом и молотом», «Окаянные дни», «Тёмные аллеи».

Том получился внешне изысканно нарядным, с предисловием, и в первый же заезд к тогда здравствовавшим родителям я им этого Бунина подарил.

Хотя какие-то другие издания Бунина, ещё советские, случайно купленные, у них были. Но и до их появления папа мне, школьнику, тогда пригнетённого Бунина открыл. Подсунул по какому-то своему отцовскому разумению «Лёгкое дыхание», перепечатанное приложением к «Психологии искусства» Выготского, и даже откуда-то переписал для меня несколько бунинских стихотворений, в том числе «Седое небо…», «Цирцею» и «Сирокко», которые я сразу запомнил наизусть и ныне, естественно, в свою подборку включил. И так благодарно отдаривался за это раннее в моей жизни открытие Бунина.

«Буду читать, — сказал папа, — а пока поговорим». Он во время моих редких появлений любил долгие разговоры ни о чём, то есть всегда об искусстве и литературе (стихотворение в прозе «Книга» я в «свой» том тоже ввёл).

Шло время. Мгновенно, от сердечного приступа умерла мама, и фронтовик-папа, с одним своим лёгким, располосованный операциями, четырьмя годами её старше, затосковал. Он всегда читал много и теперь в чтении пытался найти… преодоление времени, что ли. Однажды сказал мне: «Я не читаю, а перечитываю».

В одну из последних наших встреч вдруг достал из шкафа подготовленный мною том Бунина.

Положил его передо мной и спросил:

— Ты читал?

В ответ на этот странный вопрос я молча развёл руками.

— Это же чёрт-те что! — заговорил папа, схватив книгу и начав листать её. — Ты на даты, на даты посмотри! «Кума»… Подписано: 25 сентября 1943 года. В этот день погибших при освобождении нашей родной Полтавы хоронили, а он, видишь ли, «прокрался из её спальни по тёмному, тихому дому…» А это?! Назвал «Начало». На-ча-ло. Чего начало? Потерял невинность в двенадцать лет и вспоминает об этом двадцать третьего октября сорок третьего года. Крепкая память! А наши парни в это время в Днепре тонули…

— Там не совсем об этом, — решился возразить я, одновременно показывая ему, что всё читал и, что называется, могу сказать.

— Об этом — тоже! — Отец не уступал, треща, летели страницы. — «Смарагд», «Камарг»… Куда ни посмотри! «Ворон», «Железная Шерсть»… А вот Владикавказ твой родной! Ираклий… барышня Клара… «…голые пятки, похожие на белую репу…»

— А что, плохо написано?! — успел вставить я, пока папа ожесточённо перелистывал книгу. — Бунин, согласись, наконец лишил русскую прозу эротической невинности, показал, что это и на русском языке можно без пошлости и хамства… Как и в вашем изобразительном так сказать искусстве…

— Да читал я предисловие твоё… Читал!.. И чем кончилось?! — Я думал, папа скажет об убийстве Ираклием этой Клары, а он вновь про дату. — Семнадцатым апреля сорок четвёртого года подписано. Чего это он Владикавказ вспомнил?! Не из-за того ли, что узнал о сталинской депортации ингушей оттуда?! И вот — родились ассоциации… Молчишь!

Я, честно говоря, молчал от изумления.

— И на это посмотри! Про художника-а-а. А я на фронт с последнего семестра художественного училища ушёл… «Он, натягивая верёвки и поддавая взмах доски, делал страшные глаза… — Голос у отца, ослабший, с дребезжанием, стал крепче, возвращая себе энергию, которая всё же где-то внутри хранилась, как у всякого профессионального преподавателя, — но понять бы, отчего теперь ожила: от негодования или чего-то ещё. — …она, раскрасневшись, смотрела пристально, бессмысленно и радостно».

Он бросил на стол книгу.

Бессмысленно и радостно. «Качели» называется. Написано десятого апреля сорок пятого года. Полный смарагд. А знаешь, что твой отец в Германии десятого апреля сорок пятого года делал?!

И вдруг мне стало легко. Я тоже увидел все даты, все числа.

— Наверное, знаю. А Бунин сидел в оккупированной гитлеровцами Франции, в Грассе своём. Эти пятки из рассказа тебе запали, а в дневнике он, как помню, пишет о тошнотворных супах из белой репы… Брюкву, картошку мёрзлую ели — и сами мёрзли.

Папа то ли фыркнул, то ли вздохнул безысходно.

— У него дневники есть?! — спросил хрипло.

— Есть. Полиция вваливалась… Старик, ему уже хорошо за семьдесят было… И Вере Николаевне за шестьдесят… И ты теперь, даже только по возрасту своему, можешь представить, каково это старикам, да ещё под фашистами… Но чем могли. Людей от гестапо спасали, между прочим. Это не в дневнике записано, сами люди говорили. Как дедушка и бабушка, тоже в оккупации, нашего лётчика сбитого полгода у себя прятали…

Есть и такое в нашей семейной хронике, вовремя вспомнилось.

Теперь молчал папа.

— Ему даже с нашими военнопленными удавалось встречаться, которых немцы в Грасс на лесоповал привезли…

— Ну, это он сочиняет! — встрепенулся папа.

— Что там пленных не было?! Ничего не сочиняет, не один об этом писал. Это он в рассказах сочиняет, сам признавался.

Папа то открывал, то закрывал лежащую на столе книгу. Я чувствовал, что он не жалеет о затеянном разговоре, но ждёт чего-то.

— У меня, между прочим, и примечания для книжки были подготовлены, но не влезли всё же. Я там слова Веры Николаевны приводил. Он-то за «Тёмные аллеи» и взялся потому, что война, кровь, люди живьём сгорают… Писал, и это помогало переносить непереносимое…

— А я? Мы?

— Вы — воевали. И ещё, ведь это ты мне говорил, на фронте даже не «Василия Тёркина» твоего любимого Твардовского читали, а симоновский сборник «С тобой и без тебя». Как вы переписывали его, как наизусть запоминали… А много ли там про войну? Любовь, любовь, любовь… Ты же не даты читай, а произведения!

— Нетушки! Даты это он правильно поставил. Для истории.

— А прочее, конечно, литература?! — заносчиво проговорил я.

Он молча посмотрел на меня («глаза у тебя — папины», вспомнил я далёкие слова одной его студентки, за которой однажды приударил).

Совсем не старческим рывком встал с кресла.

И спрятал книгу в свой старый шкаф, только стекло в дверке тренькнуло.






52. Андрей Порошин, преподаватель. Санкт-Петербург

В зеркалах

Для моего поколения читателей творчество И.Бунина – это вживание-сопереживание-вчувствование (во все краски, звуки и запахи) в первую очередь. Во вторую - источник удивительных картин дореволюционной России: тут природа и характеры, сельский уклад и городской быт, образование и культура, счастье и трагедии, любовь и ненависть.

Сказать, что Бунин певец России – значит повторить очевидное. Хотя есть и «Господин из Сан-Франциско», рассказ глобальный по смыслу и по месту действия. Но он ближе к притче, причем к притче пророческой. Многое навеяно путешествиями. Произведения, написанные, условно говоря, на «южном» и «восточном» материале, выглядят как Мавританский зал в Юсуповском дворце: роскошно, ярко и инородно.

Все это богатство собрания сочинений классика, особенно первых его томов, увлекает и покоряет. Не сразу открывается другое: та тяга к самопознанию, которая становится (и, осмелюсь утверждать, уже в 1900-е годы) одним из главных интересов Бунина.

Рассказ «У истока дней» (1906) - концептуальный в этом отношении, история и осмысление базового воспоминания [1]. Ребенок в счастливый августовский день видит зеркало – и в этот момент начинает осознавать себя, осознавать тайну бытия: «… первое сновидение у истока дней моих… Ранее нет ничего: пустота, несуществование.». Именно зеркало, отражая комнату и внешность героя («…увидал самого себя – и в первый раз в жизни был изумлен и очарован»), дает толчок к длительному, на десятилетия, осмыслению тайн жизни и смерти. Герой рассказа задается вопросом: где я был до и где буду после этого дня? И не может смириться с ответом разума: «Нигде!»..

Охват времени в рассказе - благодаря фрагментарной форме – масштабен, это даже не десятилетия. Сознание пытается постичь сам ход времени, все изменения, проникнуть в некое запредельное прошлое – и не может. Зеркало здесь как магический центр: оно словно чувствует и выражает атмосферу дома, чувства его обитателей; но как, герою рассказа постичь не удается: рассматривая и расковыривая зеркало, он убеждается, что это покрытое ртутью стекло. И прозаическое объяснение «устройства» бытового предмета никак не может ужиться с ощущением неизмеримой тайны, охватывающей жизнь и смерть, и даже много жизней… Странная пульсация: познание себя и жизни в самом обобщенном смысле кажется то возможным, то невозможным.

Что одушевляет бытие человека – тайна или только ее ощущение? Неужели «от попыток… познать жизнь останется один след: царапина на стекле, намазанном ртутью»?

Книга Бунина «Освобождение Толстого» (в большей степени, чем «О Чехове»), по моим скромным читательским догадкам, связана с самопознанием и в подтексте – страшно вымолвить в наше время! - с идеей самовоспитания: через размышления о творчестве, пересказ воспоминаний современников передаётся и образ классика, а в подтексте и требования пишущего к себе – все более строгие к концу произведения. Перед нами не мемуары, не литературоведение, не глава истории философии – но, по аналогии с древнерусским жанром, некое «слово», и пафос его – в обращении к себе и к читателю. Толстой предстает примером. Не как идеолог «толстовства», а как личность. Читаешь страницу за страницей - пересказа свидетельств современников, цитат, мнений – и понимаешь вектор мысли автора, а она, стержневая мысль, не только в восхищении Толстым, но и в понимании, что жить нужно иначе: не мелко и не мелочно, а масштабно. Сам факт, что Толстой был, заставляет осмыслять все вокруг по-другому, а себя прежде всего. И самоанализ здесь путь к действию. Несомненно, Бунин, работая над книгой, высматривал в огромном материале, как в зеркале, созвучное себе. Чувствовал себя Львом Николаевичем. Верил, что груз другого времени и другой судьбы ему, Ивану Алексеевичу, по плечу.

Бунин описывает Толстого как тайну, которую надо разгадать. Рассматривая портреты великого писателя, пытается выстроить канву его внутренних изменений вплоть до ухода из Ясной Поляны. Через огромный материал очертить внятные контуры. Но это гора, которую не обойти. Произведения, захватившие всю читательскую Россию, исключительны. Исключителен и их автор: «Толстой был как природа, был неизменно «серьезен» и безмерно «правдив»; «простота и царственность», «вулканическая душа». Звучат сравнения с Буддой и Гёте… Вряд ли Бунин оценивал себя в таких параметрах. А вот толстовская крепость и телесная мощь, любовь к жизни и к правде жизни, здоровье и сила во всем, – об этих качествах он пишет с особым удовольствием. Автор неоднократно дает понять: храбрость на войне, любовь к лошадям и к охоте, наслаждение жизнью и радость от вина – все это не мешает прозрениям духа, высоте ума и неустанному творчеству. Отвергая стремление к аскетизму, самодеятельное мудрование, копание в себе, уныние и путаницу, критику разных сторон жизни дореволюционной России, Бунин не заостряет внимания на этих, вызывавших и вызывающих споры, чертах того громадного явления, которое обозначается для всех нас словом «Толстой».

И это не случайно. Книга вышла в 1937 году, суммировав более чем полувековые размышления известного всей Европе автора о великом классике. Чувствовались новые порывы времени, неведомые и страшные мировые бури. Не непротивление злу, не критика официальной религиозности, а воля к творчеству, стремление к добру и сила духа требовались теперь. «Освобождение Толстого» и зовет к этому сегодняшних читателей.

Самопознание побуждает к самодвижению. Иначе зачем оно?

Примечание

[1] То, что этот небольшой рассказ, непохожий на другие произведения того периода, заключает в себе сущностно важный для писателя материал, косвенно подтверждается тем фактом, что «Жизнь Арсеньева» долго имела подзаголовок «Истоки дней».






51. Екатерина Турецкая, менеджер проекта в интернет-магазине. Москва

На море

По средам я выходная: удалось договориться так; это стоило мне пятой части оклада, но оказалось верным решением - выдержать подряд пять дней в офисе не получилось бы. Сегодня как раз среда, и, позавтракав, я снова легла в кровать. Лента фейсбука принесла новость о том, что можно поучаствовать в конкурсе коротких эссе к юбилею Бунина; я загорелась, но, прочитав условия, мне стало скучно. Почему нужно опять писать что-то по мотивам и на оценку, бравируя тем, что в курсе общеизвестных фактов чужой биографии. Где шорохи, звуки, темные аллеи, наконец. Можно, конечно, не участвовать в этой канители, но хочется предъявиться.

Я не знаток "жизни и творчества" Бунина, но мне нравились его рассказы; надо бы, наверное, перечитать "Господин из Сан-Франциско", "Визитные карточки", "100 рупий", а вот про темные аллеи довольно неплохо помню еще. "Все проходит, да не все забывается", - кажется, так там было. Ещё из творчества, фильм Алексея Учителя про Ивана Алексеевича тоже весьма хорош; он о нем и о его близком круге: жена, Галя, Марго, Миронов в роли Лени и вилла в Грассе. Вилла - полноправный герой фильма, без нее бы ничего не получилось. В фильме особенно хороши две сцены: как они все вместе идут купаться и Вера чуть не утонула; и та, где Миронов с Тюниной сидят за столом и он просит ее быть с ней, а она, символически убегая от разрешения ситуации даже не треугольника, а пятиугольника, начинает спускаться по лестнице на нижний этаж и говорит, что все это напоминает ей итальянскую оперу: все влюблены в друг друга по цепочке, но не взаимно.

В моей жизни сейчас тоже периодически происходят мини-оперы - я зарегистрировалась в Тиндере, и теперь мне даже не нужно наряжаться для этого в театр, оперу дают на дому. Незнакомые мущщины предъявляют на меня права после двух дней знакомства, задавая неуместно- глупый вопрос, общаюсь ли я с кем-то ещё кроме них. "Конечно, котик, я только твоя", - хотелось бы мне ответить, чтобы не слушать предстоящую оперу, но я в последнее время учусь не врать в важных вещах, поэтому после укола сывороткой правды я читаю очередное либретто, потом выбрасываю программку и иду пить шампанское в буфет одна. Там я пережидаю время до антракта с надеждой, что кто-то настоящего мужского пола пришел в театр один и с теми же мыслями, что я. Пока не везёт.

Повременим с оперой, это слишком дорогое удовольствие, телевизор пока бесплатный, и днём мне иногда хочется посмотреть про жизнь других и отвлечься от своей: дневные ток-шоу представляют такую возможность. Включаю первую кнопку бывшего "рубина», теперь он диагональю в метр, но из него идёт тот же ужас, как тогда, когда по нему надо было стучать рукой, чтобы остановить рябь: где сострадание к тем, кто слабее, где желание помочь тем, кто в этом нуждается. Тут, как в Трое, слабых, пока ещё символически, но уже сбрасывают со скалы.

Я затянула с этим эссе, отложила на потом и сейчас ничего не выходит, выигрыш все несбыточнее.

Сегодня уже пятница, через неделю от среды, которая в начале; и я уже не Москве, а в Питере, приехала на долгие выходные. Лежу, смотрю тв, пишу все это и вдруг начала сомневаться, кто написал "Окаянные дни", Бунин или кто-то другой; загуглила, в числе первых вышел сериал Семена Слепакова под тем же названием, ссылка на оригинал шла ниже - спустя век Иван Алексеевич пережил ребрендинг или рестайлинг. Современную версию "Окаянных дней" уже показали, наверное, по ТНТ; родина, как оказывается, умеет предавать бесчисленное количество раз.

Я не выиграю в конкурсе; я мало знаю о Бунине, плюс тут подсознание выдало странную нарезку личных впечатлений и получился текст - так, поверхностно, на уровне школьной программы. Хочется кричать: "я больше, глубже, интереснее", но мой внутренний Бунин никому не интересен, потому что у меня не получилось показать и озвучить его в полной мере в этой брошюрке. Впрочем, задачу стать классиком русской литературы за одно эссе я не ставила, так что все сбылось, как и ожидалось. Больше всего сейчас мне бы хотелось оказаться в Грассе, на той вилле, чтобы знать, что где-то совсем рядом море; и хорошо бы, чтобы накатила очередная волна карантина и можно было бы остаться там навсегда, без возможности вернуться, как было и у него, потому что возвращаться всё также некуда - слишком много трэш-шоу на госканалах.





50. Ольга Акакиева, филолог, артистка Театра-студии «Слово», член Бунинского общества России. Москва

Бунин и Bunin в Москве

(о памяти и о топонимике)

150 лет Ивану Алексеевичу Бунину, 22 октября 2020 г.

Две Пушкинские премии и звание Почётного академика в России. Нобелевская премия по литературе — первому из русских писателей. Парижская пресса писала: «король от литературы уверенно и равноправно жал руку венчанному монарху».

И ...бездомность. Не было своего «жилья» — ни в Москве, куда приехал впервые в 1895 г. и где расцветал его писательский талант; ни во Франции, где жил с 1920 г., писал главные свои произведения, где умер. «Негоже русскому писателю быть домовладельцем»,— помнили современники его слова. Борис Зайцев в книге «Москва» сказал: «Оседлости не любил Бунин — нынче здесь, завтра уже в Петербурге, а то в Крыму...»

В Москве и сегодня у Бунина нет дома, музея. А ведь писал всю жизнь — о русском человеке, о русской природе. О Москве — чаще других городов. Такой литературный памятник Москве начала ХХ века.

«Старая, огромная, людная. Так встретила меня Москва когда-то впервые и осталась в моей памяти сложной, пёстрой, громадной картиной — как нечто похожее на сновидение» («Окаянные дни»).

Первый московский адрес Бунина — меблированные комнаты Боргеста у Никитских ворот. Дом не сохранился, как и многие московские обиталища Бунина. Как дом А.Фальц-Фейна—Тверская, 9. Как дом 32 в Староконюшенном переулке — здесь жил брат Бунина Юлий, у него Иван Алексеевич часто бывал. Перестроен дом 4 на Арбате — тут, где жил сам, поселил он героя рассказа «Муза» («В памяти осталось: непрестанно валит за окнами снег, глухо гремят, звонят по Арбату конки, вечером кисло воняет пивом и газом в тускло освещённом ресторане...»).

Читаем у Зайцева: «Иван Алексеевич жил тогда по гостиницам: в номерах «Столица» на Арбате (рядом с «Прагой»), позже в «Лоскутной» и «Большом Московском». (Начало рассказа «Генрих»: «В сказочный морозный вечер с сиреневым инеем в садах лихач Касаткин мчал Глебова на высоких, узких санках вниз по Тверской в Лоскутную гостиницу»). Дом этот — № 5 по Тверской улице — снесён в конце 1930-х. Нет и дома, где был Большой Московский трактир (там начинается повествование в рассказе «Ида»). Там Бунин ужинал с Шаляпиным, там познакомился с Чеховым. Там читал Н.Телешову и другим литераторам «Деревню». («Прочёл всю первую часть, — пишет В.Н. Муромцева. — Читал он хорошо, изображая людей в лицах. Впечатление было большое, сильное»).

«Живы» особняки арбатские: Староконюшенный, 4 (меблированные комнаты А. Гунста, где жил Бунин в 1903 и 1906 гг.), Гагаринский, 15/7 — место «лопатинских сред»...

Здесь, в старых переулках за Арбатом,
Совсем особый город...
и так похоже на Москву,
Старинную, далёкую.
/…/
Теплятся, как свечи,
Кресты на древней церковке. Сквозь ветви
В глубоком небе ласково сияют,
Как золотые кованые шлемы.
Головки мелких куполов...
(«В Москве»)

«Живя в Москве, — пишет Зайцев, — бывал у нас, по разным Остоженкам, Спиридоновкам. Богословским и Благовещенским...» «В доме Армянских, кораблём возвышавшемся на углу Спиридоновки и Гранатного, /.../ встретил он у нас тихую барышню с леонардовским глазами /.../ вряд ли мог кто-либо тогда подумать, что недалеко время, когда обратится Вера Николаевна Муромцева в Веру Николаевну Бунину».

Мест, связанных с именем Бунина, в Москве немало.

Немного — мемориально отмеченных. В Трубниковском переулке, на доме 4 (доходный дом И. Баскакова, архитектор О. Пиотрович) — мемориальная доска: «В этом доме в 1906 году жил писатель Иван Бунин» и строки из стихотворения «В Москве».

Неподалёку, на Поварской, - дом 26 (тоже построен Пиотровичем для Баскакова!). На 1 этаже, в кв.№ 2 жили Муромцевы, родители жены Бунина. Бунины пережили здесь самые тревожные дни революции, с октября 1917 г. 21 мая 1918 г. уехали отсюда в Одессу, оттуда — в Константинополь, а затем в Париж. Здесь писался дневник, ставший книгой «Окаянные дни»: «Великолепные дома вокруг нас (на Поварской) реквизируются один за одним. Из них вывозят и вывозят куда-то мебель, ковры, картины, цветы, растения — ныне весь день стояла на возу возле подъезда большая пальма, вся мокрая от дождя и снега. Глубоко несчастная. И всё привозят, внедряют в эти дома, долженствующие быть какими-то «правительственными» учреждениями, мебель новую, конторскую... Неужели так уверены в своём долгом и прочном существовании? /.../ Москва мерзка как никогда... Разорили людоеды Москву».

На доме, рядом с окнами квартиры — мемориальная доска: «В этом доме в 1917-1918 годах жил русский писатель и поэт, лауреат Нобелевской и Пушкинских премий, почётный академик Российской академии наук Иван Алексеевич Бунин». В верхнем полукружье доски — строка из рассказа «Сны Чанга»: «Как ни грустно в этом непонятном мире, он всё же прекрасен». А в 2018 г. в окне возник листок: «Продаётся квартира Бунина» (21,4 млн руб. — цена на сайте недвижимости ЦИАН). Квартира — не та давно: разделена между разными владельцами, перестроена...

В 2007 г. на Поварской по инициативе Ассоциации «Бунинское наследие» поставили памятник И.А. Бунину (скульптор А. Бурганов). В 2015-м, в Год литературы и к 145-летию Бунина зелёный островок вокруг памятника получил название «Сквер имени Бунина».

Есть библиотека им. Бунина (ул.1905 года, д.3). На двери её был портрет писателя... Сейчас здесь ремонт. В «Бунинском зале» — витрины, стенды о жизни и творчестве, заседания Ассоциации «Бунинское наследие» и Бунинского общества России. Осенью, в день рождения писателя, — концерты: стихи, проза, романсы...

Не раз привозили из частных зарубежных коллекций документы, книги и вещи Бунина — в Москву, в музей! Но в Москве музея нет! И увозили — в Орёл, в Ефремов, в Елец. К 150-летию в Воронеже музей открыли!..

Но есть Бунин на карте Москвы!

Станция метро «Бунинская аллея» (в память о «Тёмных аллеях»?!), микрорайон «Бунинский» и ЖК «Бунинские аллеи» и «Бунинские луга»... Это в Бу ...тово.

И ...«Клубный дом Bunin» от компании Vesper на Плющихе, 37/21 (за 320 млн руб. можно купить квартиру — 5 комнат!): «Старинный аристократичный дом»... «Эталонный проект реновации бывшего доходного дома постройки 1903 г., который сохранил исторический облик /.../ здания петербургского архитектора Василия Шауба»... «Удачная локация дома дарит ежедневную возможность /.../ наслаждаться богатейшим культурно-историческим наследием»... «Bunin надёжно спрятан в гуще высоких деревьев московских переулков Плющихи».

«У птицы есть гнездо...»




49. Ольга Акакиева, филолог, артистка Театра-студии «Слово», член Бунинского общества России. Москва

...То, что в этих красках светит

Удивительно иной раз кроятся человеческие судьбы!

Владимир Павлович Вольский (1941-2018) родился в один день с Иваном Алексеевичем Буниным — 22 октября!

Это ли определило его литературные, музыкальные и художнические (учился, а затем и преподавал в «Строгановке») приверженности? Вряд ли он задумывался об этом, пока не занялся вплотную творчеством Бунина: стал читать его стихи и рассказы, писать портреты писателя и пейзажи Бунинских мест — Воронежа, Липецка, Орла...

В наш чтецкий Театр-студию «Слово» им. М.Р. Перловой он пришел из коллектива чтецов МГУ — уже сформировавшимся исполнителем, другой школы, иной исполнительской манеры. Одно было бесспорно — в Театр пришёл единомышленник и друг. Человек необыкновенной глубины интеллекта и душевной широты и мягкости. Был на редкость незлоблив и доброжелателен ко всем. Знал многое и о многом. Многое умел. Был не только интересным исполнителем-чтецом, но и играл на гитаре, на гуслях (самостоятельно овладел игрой на этом инструменте). Пел — голосом глуховатым и задушевным. Для любой концертной программы мог подобрать романсы соответствующей эпохи. Писал романсы и песни на стихи поэтов Серебряного века, на собственные стихи. Слушатели концертов очень любили его.

Не всё и не сразу мы приняли в нём безоговорочно, но потом наши концертные программы уже трудно стало представить без его участия. Он читал Пушкина и Блока, Тэффи и Бальмонта, Бонгарта и Елагина (благодаря ему и его жене, Марине Белоглазовой, многие впервые услышали эти имена).

И — Бунина («Антоновские яблоки», «Баллада», «Косцы»...). Не только читал, но и пел. Народные песни, органично вплетая их в текст рассказа «Косцы» — который, собственно, о песне, о пении. Романсы на стихи Бунина — Вольский написал их около двадцати...

К счастью, случилась возможность записать чтение В. Вольским рассказов Бунина на студии интернет-радио «Русский мир». Записаны и романсы...

Персональные выставки живописи Владимира Вольского неизменно включали проникнутые тёплым чувством пейзажи мест, где родился и где бывал Бунин, портреты писателя. Из отзывов о выставках: «всё узнаваемо своею простотой», «творчество понравилось глубиной, смыслом, душевностью»...

Нынешним летом в г. Мантурово Костромской области состоялась ещё одна выставка живописных работ В. Вольского — «Красоту мира сердцем чувствую». Среди картин — пейзажи Бунинских мест, костромских окрестностей. Многие годы художник уезжал сюда на лето: жил в деревенском доме, писал стихи и картины, готовил чтецкие программы... На церемонии закрытия выставки Марина Белоглазова читала стихи и рассказы И.А. Бунина — к 150-летию.

Глядя на картины В. Вольского, вспоминаешь стихотворение Бунина:

Нет, не пейзаж влечёт меня,
Не краски жадный взор подметит,
А то, что в этих красках светит:
Любовь и радость бытия.

Это был — любимый романс Володи Вольского. Им часто завершались наши Бунинские вечера...

22 октября 2020 года мы все отметили юбилей Ивана Алексеевича Бунина.

22 октября 2021 года Театр-студия «Слово» будет вспоминать Владимира Вольского, ему исполнилось бы 80 лет. Будут читаться стихи и рассказы Бунина. Будут звучать романсы Вольского. На сцене будет стоять портрет И. Бунина работы В. Вольского.

Непременно!



48. Елена Колесова, художник. Москва

О радость красок!

(взгляд художника на поэзию И.Бунина)

Поэт и художник Максимилиан Волошин писал об И.А. Бунине: «У него есть область, в которой он достиг высших точек совершенства: это область чистой живописи...»

Творчество Ивана Алексеевича Бунина необычайно притягательно для художников и понятно им. Это притяжение можно объяснить, читая Бунина-поэта. Хотя, возможно, в читательском сознании Бунин-прозаик поэта Бунина затмил.

Бунин в поэзии счастливо избежал влияния символизма, акмеизма и прочих «измов» ХХ века. Строки его стихов классически просты, лиричны и очень личны. Его поэтические страницы напоминают страницы дневника, в который заносятся события дня, встречи, наблюдения, размышления. Зарисовки, которые впоследствии могут лечь в основу рассказа. Или картины.

Вот, например:

Осенний день. Степь, балка и корыто.
Рогатый вол, большой соловый бык,
Скользнув в грязи и раздвоив копыто,
К воде ноздрями влажными приник:

Сосёт и смотрит светлыми глазами,
Закинув хвост на свой костлявый зад,
Как вдоль бугра, в пустой небесный скат,
Бредут хохлы за тяжкими возами.

Что это? Этюд к картине? Эскиз к рассказу? Законченное стихотворение? Всё зримо, точно — по рисунку, по перспективе (ближний, дальний планы). Сразу угадывается рука художника.

Ещё один этюд с натуры:

Всё лес и лес. А день темнеет;
Низы синеют, и трава
Седой росой в лугах белеет...
Проснулась серая сова.

На запад сосны вереницей
Идут, как рать сторожевых,
И солнце мутное Жар-Птицей
Горит в их дебрях вековых.

И вновь всё точно — по рисунку, по цвету, по композиции. Даже не зная, что Бунин сам стремился рисовать когда-то, увидишь руку художника.

Но художник — не тот, кто красиво изобразит, нарисует увиденное. И неважно, словами или красками. Главное понять — зачем...

… И разве я пойму,
Зачем я должен радость этой муки,
Вот этот небосклон, и этот звон,
И тёмный смысл, которым полон он,
Вместить в созвучия и звуки?
Я должен взять — и, разгадав, отдать,
Мне кто-то должен сострадать,
Что пригревает солнце низким светом
Меня в саду, просторном и раздетом,
Что озаряет жёлтая листва
Ветвистый клён, что я едва-едва,
Бродя в восторге по саду пустому,
Мою тоску даю понять другому...

Вот для чего писатель пишет, художник рисует. Иначе это — не искусство. Ведь искусство — это то, что взывает к состраданию, к сопереживанию.

Так, как это делает Бунин.

Поглядев в глаза кошки (стихотворение «Кошка»), увидел и рассказал читателю некую историю поэт и художник — человек сострадательной души. Души, сопричастной переживаниям другого и благодарной за всё: за увиденное, прочувствованное, за счастье жить и внимать красоте мира.

А вот — другое настроение, другие мысли:

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счастье всюду. Может быть, оно
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.

В бездонном небе лёгким белым краем
Встаёт, сияет облако. Давно
Слежу за ним... Мы мало видим, знаем,
А счастье только знающим дано.

Окно открыто. Пискнула и села
На подоконник птичка. И от книг
Усталый взгляд я отвожу на миг.

День вечереет, небо опустело.
Гул молотилки слышен на гумне...
Я вижу, слышу, счастлив. Всё во мне.

Полное умиротворение и слияние с природой.

Не случайно М. Горький говорил Бунину: «Я буду сравнивать вас с Левитаном». И Волошин сказал, что у Бунина «чисто левитановское письмо».

Вспомните строки «Листопада»: «Лес, точно терем расписной, лиловый, золотой, багряный...». Вот точный приём художника: чтобы жёлтый цвет ярче заиграл, нужно рядом положить лиловый, то есть «замес» красного с синим.

Или чудные строки: «зеленоватый свет пустынной лунной ночи». Тот самый свет, который всех нас завораживает в полнолуние. И опять художнически точно: глубокие тени — синие, но наложенный на них желтоватый свет полной луны создаёт этот волшебный, нереальный «зеленоватый» тон ночи.

Каждый, кто читал стихотворения Бунина, может вспомнить множество примеров цветообразов, поразиться богатейшей его палитре.

Но для меня Бунин больше график, чем колорист. Часто ему достаточно двух красок — чёрной и белой, — чтобы выплеснуть сгусток эмоций. Наверное, лаконичная форма требует графической чёткости.

В полночь выхожу один из дома,
Мёрзло по земле шаги стучат,
Звёздами осыпан чёрный сад
И на крышах — белая солома:
Трауры полночные лежат.

Всего пять строк — и мороз по коже! Вот оно — мастерство. Но главное, не «зачем» и «как», а «для чего» и «для кого»: для радости, для благодарности за эту красоту, за жизнь, такую сложную и прекрасную. И для того, кто, читая, сопереживает. Кто сопричастен.

Неблагодарное дело — анализировать стихотворение или пересказывать содержание картины.

Нужно читать. Нужно смотреть. Видеть и сопереживать.

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет — Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я всё — вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав —
И от сладостных слёз не успею ответить,
К милосердным коленам припав.

Вот кредо Бунина. Вот то, что он хотел донести до нас.



47. Юлия Херсонская, Марина Белоглазова, Ирина Илларионова, Ольга Акакиева

Разве бывает несчастная любовь?

(размышления исполнителей рассказов И. Бунина — в московской библиотеке им. Бунина. Осень 2019 года)

В Бунинском зале библиотеки им. Бунина в Москве только что прошёл чтецкий концерт. Рассказы Бунина читали артисты Театра-студии «Слово» им. М. Р. Перловой.

Все рассказы И. Бунина (можно было бы сказать: «в программе» - это тоже было бы правдой) — но нет, именно все рассказы Бунина — о любви. О разных её ипостасях, разных проявлениях и воплощениях. Тому доказательством был сегодняшний концерт. Читались рассказы — разные. О любви — все.

«Темир-Аксак-Хан» — о тщете земной славы, о всеобщей любви и суетности земных утех.

«Ида» — об озарении: герой рассказа просто не знает о чувстве, которое много лет живёт в его душе и воплощается в конце концов в единственном поцелуе.

«Кума» — пожалуй, о том, как на наших глазах возникшеее, а может быть, и придуманное, мнимое чувство разбивается о реальность, превращается в свою противоположность.

«Лёгкое дыхание» — о трагизме юности, о том, как ни красота, ни молодость, ни даже лёгкое дыхание не могут спасти от не-любви и от неправедности людских помыслов и деяний.

«Волки» — о коротком эпизоде «почти любви» в юной жизни героини, оставившем след в душе и на лице её —похожий «на тонкую постоянную улыбку» (так говорили «те, кого она ещё не раз любила в жизни»).

«Осенью» — суть рассказа, быть может, в словах героини: «Когда я была девушкой, я мечтала о счастье... а всё оказалось так скучно и обыденно». Единственная ночь любви среди рутины бытия делает героев прекрасными и счастливыми — пусть на миг.

«Роман горбуна» — о любви несостоявшейся, о «первом любовном свидании за всю жизнь», которое не стало свиданием, потому что «беспощаден кто-то к человеку».

«Часовня» — в этом рассказе тщетность бытия очевидна на фоне солнечного летнего дня и цветущих полей. Старость и смерть даны в детском ощущении, в детской философии. «Когда очень влюблён — всегда стреляют в себя», — то немногое, что знают дети о любви.

Это то, что известно о любви и «вечному страннику» Ивану Бунину: «когда очень влюблён» — всегда губишь: себя ли; того ли, в кого влюблён; само ли чувство любви.

Удивительным образом в концерте сочетались все времена года: весна (апрель) в «Лёгком дыхании» и в «Романе горбуна», лето — в рассказах «Кума», «Волки» и «Часовня», зима — в «Иде». Название «Осенью говорит само за себя.

А над всей тщетой людcкого бытия — вечное небо, вечное море, вечная красота. Вечная — любовь?






46. Юлиана Кузина, студентка ИЖЛТ. Москва

Иван Бунин

В мире литературы вот уже 150 лет не меркнет имя Ивана Алексеевича Бунина, а произведения, написанные им, читал каждый хотя бы бегло, хотя бы раз. Но как этому писателю удалось достигнуть такой высоты? Давайте разберёмся.

Несмотря на дворянское происхождение, быт его семьи сковывала острая нехватка финансов. Сызмальства ему приходилось зарабатывать, пристрастие к чтению книг появилось в эту же пору. Отец писателя часто выпивал, а мать находилась в нескончаемых переживаниях. Такой сумбурный настрой длительное время витал в семейном воздухе, оставив неизгладимый отпечаток сверхчувствительности, детскому, неустойчивому сознанию, который он пронесёт через всю свою жизнь.

Отношения с людьми, душевное состояние, поступки – данная черта будет то обострять, то сглаживать перипетии его судьбы. Как бы цинично это не звучало, в сочинительных трудах, на мой взгляд, такое положение дел оказалось плодотворным и служило проводником к достижению словесного мастерства. Тонко чувствующие натуры видят мир в интенсивных красках, причудливых образах и способны метко подбирать слова.

В семье будущего писателя многие увлекались чтением книг, иногда и вслух. Иван импонировал Толстому, Пушкину, Чехову. Последнего считал своим учителем, подражая его писательскому примеру. Особое влияние на Бунина оказывало творчество С. Надсона, которому по случаю смерти он даже посвятил стихотворение. На примере Ивана Алексеевича лишний раз мы убеждаемся в том, что для умения достойно писать, необходимо много достойного читать. Хочу подметить, что родство с Жуковским тоже могло внести свою лепту в укоренение его таланта.

Программа учебного заведения, по которой Ваня Бунин воспитывался, не воодушевляла юношу, а математика и вовсе удручала. Образование не продвинулось дальше 4 классов, тем не менее, уже к 16 годам Бунина можно было назвать в некотором смысле акселератом – ведь он свободно владел английским и польским языком, по-прежнему любил читать, да и страсть к сочинительству не угасала.

Такое подспорье уже давало ощутимый результат. В 17 лет осуществляется первая публикация автора, а в 19 он становится помощником редактора местной газеты «Орловский вестник». Там Бунин знакомится с Варварой Пащенко, в которую хронически влюбляется. Но всякая первая история нежных чувств приправляется драмой – родня Пащенко брезговала свадьбой, которой и без того не получилось. Девушка разошлась с Иваном, а спустя время, вышла замуж за другого, потом умерла от туберкулёза. Юноша серьёзно переживал эту утрату.

Но время шло и понемногу сглаживало раны. Иван ещё сильнее погружался в мир литературы, общался с Толстым, Чеховым, Бальмонтом, Брюсовым, Куприным. Однако образ Варвары неизгладимо останется в его душе и найдёт своё воплощение в трепетном произведении «Митина любовь», а также в «Жизни Арсеньева» - главном произведении писателя, за которое он в 1933 году удостоится первой Нобелевской премии по литературе.

Мне кажется, что непростая обстановка в семье и несбывшееся сильное желание создать свою новую с горячо любимым человеком – тягость, которая требовала свободного душевного прорыва. Эту свободу давало писательство.

Уже было понятно, какой жизненный путь Бунин неотступно избрал для себя. В 21 год мир увидел дебютный сборник его стихотворений «Листопад». И хотя встречен он был весьма колоритной критикой, Иван Алексеевич всё же получил за него Пушкинскую премию. Такое событие не приносит весомых материальных облегчений, но упрочняет его имя в литературной среде.

Дорога к профессионализму бывает тернистой. Бунин встречал всевозможные препоны, слышал о том, что его произведения безлики, сухи, их трудно обозначить конкретным литературным течением, однако это не сломило будущего нобелевского лауреата достойно и твёрдо идти дальше. Чем-то он не совпадал с умозрениями своего века и не считал необходимым заключать своё творчество в рамки символизма или декаданса. Ему была свойственна самобытность написания, за которой он следовал, как за путеводной звездой, позволяя своим произведениям получаться такими, какие они есть. А для истинного писателя свобода мысли и слова многое значат.

Пускай где-то ещё не хватало доработок, писательского опыта, зато уже просвечивался талант и негасимое стремление. Многое было лишь делом времени и практики. Литературный вихрь беспрестанно овевал его.

Бунин учился по-новому писать о том, что, казалось, было полностью изведано в 19 веке. Писать просто, но проникновенно, создавая новую манеру, чувственно оживляя убранство природы, которая будоражит читателя, открывает перед ним потайные невидимые двери человеческой души, её мотивы и впечатления.

Безусловно, ранние и поздние произведения автора имеют различия, но кое в чём перекликаются. Например, Иван Алексеевич никогда не ставил перед собой задачи увлечь сюжетом. Сюжет – лишь фон, общий план, на котором раскрывается от начала до конца диалектика человека, его терзания, сомнения, страсти и привязанности. Бунин всегда стремился искусно выражать содержание, а не форму.

В дальнейшем он всё более упрочнялся в литературе, встречал по-прежнему противоречивые оценки своему творчеству чередовавшиеся с похвалой. Сам Чехов когда-то говорил, что из него выйдет большой писатель. Такая фраза наверняка послужила Бунину мотивацией.

Он совершенствуется писать слогом, который не утяжеляет, не нагружает, а наоборот, открывает мир фантастических пейзажей, портретов, диалогов и монологов.

Политическая ситуация, палящий бунт, социальное неравенство, назревавшее в то время, обостряло спокойствие Бунина. Он не может смириться с такой обстановкой и перебирается заграницу вместе с женой.

Период жизни Ивана Алексеевича за пределами Родины я считаю двояким. Снова нужда, мытарства, отсутствие стабильности, но именно тогда он выходит на новую полосу, пишет филигранные произведения, которые становятся его визитной карточкой на все времена.

Бывали простои, случалось вдохновение, но полностью с литературным трудом Бунин никогда не расставался. Он пробовал себя в разных жанрах, писал прозу и стихи, делал переводы сложных текстов, затем получил титул академика изящной словесности и вторую Пушкинскую премию в 1909 году, которую разделил с Куприным. Кстати, взаимоотношения с Александром Ивановичем были по большей части приятельские, но не без скрытого соперничества за первенство в писательском поприще.

Иван Алексеевич Бунин оказался всё-таки на голову выше Куприна, открыв своими работами новаторский приём, сводящий две крайности в одну гармоничную картину. Антитеза и оксюморон пестрят в его строках, делая произведения многогранными.

В сердце каждого почитателя литературы найдётся уголок для «Тёмных аллей», «Чистого понедельника» и так далее по вкусу.





45. Иван Родионов, поэт, критик. Камышин, Волгоградская область

«Мухи увяданья» Ивана Бунина

Обыкновенно выделяют три периода в поэтическом творчестве Ивана Алексеевича Бунина. За ранний период – первые семь лет (1896–1903) – написано около двухсот стихотворений, а также осуществлены различные переводы, включая знаменитую «Песнь о Гайавате». Второй период вышел наиболее плодотворным (1903-1918) – за этот срок написано более пятисот стихотворений. Наконец, послереволюционный этап творчества Бунина (1918-1953) – наименее «поэтический». За эти 35 лет он написал всего около шестидесяти стихотворений, что впоследствии дало повод многочисленным исследователям говорить о том, что «поэт немыслим без Родины». Что самого Бунина, кстати говоря, очень и очень злило.

Тем удивительнее, что упоминаний насекомых нет не только у позднего Бунина (что как раз логично), но и у раннего (буквально 7-8 раз). Удивительно это потому, что Бунин считался и считается одним из главных русских пейзажистов в поэзии, способных подмечать мельчайшие природные явления. Именно мельчайшие: близкая к «насекомой» тематике паутина, например, появляется у поэта целых восемь раз, из них четырежды – за ранний творческий период («Листопад», 1900, «Раскрылось небо голубое…», 1901, «Не слыхать ещё тяжкого грома за лесом…», 1901, «Запустение», 1903, «В гостиную, сквозь сад и пыльные гардины…», 1905, «Наследство», 1906-1907, «Бог полдня», 1908, «Уездное», 1916).

Разумеется, диапазон тем, поднимаемых Буниным-поэтом, необычайно широк. Из частого: море и чайки, экзотика путешествий и ислам, а также любимые автором с ранних лет творчества мотивы увядания и запустения.

А что с насекомыми? Мы прочитали и проанализировали корпус стихотворных текстов Ивана Алексеевича Бунина по следующему изданию: И. А. Бунин, Собрание сочинений в шести томах. Том 1. Стихотворения. М.: Художественная литература, 1987.

Интересно, что по частоте упоминаний у тончайшего лирика Бунина с огромным отрывом от остальных насекомых лидируют…мухи (9 стихотворений). Кстати, у него есть и одноименный рассказ, вышедший в 1924 году.

Общая раскладка по насекомым в лирике Бунина (переводы, в том числе и «Песнь о Гайавате», здесь не учитывались):

Мухи – 9 раз («Розы», 1903-1904, «Змея», 1906, «Бог полдня», 1908, «Иерихон», 1908, «В мелколесье пело глухо, строго…», 1909, «Матфей прозорливый», 1916, «Цейлон», 1916, «Льёт без конца, в лесу туман…», 1916, «Лик прекрасный и бескровный…», 1915); мотыльки – 3 раза («Листопад», 1900, «Змея», 1906, «Море, степь и южный август…», 1916); комары – 3 раза(«Багряная печальная луна…», 1902, «Поморье», 1903-1906, «Веснянка», 1901); муравьи – 3 раза («После битвы», 1903, «Там иволга, как флейта, распевала…», 1907, «Ночная змея», 1912); пчёлы – 3 раза («Розы», 1903-1904, «Донник», 1904-1906, «Сенокос (пчельник)», 1909); различные жуки – 3 раза («Трон Соломона», 1906-1908, «Колизей», 1916, «Вечерний жук», 1916); кузнечики – 3 раза («Сирокко», 1916, «Море, степь и южный август…», 1916, «На озере», 1902); бабочки – 2 раза («В гостиную, сквозь сад и пыльные гардины…», 1905, «Настанет день, исчезну я…», 1916); светлячки – 2 раза («Светляк», 1912, «В столетнем мраке чёрной ели…», 1916); шмели – 2 раза («Последний шмель», 1916, «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…», 1918); паук (формально не совсем насекомое) – 1 раз («Уездное», 1916), моль – 1 раз («В гостиную, сквозь сад и пыльные гардины…», 1905); мошкара – 1 раз («Донник», 1903-1906); сверчок – 1 раз («Светляк», 1912); цикада – 1 раз («Тёплой ночью, горной тропкой…», 1913); гнус – 1 раз («Край без истории», 1916); стрекоза – 1 раз («Бред», 1918).

Впервые мухи появляются у поэта в пасторальной светлой зарисовке «Розы» (1903-1904):
Высоко в небе грохотал
Громовый гул… Но пели пчелы,
Звенели мухи — день сиял.

В стихотворении «Змея» (1906) мухи появляются дважды, образуя вместе со змеями и осенними листьями ярко-зловещее сочетание:

Где суше лес, где много пестрых листьев
И желтых мух, там пестрый жгут — змея.
Чем жарче день, чем мухи золотистей —
Тем ядовитей я.

В роли страшного предзнаменования выступают мухи и в стихотворении на библейский сюжет «Иерихон» (1908): «Скользят, текут огни зеленых мух. Над Мертвым морем знойно и туманно От блеска звезд».

Если в «Иерихоне» явлением мух страшное начинается, то в мистическом стихотворении 1909 года «В мелколесье пело глухо, строго…», напротив, заканчивается:

И сухим огнем сверкали тучи,
И в стекло угрюмо муха билась.

Мухи появляются не только в библейских местах или старорусской мифологии, но и в современной автору экзотической географии, например, на острове Ява («Цейлон», 1916), где они являются частью своеобразной живой пирамиды:

По лужам дремлют буйволы. На них
Стоят, белеют цапли, и с жужжаньем
Сверкают мухи…

Наконец, удушливая картина мещанского быта в стихотворении «Лик прекрасный и бескровный…» (1915) увенчивается следующими строками:

Он глядит на белый парус
Да читает суры вслух,
А жена сквозь тонкий гарус
С потных губ сдувает мух.

В принципе, контекст ясен и так. Однако к появлению, собственно, вполне конкретных насекомых добавим стихотворения, где мухи включены в различные тропы.

В стихотворении 1916 года «Льёт без конца, в лесу туман…» появляется эпитет «мушиный» с закономерным соседом — словом «грусть»: «В сторожке грусть, мушиный гуд…»

Кроме того, в апокрифическом тексте 1908 года «Бог полдня» женщине является Люцифер. Он учит её, например, «варить настой ромашки». А как же он появляется?

Я прилегла в сухую тень маслины
С корявой серебристою корой —
И он сошел, как мух звенящий рой,
Как свет сквозной горячей паутины.

Наконец, в стихотворении «Матфей прозорливый» (1916), построенном в виде диалога апостола и того же дьявола, последний, говоря от лица пророка, описывает ад именно так:

Там, как мухи,
Как червь на падали, кишат
Исчадия земли и ада —
Я не могу терпеть их смрада,
Я на борьбу спускаюсь в ад.
Из всего вышенаписанного можно сделать три вывода.

Во-первых, в ранних стихотворениях Бунина в процентном отношении гораздо меньше упоминаний конкретных насекомых, нежели в зрелый период творчества. Можно предположить, что ранний Бунин писал более широкими, общими, импрессионистскими мазками, а прорисовка более мелких поэтических деталей появилась у него чуть позже.

Во-вторых, подавляющее большинство насекомых у поэта — совершенно реальны и конкретны, вписаны в пейзаж или интерьер. Что достаточно редко в русской поэзии — чаще всё-таки насекомые появляются в лирике в виде части различных тропов и художественных приёмов.

Наконец, наиболее часты в поэзии Ивана Алексеевича Бунина именно мухи, и резонируют они довольно мрачными темами: жарой, бредом, упадком, смертью, дьявольским началом. В поэтике Бунина значительную роль играют и увядание, и предчувствие гибели — и появление именно этого зловещего и неприятного насекомого было в каком-то смысле неизбежным.






44. Сергей Фоменко, эссеист. Самара

Огненная чистота

О мессианской поэтике Ивана Бунина

«Вот оно первое сновидение у истока дней моих. Ранее уж нет ничего...». Такое же сно-видение - первое знакомство с Иваном Алексеевичем, родившееся из впечатлений далекого семинара в медицинском колледже. Безусловно, было и свое «ранее»: прочитанные книги в тени назидательного портрета, беспардонные разборы - филологические, исторические, психо-аналитические. Но первая подлинная встреча с писателем состоялась в обсуждении очерка о конце Мопассана.

Тогда будущих медиков заняла вроде сторонняя особенность: как обозначенный диагноз болезни французского автора под пером художника раскрывается цветами почти мистического фатализма. Как смешивается с чувством эмигрантской безнадежности, которое время от време-ни охватывала Бунина в последние годы жизни, рождая невозможное соседство строгой кон-статации и открывшейся в созерцании стихии. Вспомнили, что десятью годами ранее выхода очерка о Мопассане (и в непростое межвременье двух революций), казалось бы, не без тайного сарказма, Иван Бунин замкнет в медицинские коннотации Раскольникова, превратив духов-ную болезнь героя Достоевского в душевный недуг «петлистых» ушей.

Но то был не сарказм. Это был жест защиты от противоречия, продиктованного ему са-мой историей русской литературы.

Иван Бунин мог бы стать незримым гостем в дуэли на отвесной скале, поединке Печо-рина и Грушницкого, в которой от руки жесткого реализма пал герой авантюрно-развлекательного романа, двойник булгаринского Выжигина. Последний адепт классического реализма, доходящий до консерватизма стиля, вплоть до упреков уже современной критики в «русском флоберианстве» и утрате магии простоты, на этой дуэли Бунин оказался бы голосом примирения, сочувствия Печорина к своему незадачливо-несчастному противнику. Потому что в его строгом реализме рождался уже импрессионизм, сохранивший романтическую оттеноч-ность душевного мира героев. Но уже не в романтической схватке добра и зла, а во множе-ственных противоречиях, которым у Бунина часто соответствуют состояния природы.

От романтизма останется у Бунина и другое – недостижимость счастья, даже в послед-ствиях самой желанной любовной встречи. На то была иная причина.

…Расхожее утверждение идущей от Валерия Брюсова отечественной критики, что Бу-нина миновали искания Блока и поэтические нововведения Бальмонта, точная в приложении к «Листопаду» и «Новым стихотворениям», неверна в фокусе художественной эволюции писа-теля.

Иван Бунин оказался сопричастен открытию более глубокому, повторяющемуся в исто-рии русской литературы – в стихах ли Евгения Боратынского или порой мучительных озаре-ниях Афанасия Фета. В стороне от нравственной назидательности Бунину открылось про-странство чистой эстетики, бескорыстной художественной выразительности, свободной от лю-бого утилитарного звучания. Не случайно герой «Грамматики любви» вспоминает именно стихотворение Боратынского: «Есть бытие… ни сон оно, ни бдение, - меж них оно».

Однако, сделав шаг вперед, Бунин останавливается перед очевидностью следующего движения – открытия свободы художественной формы. Символично: Ивлев замыкает озаряю-щую сопричастность к чужой любви в систему «грамматики». Разнообразие целей искусства подчиняется определенному способу.

Отсюда отнюдь не случайно его неприятие большевизма, носившее чисто эстетический характер. И вовсе не в том проблема, что пресловутые «Пила и Сысойка» оказались не способ-ны к построению мессианского народовластия (и даже - к мысли о нем). Нет, варварски-мужичий мир, вышедший за грани пасторальных красок русской провинции, для Бунина ока-зывается лишенным… красоты. Совершенно в логике кантовской эстетической дихотомии: мир перед приходом возвышенного должна покинуть меланхолическая, увядающая, но все еще такая желанная красота.

Ни разу не посетило его сомнение, что чистота эстетики в природе своей революционна. Что художественная выразительность, лишенная и старой патетики патриотизма, и либераль-ной гражданственности манит мечтой о принципиально новом обществе. Сегодня достаточно пролистать подборку любого политически-ангажированного литературного журнала, «Транс-лита» или «Опустошителя», чтобы заметить неизбывную мысль о том, что любая революция в обществе невозможна без революции в языке.

Семнадцатый год был едва ли возможен вне Серебряного века.

Поэты и писатели сталкиваются с этим снова и снова: память открывает современный поэтический сборник, в котором вроде бы взыскующая осмысления тема болезни неожиданно раскрывается нежными ростками чистой лирики, созерцательной историей горькой любви, преодолевающей выхолощенность стилей и слов. Почему же таким невротически-болезненным оказывается конфликт чистой эстетики и академической формы для Бунина? Почему так раз-дражают его «слишком частые» упоминания об Александре Блоке («В газетах снова: Блок, Блок, Блок!»). Или столь едкой иронией отвечает он на есенинскую «Инонию» вместо того, чтобы увидеть в «крестьянском поэте» духовного брата?

Нет, дело вовсе не в близорукости художника. Наверное, тонко-чувствующий мастер не мог не понимать хрупкость этой огненной чистоты, чья универсальность позволяет конструи-ровать любые грезы. Минуло полстолетия после схватки на отвесной скале, а на очередной - уже чеховской - дуэли реализм опустит пистолет в брезгливой жалости перед остатками ро-мантизма, не замечая собственное скатывание к утилитарности. Не так давно показало это и творение известного кинематографиста, опрокинувшего обращённый в элегию любовный эс-киз «Солнечного удара» в политическое оправдание уже не исторической, а идеологически-выверенной белой гвардии под арию Далилы.

Конфликт чистоты и строгости находит у Ивана Бунина единственно-возможное для не-го разрешение в поэтике женственности. За прославлением женской красоты открывается оча-рование ее стихийным многообразием, бесконечным в психологических оттенках, необозри-мым в своих формах. И, как и всякой стихии, - непредсказуемым и опасным.

Потому любовь героев Бунина так часто оказывается несчастливой…

Несомненно, такими же необозримыми окажутся странствия судеб студентов, подсмеи-вавшихся над «Концом Мопассана». А часы (и годы) спустя разошедшихся собственными тем-ным аллеям вокруг медицинского колледжа. Со своими личными коллизиями, выраженными в роковом повторении вечных страстей и в пленительных чертах, «аквамариновых глазах» Гали Ганской и «загорелых ногах» Тони, бунтарски-петлистых ушах, чахоточном сложении или ма-няще-прелестных изгибах, скрытых медицинским халатом. Обжигающей пленительностью, вырастающей из его белизны.

И среди них незримый Бунин - художник, расписывающий яркими красками академиче-ской палитры белую стену. Делающий это в интуитивном понимании, что не всякий способен вынести ее чистоту, в том числе он сам («Плохой же ты оказался Мопассан!»).

Свидетель, осознавший нераздельные опасность и хрупкость мессианского открытия.

Получивший откровение, чтобы закрыться от него в поэтике женственности.

Так сказал Господь Моисею: «Ты откроешь для своего народа Землю Обетованную, но сам в нее не войдешь...»






43. Татьяна Северюхина, преподаватель. Ижевск

Познать неприкаянность

(энный раз о «Солнечном ударе»)

Некто, вполне разместившийся во вполне размеченном мире по принципу взаимного соответствия, попадает в поле действия сил, превращающих его в существо иного рода – потерянное, неприкаянное, в котором как будто разнесён в щепки склад шаблонов и каких-никаких знаний, позволявших участвовать в среднестатистических житейских пьесах с известной последовательностью сцен и безошибочностью интриги с умоляющей просьбой «сойдём».

Состояние неприкаянности представлено в рассказе, на мой взгляд, так, что оно воспринимается принадлежащим двум взаимосвязанным, но всё же отличным друг от друга сюжетам: «малому», закрытому сюжету конкретной, вырвавшейся из оков обыденности встречи и сюжету открытому, можно сказать, безгранично «большому», выходящему за рамки повествования - сюжету превращения «актёрствующего» в разомкнувшееся существо, не встраивающееся в выстроенный не без его участия мир. Трудно сказать, со всеми ли это происходит, но трудно и оспорить, что происходит это со многими. Каждый «малый» сюжет вносит свои крупицы в распознание этого состояния, когда машина обычной жизни опрокидывается обстоятельствами, разными и в то же время одинаковыми в том, что в них осуществляется вторжение инаковости, имеющей власть бросить нас в счастье-катастрофу бытийного взлома, через который и только через который длится процесс самоистолкования человека, давний и всегда начинаемый заново.

Анестезия «мягкости» («мягкий ветер», «мягкий стук» парохода о берег-твердь, исключающий кораблекрушение, «мягкая от пыли дорога»), в которой происходит событие встречи, достаточно жёстко утверждает, что ни из какой точки переворот жизненного мира отдельного человека не выводим и непредсказуем. «Смена порядка», как могут поименовать в науке, это всегда уже-данность, предъявляющая необходимость её понимать и в ней быть.

Встреча с реальностью другого человека. Реальность другого не поддаётся схватыванию или, тем более, описанию, определению, предчувствованию, запоминанию, превышая всё перечисленное и не перечисленное из того же ряда. Человек в восприятии другого всегда урезан, мал, упрощён, отсюда и становится возможным пресловутый функционализм. Литература говорит об этом по-своему, создавая мириады микро-взглядов, интегрирование которых даёт лишь смазанный снимок ускользающего неизвестного под названием «человек». Но, кроме этого, ей доступны свидетельства, что реальность этого «персонажа» не только не инертна – она производит взрывоподобные необратимые превращения в реальности других, рождая нездешних, неузнаваемых существ, ощущающих ложность конструкций, в которых предполагалось жить. Таким образом, импульс возникновения неприкаянности – соприкосновение с подлинностью реальности другого. Соприкосновение, по меркам мира сего, мгновенное, мимолётное.

Другое зрение. Примечательно и странно, что взгляд, каким неприкаянный смотрит на себя, сополагает его и прежнего и нынешнего. Разрыв между ними не мог быть дан ранее даже силами самого изощрённого воображения. Реальное невообразимо. Прежнего себя теперь он может видеть во временной развертке, вплоть до дальнего будущего, скроенного по выбранным им когда-то заготовкам. А вот и витрина с фотографиями такого будущего.

Ненужность всей его дальнейшей жизни взглянула на него выпуклыми глазами из под низкого лба в сообществе густых эполет, поразительно великолепных бакенбард и (мечта миллионов!) блеска украшающих наград. Но ужас зияющего несовпадения, на которое настроено другое зрение, пронзающий до самого сердца, высвечивает то, что невидимо было раньше: дикость бессмысленности, одинаковость не страдающей будничности, пустоту в «подвенечном газе» под руку с молодым человеком, «стриженным ёжиком». Пустота, как оказалось, обладает невыносимой тяжестью, стоит ей навалиться. Она распространяется с неизмеренной физикой скоростью, заполняя всё, что ни подвернётся, и дома, и улицы, где ни души, и гостиничный номер. Неприкаянный ещё не осознаёт, что он уже почти освобождён от себя прежнего, а освобождение празднуется болью. И болью неестественного и неправдоподобного расставания с самым необходимым человеком и болью неестественного и неправдоподобного разъединения с собой.

Бегство к вещам. Не в состоянии видеть видимое и обживать отчаяние, неприкаянный пробует совершить побег, побег к неизменным лекалам привычек, к вещам, которые всегда одни и те же. Вернуться в декорации - не это ли самое верное прибежище потерянного? Хотя бы ненадолго прильнуть, прикоснуться, успокоиться, восполнить нехватку мужества, обвязаться канатами, они же держали, не подводили, заземлиться.

«Он зачем-то походил по свежему навозу среди телег». Хотя бы так удостовериться, что он в том же мире, с его неисчезающей, не могущей исчезнуть субстанциональностью, с его надёжной, оглушающей, осязаемой, бьющей запахами плотностью – не ей ли с пустотой в спарринг. Да и базарный день в захолустном городке, который только этим днём и живёт, с чередами горшков, бочек, собором, наполненным «сознанием исполненного долга», аккордом первосортных, не иначе как на укропе, огурчиков – в помощь. Но даже усиленная последним средством из нескольких рюмок водки такая помощь промазывает, так как она придумана для совсем других бед и болезней. Разверзается предательство вещного мира, никаких в нём канатов и связок. Хотя, какое же это предательство? Это просто крушение самим же собой сооружённого представления о себе, крутящемся вещью среди вещей, в одном ряду с ними, прибегая к ним по любому поводу и без.

В неприкаянности и вещи стали другими, они не служат более избавлением от чего бы то ни было, не заполняют пустоту, молчат перед тем, кто не знает, «что делать» и «куда идти».

Познать неприкаянность – пройти через череду заложенных в ней возможностей, пытаться бежать, убедиться в непригодности этих попыток. Быть и бежать – из очень разных регистров.

«Темнота и огни» в одном из начальных абзацев рассказа перекликается с «огнями, рассеянными в темноте вокруг» последних строк. Вспышка словно держит темноту на весах. Не удаётся отделаться от такого восприятия, что темнота начала – звенящая шпорами самоуверенность, не ведающая, что её ждёт; темнота завершения – темнота перепутья: будет ли предано отдающее болью освобождение или рискнёт, ведомый неприкаянностью (которая не есть ли одно из дел любви?), выйти навстречу неисчезающему свету Подлинности, причастность к которой он избран был испытать.








42. Алексей Смоленцев, писатель, кандидат филологических наук. Краснодар

Иван Бунин. Чувство Сокровенной души

Бунин словно обречен, увидеть прикоснуться всех проявлений человеческого бытия. И крайних, на грани или за гранью, проявлений, так же. Видеть во всей полноте и естественной противоестественности. И не судить… просто видеть, знать, уметь запечатлеть в слове.

Что же пишет Бунин? Бунин пишет жизнь. Жизнь как таковую. Земное бытие. Пишет о том, что довелось увидеть, почувствовать… Бунин пишет жизнь. «Жизнь Арсеньева» – книга о жизни?, - да. Этим-то и отводит нам глаза. А все остальное, совокупное и целокупное творчество, поэзия и проза, Бунина о чем же? – О жизни. О том, что довелось испытать … то есть о себе пишет Бунин? Нет, - о жизни. Потому что себя, свою человеческую природу и не отдельную, а существующую равноправно в мире земного бытия, Бунин берет настолько глубоко и точно, настолько доходя в своем творческом постижении до основ сотворенного мира, что исчезают страны и времена («всех стран и всех времен») исчезает разность душ и время («нет в мире разных душ и времени в нем нет»); исчезает и граница между миром, видимым и невидимым, окружающим человека и самим человеком, и внешним и сокровенным, в глубинах личности.

И этот, взятый в творчество Бунина, мир дает нам не среднеарифметическое человека (пустое среднеарифметическое «гражданина мира»), а сущностное человека, за счет погружения писателя, через особенности национального характера и натуры, в глубину (до-человечную) и восхождения писателя, так же через особенности национальной души, в высоту (над-человечную, Божественную, в существе) и личности и окружающего человеческую личность мира. Примерно этот метод обозначает Гете в «Поэзии и правде». Но дело здесь, не только в Гете.

И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
(Пушкин, «Пророк», 8 сентября 1826).

Внимать всему сущему в мире бытия, внимать миру земной жизни, во всех его видимых и невидимых проявлениях. Это программное положение русского творчества, русской литературы. Это творческий принцип Бунина: «нет никакой отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни», - это Арсеньев в неразрешимом, и не имеющем путей к разрешению, споре с Ликой.

Вообще, «Жизнь Арсеньева», - не роман, а книга о жизни, - хороша (как же она хороша!), тем, что она не только чудо творчества, симфония поэзии и прозы, музыки и философии, земных и небесных красок, мира видимого и невидимого, человека и окружающего мира, но – она, книга о жизни, еще и живой учебник бытия человека в мире земного бытия. И это – русский учебник, с особой национальной сквозной нотой, интонацией, тоном; - живой учебник русского творчества, живой учебник русской веры, живой учебник русской жизни.

А еще – «Жизнь Арсеньева», - это живой учебник художественного творчества и не только словесного, а и всех творческих проявлений, посильных человеку. А еще – «Жизнь Арсеньева», - это лучшее, пока что, на момент 150-летия Бунина, живое литературоведческое свидетельство и исследование творческого метода, существа творчества и творческих критериев и принципов Ивана Алексеевича Бунина.

Все ключи к тайнам художественного мира Бунина, потаены, - на самом деле явлены, но мы, имея глаза, не видим, видимое и, читая, не разумеем написанное - в «Жизни Арсеньева».

В книге «Жизнь Арсеньева» выложен, открыто на открытом взору верстаке Бунина, и ключ к миросозерцанию писателя, в том его составе, который содержит взаимоотношение писателя с миром природы - миром растительным, животным, всем живым миром, окружающим человека в его земном бытии.

«Люди совсем не одинаково чувствительны к смерти. Есть люди, что весь век живут под ее знаком, с младенчества имеют обостренное чувство смерти (чаще всего в силу столь же обостренного чувства жизни). … Вот, к подобным людям принадлежу и я». Это десятая глава первой книги.

Здесь, не только обостренные чувства смерти и жизни, но еще и обостренное чувство своей живой смертной соединенности, взаимо-проникновенности, даже, со всем, живущим в данном пространстве бытия, сотворенным миром. Это отличительная характеристика творческого миросозерцания писателя. Бунин - и плачет и радуется и просто, - но не равнодушно, - свидетельствует о всякой скотине, о всякой Божьей твари.

Но откуда родом этот удивительный состав творческого миросозерцания? - Зрелый ум, наблюдая свое младенчество, уже знает разность душ: «Но грустит ли в тишине, в глуши какой-нибудь сурок, жаворонок? Нет, они ни о чем не спрашивают, ничему не дивятся, не чувствуют той сокровенной души, которая всегда чудится человеческой душе в мире, окружающем ее, не знают ни зова пространств, ни бега времени. А я уже и тогда знал все это».

Сурок и жаворонок не чувствуют «сокровенной души… в мире окружающем». Не чувствуют, потому что сами – часть (неудачное слово), сами - драгоценный состав сокровенной души. И человек, каждый человек, – тоже драгоценный состав сокровенной души мира. Но человек – чувствует. Младенчество еще пребывает в райском, практически, неведении, не различении мира человеческого и мира животного: «Были собаки, лошади, овцы, коровы, работники, были кучер, староста, стряпухи, скотницы, няньки, мать и отец, гимназисты братья, сестра Оля, еще качавшаяся в люльке …», - все окружающий мир, исполненный жизни.

Соприкосновение с внешним миром обогащает внутренний чувственный мир человеческого младенца: «Вокруг меня, куда ни кинь взгляд, колосистые ржи, овсы, а в них, в густой чаще склоненных стеблей, – затаенная жизнь перепелов. Сейчас они еще молчат да и все молчит, только порой загудит, угрюмо зажужжит запутавшийся в колосьях хлебный рыжий жучок. … Он сердит, серьезен: возится в пальцах, шуршит жесткими надкрыльями, из-под которых выпущено что-то тончайшее, палевое, … и жук подымается в воздух, гудя уже с удовольствием, с облегчением, и навсегда покидает меня, теряется в небе, обогащая меня новым чувством: оставляя во мне грусть разлуки…».

Затаенная жизнь перепелов и явленная на мгновение таинственная жизнь хлебного рыжего жучка. Удивление – чувство и грусть разлуки - чувство, первые чувства, вступающего в жизнь человека, еще умеющего расслышать жизнь растительного мира, понимать его молчание. Но первые чувства – это взросление, вырастание, и расставание – грусть разлуки – не столько с хлебным жучком, сколько с сокровенной душой окружающего мира; расставания, в какой-то мере, с самим собой – первозданным, природным, со-природным, младенчески сродным окружающему миру.

Тайна познания, познания вообще, - познание невозможно изнутри. Невозможно познать самое себя. Тоже с человеком: «наблюдение ума зрелого над самим собою», - это взгляд из вне. Тоже с окружающим миром: необходимо потерять себя как состав сокровенной души, чтобы обрести себя (понять себя) как часть сокровенной души; и человеческой душой, уже повзрослевшей в горькой разлуке с сокровенной душой мира, чувствовать и наблюдать земное бытие во всей его сокровенной полноте и себя как его единородную часть и его драгоценный состав. – В этом чувстве весь Бунин.





41. Алексей Смоленцев, писатель, кандидат филологических наук. Краснодар

Иван Бунин: Я должен взять - и, разгадав, отдать

«Наш бывший дворовый, слепой старик Герасим, ходил, как все слепые, приподняв лицо и как бы прислушиваясь, по наитию щупая палкой дорогу. (…) Он говорил, что нет ничего на свете милей замирания сердца в те минуты, когда перепел, все ближе подходя к сети, через известные промежутки времени бьет все горячее, все громче и все страшней для ловца. Вот был истинный, бескорыстный поэт!» (Алексей Арсеньев «Записи»).

А в чем корысть поэзии? - В том, чтобы запечатлеть и выразить в слове замирание сердца? А бескорыстие в том, чтобы просто переживать красоту мира? - Способность чувствовать и сознавать поэзию окружающего мира поэзию мироустройства, и, при этом, - не выражать поэзию словом не творить изящное. - В чем здесь бескорыстие? Выражая чувство словом – мы все равно ищем если не славы то признания – в этом корысть? Так ли это у Бунина? Кто кроме него самого мог бы ответить?

Щеглы, их звон, стеклянный, неживой,
И клен над облетевшею листвой,
На пустоте лазоревой и чистой,
Уже весь голый, легкий и ветвистый...
О, мука мук! Что надо мне, ему,
Щеглам, листве? И разве я пойму,
Зачем я должен радость этой муки,
Вот этот небосклон, и этот звон,
И темный смысл, которым полон он,
Вместить в созвучия и звуки?
Я должен взять - и, разгадав, отдать,
Мне кто-то должен сострадать,
Что пригревает солнце низким светом
Меня в саду, просторном и раздетом.
Что озаряет желтая листва
Ветвистый клен, что я едва-едва,
Бродя в восторге по саду пустому,
Мою тоску даю понять другому...
- Беру большой зубчатый лист с тугим
Пурпурным стеблем, - пусть в моей тетради
Останется хоть память вместе с ним
Об этом светлом вертограде
С травой, хрустящей белым серебром,
О пустоте, сияющей над кленом
Безжизненно-лазоревым шатром,
И о щеглах с хрустально-мертвым звоном! (3.X.17).

Что в этом стихотворении? Мгновение жизни мира. Мгновение жизни сокровенной души. Мгновение, яркое в силу звона щеглов, хрустально мертвого. Природа, сокровенная душа погружается в не-жизнь, в мертвенное – клен, легкий, голый, все ветви дерева обнажены, очевидна – ветвистость дерева (получается – скелет дерева); небосклон – лазоревый и чистый, но он – пустота. А – щеглы звенят, звенят в тон мертвенно и хрустально, но звенят. Звон щеглов – это голос сокровенной души?, и тональность его под стать времени года? Начавшись мертвенным звоном щеглов, голос сокровенной души, вдруг, открывает поэту, что – солнце пригревает, клен озаряет желтая листва и сам вертоград не мертв, но светел.

Однако, это не картина природы. Точнее картина природы в неразрывной связи с миром творчества, как мы все более уверенно видим у Бунина: нет никакой отдельной от нас природы. Что происходит в душе поэта: о мука мук, но в муке – радость, радость нарастает и поэт бродит по саду в восторге, но «другому» он дает понять свою тоску. Но разве тоска и восторг, мука и радость – синонимы? В мире творчества, осуществленного писателем Буниным «из возможности бытия в действительность бытия», все эти слова не синонимы, но они точны и непротиворечивы, в передаче чувства творчества. Мука, мук, - это мука творчества, поэтому она – и мука и радость одновременно.

Самое это стихотворение, как этот кленовый лист, вместе с ним остается память о мгновении жизни души мира. Обратим внимание, лист, который поэт берет на память (в свою тетрадь!), - опавший, то есть по законам природы он уже мертв, не-жив. Это же свойство относит Бунин и к своему стихотворению, он знает, что пишет точно, «вмещает в созвучия и звуки» все, что есть вокруг него и так как есть. Но, в сравнении со звоном щеглов (голос сокровенной души), человеческий голос (голос поэта, его стихотворение) – не-живо. Хрустально-мертвенный звон щеглов - жив, да еще и как!, - прекрасен. А стихи об этом, да не мертвы, красивы, но и – не живы, также как опавший лист.

Еще, поэт находится здесь, в саду в единении с сокровенной душой мира. Он вместе и одно с кленом, щеглами, листвой. Но – он «должен». Поэт спрашивает: зачем я должен все это вместить в созвучия и звуки. Можно не заметить ответа. Но ответ есть. – На вопрос: «зачем я должен»», дан прямой ответ: «Я должен взять - и, разгадав, отдать», - просто, потому что - «я должен», вспомним, - «как бог я обречен». Здесь та же творческая обреченность: «я должен». Но почему, - завораживающий внимание поэта, звон щеглов, полон «темного смысла», который и надо разгадать поэту? У Бунина не одно слово поодиночке не ходит.

«Темный смысл», он потому и темен, что: «Поэзия темна, в словах невыразима»…

Поэзия темна, в словах невыразима:
Как взволновал меня вот этот дикий скат.
Пустой кремнистый дол, загон овечьих стад,
Пастушеский костер и горький запах дыма!
(«В горах» 12 февраля 1916)

Стихотворение «В горах» создано в шестнадцатом году, то есть в году семнадцатом, когда Бунин пишет «темный смысл», он ничего другого, кроме самой поэзии иметь ввиду не должен бы.

Звон щеглов – это и есть поэзия, как таковая, само ее существо. Поэтому и звон щеглов – «темен», в словах невыразим, как сама поэзия. Всякий даже и поэтический, или, тем паче поэтический, «якобы», повтор, попытка поэтического повтора – все вторично, а если и оригинально, то лишь как опавший лист. Да, тоже поэзия, но – бледная копия с поэзии сокровенной души, разлитой в окружающем мире.

Посмотрим позднюю запись Бунина в его день рождения 10/23 октября 1922 года, в Амбуазе: «День чудесный. Ходил в парк. Солнечно, с шумом деревьев. Шел вверх, в озарении желто-красной листвы, шумящей под ногой. И как в Глотове - щеглы, их звенящий щебет. Что за очаровательное создание! Нарядное, с красненьким, веселое, легкое, беззаботное. И этот порхающий полет. Падает, сложив крылышки, летит без них и опять распускает». – Запечатленная словом поэзия, первозданная красота земного мира. Не бескорыстный ли поэт запечатлел все это? – Именно так, - бескорыстный поэт.

Таковы щеглы, таков их, не такой уж и «темный», - в «контекстах понимания» - смысл.

Как щеглы соотносятся с ловлей перепелов?, – напрямую. – «Замирание сердца» и «радость этой муки» (вспомним: «все страшней для ловца»), - это чувства человеческой души, при встрече с сокровенной душой, с ее голосом, будь он хоть, – биение перепела, хоть звон щеглов.

Поэт здесь в той же мере бескорыстен, что и слепой ловец перепелов; оба они, и поэт и ловец, живут по наитию, по вдохновению, у каждого из них свой дар. Дар? – Слепота – это дар? – Да. Чувства, тогда, сосредоточенней, голос сокровенной души более явственен, «замирание сердца» страшнее. А поэт - поэт: должен, он в долгу. Его Дар – это долг. Вспомним Е.А. Баратынского: «Дарование есть поручение».

Е.А. Баратынский из письма П.А. Плетневу (Июлъ, 1831): «Примись опять за перо, мой милый Плетнев; не изменяй своему назначению. Совершим с твердостию наш жизненный подвиг. Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия, а главное из них – унылость (…)».

Бунин: «Я должен взять - и, разгадав, отдать». «Должно исполнить»… «я должен», – это и есть бескорыстие по Далю: «нежелание наград и возмездий за добрые дела».







40. Елена Макеева, пенсионерка. Москва

Бульвар Клемансо 35

В далекие школьные годы мне казалось, что русские писатели - это в основном немолодые седовласые мужчины с бородами разной величины, часто в очках. Такими они смотрели на меня с портретов, висящих в классе на уроке литературы в 1957 году, а тех кого не было в школьной программе я даже и не представляла вообще, ведь тогда не было возможности зайти в Википедию и узнать все на свете.

Однажды в юности, в доме Волошина, в Коктебеле (советской Ницце), я увидела в витрине фотографию молодого, элегантного мужчины редкой внешности. Это был Иван Бунин, к этому времени я уже была знакома с ним по его произведениям, и Катаев в «Алмазном венце» описывал его очень интересно, а фильм «Дневник его жены» стал просто для меня открытием, я узнала, что Бунин долго жил в Грасс во Франции. Этот факт вообще был недостижимым как полет на Луну, для советской девушки! Для многих, кто жил в СССР, это было инопланетное место, и попасть в Канны – это фантастика.

И вот через 60 лет после этого момента, Я - сама, собственной персоной, на Лазурном берегу! Я все-таки попала сюда! Одна – без группы товарищей, без языка, и без плана местности. У меня было только одно желание увидеть дом, где жил Бунин. Вездесущий интернет выдал адрес: «Бульвар Клемансо 35» - Ах, как красиво звучит! - первая мысль была радостной. Но потом сразу, паника: -А же как добраться туда? Я не очень сильна в навигаторах и современных игрушках – как их там «гаджетах». С возрастом уже мозги не те, знаю лишь только, как использовать обычные компас и карту, а местный транспорт мне пока не понятен, да и страшно. Ну значит выход один - пешком, по дороге уже поняла, что оказывается иду той самой - знаменитой дорогой Наполеона, прямо так, и было написано на французском указателе. Решилась, уточниться у местных прохожих верное ли направление выбрано, - Может спросить у бегущих мальчишек? Французские дети мгновенно достали мобильники, ткнули пальцем в экран и махнули рукой указав мне дальнейший курс – вверх. Иду, солнце высоко, надеюсь еще успею вернуться до темна.

Наконец-то вижу передо мной появилась большая вилла, но спросить уже не у кого, тихо и безлюдно. И вдруг табличка: «Здесь жил Нобелевский лауреат Иван Бунин» - это на любом языке понятно. И, о чудо, ворота виллы открыты! В нерешительности захожу в них, вижу работает молодой человек, насвистывает какую-то мелодию, и, судя по всему, что-то ремонтирует. Безразлично посмотрел на меня и кивком разрешил пройти. Вижу: цветы, подобие фонтана, веранда, запустение, всё очень старое, но без переделки к счастью. Вид с холма открывается просто потрясающий, на горизонте видны море, горы, покрытые лесом, прямо как на известных картинах. - И точно этот же пейзаж видел Бунин! Мечта сбылась - я это нашла и вижу своими глазами, чувствую запахи Прованса, и прикосновение бунинского ветра. Единственное, что я не нашла, так это пляж, который в фильме вроде был рядом с виллой, а на самом деле пешком даже и не дойдешь, полчаса на автобусе минимум, ну и ладно... - Надо торопиться обратно!

Уже дома в Москве из книг я узнала, что Бунин снимал виллу Бельведер (чуть в стороне), а это что ж было, странно!? Уже неважно, не хочу портить впечатление…

В 2017 году в Грассе открыли памятник Ивану Алексеевичу Бунину. Наконец-то!






39. Игорь Сухих, критик, литературовед, доктор филологических наук, профессор СПбГУ. Санкт-Петербург

Нобелиат Собакевич

Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья.

Автор нежных дымчатых рассказов
Шпарил из двустволки по гусям.

Когда, в сентябре 1950 года, появилась последняя книга Ивана Бунина «Воспоминания», многие могли бы повторить сказанное Тэффи двумя десятилетиями раньше: «Нам не хватает теперь ещё одной эмигрантской организации: "Объединение людей, обиженных И. А. Буниным». Правда, сказать это было уже практически некому. Бунину – восемьдесят. Он пережил практически всех своих современников.

Понятно, когда в организации обиженных оказались поэты, жившие в СССР. Они воспринимались как винтики ненавистной большевицкой (Бунин всю жизнь писал именно так, а строгие редакторы правят его и сегодня) власти. Даже трагедия самоубийства не была здесь оправданием.

«Чем тут, казалось бы, восхищаться? Этой лирикой мошенника, который свое хулиганство уже давно сделал выгодной профессией, своим вечным бахвальством как и многими прочими своими качествами?» (Это о Есенине, сразу после цитирования строфы из проникновенного «Заметался пожар голубой…» ).

«Маяковский с его злобной, бесстыдной, каторжно-бессердечной натурой, с его площадной глоткой, с его поэтичностью ломовой лошади и заборной бездарностью даже в тех дубовых виршах, которые он выдавал за какой-то новый род якобы стиха…»

Но ведь и практически весь «Парнас Серебряного века», в том числе люди, вместе с Буниным претерпевавшие изгнание, получил не менее резкие и яростные оплеухи.

«Силы (да и литературные способности) у «декадентов» времени Чехова и у тех, что увеличили их число и славились впоследствии, называясь уже не декадентами и не символистами, а футуристами, мистическими анархистами, аргонавтами, равно как и у прочих, – у Горького, Андреева, позднее, например, у тщедушного, дохлого от болезней Арцыбашева или у педераста Кузьмина с его полуголым черепом и гробовым лицом, раскрашенным как труп проститутки, – были и впрямь велики, но таковы, какими обладают истерики, юроды, помешанные: ибо кто же из них мог назваться здоровым в обычном смысле этого слова? Все они были хитры, отлично знали, что потребно для привлечения к себе внимания, но ведь обладает всеми этими качествами и большинство истериков, юродов, помешанных. И вот: какое удивительное скопление нездоровых, ненормальных в той или иной форме, в той или иной степени было еще при Чехове и как все росло оно в последующие годы! Чахоточная и совсем недаром писавшая от мужского имени Гиппиус, одержимый манией величия Брюсов, автор «Тихих мальчиков», потом «Мелкого беса», иначе говоря, патологического Передонова, певец смерти и «отца» своего дьявола, каменно неподвижный и молчаливый Сологуб, – «кирпич в сюртуке», по определению Розанова, буйный «мистический анархист» Чулков, исступленный Волынский, малорослый и страшный своей огромной головой и стоячими черными глазами Минский…»

Ряд пациентов из литературной палаты № 6 легко расширяется за счет Бальмонта («буйнейший пьяница <…>, незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство»), Блока («нестерпимо поэтичный поэт, у него, как у Бальмонта, почти никогда нет ни одного словечка в простоте, все сверх всякой меры красиво, красноречиво, он не знает, не чувствует, что высоким стилем все можно опошлить»), Андрея Белого («обезьяньи неистовства»), Цветаевой («с ее непрекращавшимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в стихах»).

Михайло Семенович Собакевич с его бессмертной репликой (см. выше) вспоминается здесь совершенно естественно.

Опору в живописании этого паноптикума Бунин вроде бы находит у Чехова: «Жулики они, а не декаденты. Вы им не верьте. И ноги у них вовсе не «бледные», а такие же, как у всех, волосатые» (воспоминания Н. Телешова). Однако (я когда-то писал об этом в этюде «Чехов, Бунин и декадент Урениус») Бунин передергивал, ставил иные акценты: «здоровеннейшие мужики», но «мастера писать» (по мнению Чехова) превратились в его воспоминаниях в шайку бездарных, но расчетливых уродов, а их произведения – в «литературу для косых».

Беспощадное мнение об окружавшей его литературной «жызни» Бунин пронес через десятилетия. Нечто подобное, но не переходя на личности, он говорил уже на юбилее газеты «Русские ведомости» (1913): «Мы пережили и декаданс, и символизм,и неонатурализм, и порнографию, называвшуюся разрешением «проблемы пола», и богоборчество, и мифотворчество, и какой-то мистический анархизм, и Диониса, и Аполлона, и «пролеты в вечность», и садизм, и снобизм, и «приятие мира», и «неприятие мира», и лубочные подделки под русский стиль, и адамизм, и акмеизм — и дошли до самого плоского хулиганства, называемого нелепым словом «футуризм». Это ли не Вальпургиева ночь!».

Примерно в те же годы собеседником Бунина после его неудачного выступления в Киеве оказался Корней Чуковский. Записанный в дневнике через много лет, уже после смерти писателя, разговор с Буниным охватывает знакомый круг имен («Он с первых же слов стал хулить своих литературных собратьев: и Леонида Андреева, и Федора Сологуба, и Мережковского, и Бальмонта, и Блока, и Брюсова…») и оканчивается мотивировкой-объяснением: «Все это были в его глазах узурпаторы его собственной славы. В ту ночь, слушая его монолог, я понял, как больно ему жить в литературе, где он ощущает себя единственным праведником, очутившимся среди преуспевающих грешников» (Март 1968).

Если всмотреться, Чуковский предлагает на одно, а два не совсем совпадающих объяснения бунинской хулы.

Узурпация славы – это одно. «Травма непризнания» постепенно изживалась и вряд ли определяла поздние оценки первого русского нобелевского лауреата и общепризнанного литературного патриарха русской эмиграции.

Но праведник среди грешников - это уже не о славе, а о месте в литературе.

«Слишком поздно родился я. Родись я раньше, не таковы были бы мои писательские воспоминания», - замечает он в тех же воспоминаниях. Бунин начинает в эпоху русского модернизма с его калейдоскопически меняющимися направлениями и группами (от декаданса и символизма – к футуризму и далее – к имажинизму и ничевокам).

Преуспевающие грешники и были, за редкими исключениями (Горький), модернистами. Они свысока, презрительно смотрели на бунинские описательные стихи и преимущественно почвенную, деревенскую и провинциальную, прозу. Его временем, пожалуй, можно считать предшествующую эпоху, шестидесятые-восьмидесятые годы. Он не потерялся бы на фоне людей сороковых годов, Тургенева и Гончарова. А среди реалистов- шестидесятников (Н. Успенского, А. Левитова и прочих), безусловно, был бы на первых ролях.

Сегодняшние филологи пытаются разнообразными способами втянуть Бунина в двадцатый век, вспоминают о Набокове и даже Прусте. Но если он и «принимал к сведению» современников-модернистов, постоянными, вечными ориентирами оставались Толстой и Чехов (причем последний уже с оговорками).

Декаданс догонял Бунина, проникал в личную жизнь. На фоне мучительного четырехугольника, определявшего последние десятилетия жизни Бунина (он сам – жена Вера Николаевна – последняя любовь Галина Кузнецова – питомец, названный сын Веры Леонид Зуров), в который еще вклинилась и уведшая от Бунина Кузнецову Марга Степун, тройственный союз Гиппиус-Мережковского-Философова может показаться благопристойным и невинным.

«8.III.35. Grasse. Разговор с Г <алиной>. Я ей: “Наша душевная близость кончена”. И ухом не повела. - 6.VII.35. Grasse. Без конца длится страшно тяжелое для меня время. – 15.VIII.35. Grasse. Позавчера, в лунную ночь, М<арга> устроила в саду скандал В<ере>».

«Зуров сидит на моей шее 15 лет, не слезая с меня, шантажируя моей великой жалостью к В <ере> H <иколаевне>, из-за которой я не могу выгнать его, несмотря на то, что Зуров обращается со мной сказочно грубо, раз даже орал на весь дом, ругая меня при В. Н. последними матерными словами, называя меня «старой сволочью» (как однажды орал на нее: «свинья, свинья, старая дура»)» (Я. Б. Полонскому, 10 февраля 1945). (По иронии судьбы Зуров, в конце концов, и окажется единственным бунинским наследником.)

Однако в мире «Темных аллей» любовные трагедии и смерти были иными: не бытовыми скандалами, а поэтическим балладами и элегиями в антураже навсегда исчезнувшей старой Руси-России. Модернисты-декаденты появляются там лишь как смешные эпизодические персонажи, повод для знакомства влюбленных:

«—Вы ужасно болтливы и непоседливы,— говорила она,— дайте мне дочитать главу...

— Если бы я не был болтлив и непоседлив, я никогда, может быть, не узнал бы вас,— отвечал я, напоминая ей этим наше знакомство: как-то в декабре, попав в Художественный кружок на лекцию Андрея Белого, который пел ее, бегая и танцуя на эстраде, я так вертелся и хохотал, что она, случайно оказавшаяся в кресле рядом со мной и сперва с некоторым недоумением смотревшая на меня, тоже наконец рассмеялась, и я тотчас весело обратился к ней» («Чистый понедельник»).

Второй эпиграф нашего этюда – из стихотворения Е. Евтушенко «Шутливое», посвященного Юрий Казакову. Казакова называли главным в советской литературе наследником Бунина. Но эти строки можно понять и шире, как коллизию между бесплотным Автором, создателем «дымчатого» текста и автором реальным, биографическим.

Нервный, самолюбивый, в известной степени подпольный человек Иван Бунин всю жизнь хотел быть сыном гармонии, последним классиком, наследником великой традиции, защищая которую он не считался ни с кем и готов был изничтожить любого.







38. Карина Разухина, Москва

«Нереализм» Бунина

Постоянное утверждение о «реализме» прозы тех или иных авторов восходит к древней идее «миметичности», проросшей на античной почве. Как бы прочно не было привязано «подражание» к различным литературным традициям, оно не закрепляет себя в статичности, скорее наоборот, образует творческую иллюзорность, переосмысляемую в работах философов и писателей. Сама по себе реальность понимается разнородно, не говоря уже о художественных мирах (и что она такое эта реальность?). В связи с этим, существует ли реализм с его форматами жизненности как таковой? Или искусство полноценно населено химерами?

Многие читатели склонны видеть в Бунине фигуру реалистического классика, окруженного ореолом взаимодействующих друг с другом писателей-модернистов, одинаково чуждых ему во взглядах и манере смыслопорождения. Футуристическая деконструкция видимого не находит отражения в его творчестве, а идея миметичности не проявляется на психологическом уровне социально-детерминированных персонажей.

При условном смещении акцента на драматичность «Темных аллей», где действующие лица могут быть сводимы к типизированным характерам, они все же являют собой не только «речь изображенную», но и «речь изображающую». Последняя порождает реальность произведения заново, сводит на «нет» идею о жизнеподобии и подражании, оставляя читателя наедине с чем-то неготовым и постоянно дополняющимся. С каждым последующим прочтением повести или рассказа, кажущаяся фрагментарность заменяется целокупностью новой реальности, построенной на онтологии жизни, захваченной врасплох.

В этом мире практически не существует реальности в нашем понимании. Она оттесняется на задворки, выдвигаются вперед поворотные моменты судеб, образующие собой единый пульсирующий нерв. Каждый персонаж в своем поле действия оказывается связан с Космосом, мировыми силами бытия, где загадка смерти представляется не менее интимной, чем сама жизнь. Но может ли читатель, отданный во власть бегущего современного ритма, почувствовать себя частью такой прочной и чувственной реальности?

Помимо «Темных аллей», изображающих спелость и распад жизни в её вариативности, существуют другие произведения, по своей ценности, не чуть не уступающие в лиричности этому сборнику. Среди них рассказ «Сны Чанга», нарочито подвергающий идею о «реализме» сомнению.

Изображающее слово, как нельзя лучше, демонстрирует оптическое смещение точки зрения рассказчика на позицию «другого» (или других), с чьего ракурса этот мир изображается. Он отчасти в курсе того, о чем помышляет пес Чанг, чье мировосприятие ложится в основу конструирования этого мира, но он не осведомлен до конца, что свершается за его пределами. Вечно пьяный пес делит бытие со своим хозяином, они представляют собой практически единую формацию сознания.

Драма жизни капитана помещается за кулисы повествования, но это ничуть не отменяет её значимости. Наоборот, с позиции пса она предстает в наибольшей катастрофичности, переосмысливается через пространство памяти, которое активируется при помощи аудиальных и визуальных образов. Изображенная речь вбирает в себя предельно внутреннее, а затем рефлексирует через пережитое когда-то.

Никакой стилизации под мышление другого, никакого подражания возможным совпадениям действительности, тем более никакой социальной детерминированности, только слово заново порождающее. Между тем, в этом рассказе есть нечто личное, присущее, с одной стороны, многим бунинским рассказам, но в данном случае близкое к сверхличному, космическому. Бунин склонен отправлять своих персонажей в небытие, поднимая, таким образом, извечную тайну жизни и смерти. Здесь покров действительно может приоткрыться, но в полной мере этого ему не позволяет само изображающее сознание. Возможно, именно в этом скрытом нащупывании тайны и проявляется бунинское подражание невыразимому?

По крайней мере, болезненный осадок восприятия зачастую не переводим в словесный план, но отчасти восполняем через образы, пусть и «анти-реалистичные» (ярко художественные), по своей природе находящие точки соприкосновения с чем-то общечеловеческим. Особенность такого чтения требует значительной жизненной ретардации, а вместе с этим, раскрепощенной чувствительности. Через переживание словесной (но и ментальной) жизни «другого», читатель подвергает свое собственное знание о подлинности мира сомнению, позволяя себе пережить чей-то опыт, обнаруживающий схожесть в смутном присутствии разлитой идеи.







37. Екатерина Миронова, ученица муниципального автономного общеобразовательного учреждения «Средняя школа № 2 г. Пестово». Пестово, Новгородская область

«Лишь слову жизнь дана…» И.А. Бунин: взгляд из XXI века

Почему современные читатели обращаются к произведениям Ивана Алексеевича Бунина? С одной стороны, творчество писателя и поэта, эмигранта «первой волны», «Ивана-царевича русской литературы», как называл его О. Михайлов, завершает золотой век отечественной изящной словесности. Оно неотъемлемо от нашей национальной культуры. Когда Европу заливала кровь Первой Мировой войны, Бунин призывал к сохранению и продолжению Слова, главнейшего народного достояния:

Молчат гробницы, мумии и кости, - Лишь слову жизнь дана…

Узнали аллюзию на первые строки из Евангелия «В начале было Слово…»?

С другой стороны, ключевым понятием творчества Бунина была красота. Он вдохновлял выдающихся художников на создание иллюстраций к своим произведениям: М. Добужинского, О. Верейского (отмечу его акварель к «Антоновским яблокам» - её отличает вдумчивое прочтение и осмысление), А. Мелик-Саркисяна. Наверное, в том числе и поэтому М. Горький сказал: «…Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет…»

В 2020 году в мире художественного слова мы отмечаем сразу три знаменательных юбилея, связанных с именем И.А. Бунина! 150 лет исполняется самому писателю, последнему дореволюционному русскому классику, 120 - со времени издания его рассказа «Антоновские яблоки» (опубликован в петербургском журнале «Жизнь» (1900, № 10) и 90 - со времени выхода отдельным изданием в Париже романа «Жизнь Арсеньева». По мнению Бунина, именно с этим романом было связано присуждение ему Нобелевской премии по литературе в 1933 году с формулировкой: «за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы».

Читающей публикой Бунин долгое время воспринимался, прежде всего, как поэт-философ. Главными в его поэзии были «любовь и радость бытия». Поэзия Ивана Бунина вдохновила не одного композитора на создание песен и романсов. 1900 год знаменателен не только выходом «Антоновских яблок». Весной, находясь в Крыму, Бунин познакомился с С.В. Рахманиновым. Долгие годы их связывала тесная дружба не только в России, но и в эмиграции. Новгородский композитор любил бунинские произведения, его привлекала их внутренняя музыкальность. Рахманинов говорил, что Бунин «всё по-особенному слышит». На музыку композитора положено два его стихотворения: «Как светла, как нарядна весна!..» (романс «Я опять одинок») и «Ночь печальна». Удивительно, но поэзия Бунина вдохновляет современных бардов.

А бунинская проза? На примере одного только рассказа-ретроспективы «Антоновские яблоки», вошедшего во все хрестоматии, можно увидеть выражение глубокой и поэтической любви к своей стране. Мир, творимый Буниным в рассказе рубежа веков, - это уходящий в прошлое мир усадеб. «Антоновские яблоки» овеяны поэтичностью, это проза поэта, лирический монолог-воспоминание («Вспоминается мне ранняя, погожая осень…»). Яблоки – символ детства, который исчезает при взрослении. Для Бунина они - символ России, жизни вообще. Как тонко и грустно… Знаете ли вы, что исследователи сравнивают язык рассказа с акварельными штрихами? Сравнение неслучайно: Бунин словно остановил и запечатлел мгновения, поэтому в некотором смысле «Антоновские яблоки» можно считать импрессионистским произведением.

К творческому наследию Бунина обращался и кинематограф, начиная со второй половины XX века. Это экранизации «Митиной любви», «Несрочной весны», «Тёмных аллей». В XXI веке заметными событиями стали выход фильмов «Суходол» (2011) и «Солнечный удар» (2014). Мне понравился образ самого писателя, воплощённый в фильме Алексея Учителя «Дневник его жены» (2000).

Творчество И.А. Бунина - пример следования традициям классической литературы XIX века. Несмотря на это, звучит оно очень современно, словно появилось в наши дни. Его чистое русское слово радует нас, быть может, больше, чем бунинских современников, избалованных изящной словесностью.







36. Наталья Стеркина, преподаватель ВГИК. Москва

Бунин глазами «двух Вер»

По произведениям Б. Зайцева «Повесть о Вере» и «Другая Вера»

Иван Алексеевич Бунин получил Нобелевскую премию в ноябре 1933 года. Это известно, доступны и воспоминания ближнего круга, в частности, В.Н. Муромцевой-Буниной.

Но кто такой Иван Алексеевич Бунин? Великий писатель, всемирно известный русский писатель, но нужно помнить, что к 1933 году он давно уже эмигрант. Русская эмиграция выдвигала на премию Дм. Мережковского и И.Бунина. Шведы дали Бунину!

Вот как пишет об этом Борис Зайцев, друживший с ним смолоду: «Некое полоумие охватило и русский эмигрантский Париж. Я сам чувствовал себя именинником. «Наша взяла!» Убогая нищенская эмиграция вдруг «победила», да еще в европейском масштабе…»

Борис Зайцев известный автор эссе, романов, рассказов, биографий Тургенева, Жуковского увековечил двух Вер: Веру Бунину и Веру Зайцеву, написав повести, основанные на реальной переписке. Вера Муромцева и Вера Орешникова подруги с московского детства, жили по соседству: на Садовой и в Скатертном, вместе выезжали на дачу в Царицыно. В доме Зайцевых встретились Вера Муромцева и Иван Бунин, чтобы не разлучаться всю жизнь. Переписка «двух Вер», начавшись с первых дней эмиграции, длилась десятилетия.

В повестях Б.Зайцева является Иван Алексеевич Бунин, подсвеченный с двух сторон взглядом любящих его женщин.

Вот письма Веры Буниной (1927 г) : «Дорогун мой, целую вечность не писала тебе! Соскучилась даже. Ян занят большой вещью. Работает до полного изнеможения. Я всегда настороже, чтобы переписывать ему…»

«Ян в периоде ( не сглазить) запойной работы: ничего не видит, ничего не слышит, целый день не отрываясь пишет… Целую тебя нежно… Поцелуй Борю, жаль, что я его не видела после Афона. Яну очень нравятся его путевые картины»

В письме 32 года Бунина пишет Зайцевой о каком-то вечере в частном доме в помощь писателю Б.Зайцеву: «А ты не огорчайся, что наши «благодетели» в покер играли. Книг никому не нужно. А писателей все же поддерживать нужно, так как без них у эмиграции совсем не было бы никакого оправдания. Если о России говорят, что она велика лишь Толстым, Гоголем да Достоевским с Пушкиным, то что сказать об эмиграции, если отнять у неё писателей?»

Как свидетельствует Б. Зайцев, преднобелевский год был очень трудным для Буниных и материально, и душевно.

«Ян чувствует себя очень тяжело. Не по нему жить безвыездно, без людей. Ему скучно. А писать он может, когда его душа играет, а где взять игры, когда одни заботы», - пишет Вера Бунина.

Бунины в Грассе, Зайцевы в Париже – свидеться доводится нечасто…

Октябрь 1933 года: «Я чувствую большое утомление, оказывается, ожидать, даже без большой надежды, вещь нелёгкая. Ян, слава Богу, пишет с утра до вечера, мы его видим лишь за едой… Пока Ян пишет… А когда кончит, вероятно, загрустит…»

Вера Бунина называла Ивана Алексеевича Ян, Борис Зайцев – Иван, а вот Вера Зайцева звала его Ваня, Ванечка (Ян - только когда «передавала слово» другой Вере). Почему так нежно, по-детски? Объяснение даёт Борис Зайцев: «С Иваном Буниным она всегда была в дружественных отношениях. Оба одинаково ненавидели революцию, насилие и террор, оба «уснащали великий, свободный русский язык» словечками, для печати не всегда подходящими. Но во многом, конечно, были и совсем разные».

Вот письмо от 20 июня !922 года, Зайцевы только - только покинули Россию, они в Берлине, Бунины уже обосновались в Париже. «Господь храни вас! Ваня! Мечтаю поговорить с тобой о стервецах. Без конца обнимаю. Боря целует.» 15 июля того же года: «Вас, тебя, Ваню, я любила всегда и теперь люблю, как никогда, вы оба для нас дорогие, близкие, родные.»

Часто Вера Зайцева называет Бунина «братик мой». Бунин был ей, конечно, очень душевно близок, но было ещё вот что - Вера Алексеевна описывает в письме к Вере Николаевне последнее своё свидание с Юлием Алексеевичем Буниным. Когда она незадолго до отъезда навестила его в больнице, «Алексеевна, сестра моя», - сказал он. Вскоре Юлий Алексеевич Бунин, любимый брат писателя Бунина, скончался…

Вера Зайцева в письмах к подруге вспоминает и милые эпизоды из прошлого: «Вспоминаю, когда вы уезжали в 18 году, как он меня ветчиной накормил и шляпу мою назвал плантаторской».

Свои письма Вера Зайцева просит – шутливо – не показывать Ване, «высмеет, что понять трудно».

Часто в письмах звучит вопрос, что пишет Ваня. И сообщается, что именно пишет Боря…

В первые годы эмиграции русские писатели надеялись на скорое возвращение в Россию. «Живите, мои дорогие, Бог даст, мы тоже доживём до того, когда в Россию можно будет вместе ехать».

Из писем «другой Веры» видно, каким внимательным, взволнованным читателем Бунина она была. «Какие чудесные стихи Яна "Петух на церковном кресте", "Ночью"». «Какие дивные стихотворения Ванины в "Медном всаднике". Поцелуй его, моего Брата дорогого». «Читали мы Ванину сказку. Милый Ян, поцелуй его бесконечно нежно. Так хорошо, так прекрасно написал. Его словечки все так дороги – читаем вслух…»

В письме 23 года, уже из Франции, Вера Зайцева пишет: «Целую моего милого Ваню. Голубую кровь. И белую кость»

О глубокой внутренней связи с Буниными говорит и это письмо: «Как есть церковь на земле и есть мистическая церковь на Небе, так и дружба тоя и любовь к Вам (несмотря на это легкомысленно) то же, что церковь там. А здесь ошибки и недостаточное внимание Друг к Другу. Раз Ваня написал «Розу», он и это поймёт. Надо держаться друг за друга». Борис Зайцев комментирует письмо жены: «Сознательно оставляю неправильность расстановки слов и большие буквы. Автор своеобычен. "Роза Иерихона", прелестная вещица в прозе, вдохновлённая ранней любовью к Вере Буниной».

В 1928 году Сербское правительство устроило осенью съезд русских писателей. Это событие отразилось в письме Веры Алексеевны: «Друг мой, почему Ян не поедет в Сербию? Мне ужасно это досадно. Да и нельзя, по-моему, не ехать. Боря, Алданов ужасно жалеют. Мне кажется, так хорошо было бы встряхнуться. Ещё обида это для меня, почему Иван не едет. Это не модель! Прости за нескладное письмо, но я непременно хотела тебе написать. Может, Ян раздумал… и поедет. Господь вас храни. Обнимаю. Обнимаю. "Золотой Рог" мне понравился, но "Олесь" лучше. Скажи Яну – чтоб ехал».

Борис Зайцев предполагает, что Бунин не поехал из-за соперничества с Мережковским. Позже съездил с Верой Николаевной в Сербию отдельно, частным образом.

До присуждения Бунину премии ещё пять долгих лет, но предположения, споры о том, кого выдвигать от русской эмиграции велись уже с двадцатых годов.

Переписка «вух Вер» интересна тем, что в ней живые, сиюминутные реакции на события, на повседневность и, одновременно, отзвуки старой Москвы, Москвы их молодости. Борис Зайцев, сохранивший письма «своей» Веры, написавший о Вере Буниной, знал Ивана Бунина, возможно, как никто другой. Знал и его трудность, и редкостную талантливость.

В последние годы жизни Бунина писатели не могли откровенно говорить, слишком по-разному в послевоенные годы смотрели они на политическое устройства мира. И Веры, верные жёны, заняли стороны мужей.

Но вот и Бунин, и обе Веры упокоились на чужбине, остался один Борис Константинович. И «пачка писем, будто незаметный и иссохший стебель, но любовью внутренней оживлённый, раскрывается и расцветает в писании одной Веры к другой».

И в этих письмах является читателю Иван Алексеевич Бунин. Немного под иным углом зрения можно посмотреть на одного из крупнейших писателей двадцатого века, лауреата Нобелевской премии, ведь обе Веры писали о нём без лукавства, с огромной нежностью.








35. Вячеслав Душичкин, экскурсовод. Елец

Мой Бунин

Моё знакомство с Иваном Буниным произошло в жаркий июльский день 1975 года. Мне было 15 лет, и я представления не имел кто такой Бунин, не знал что он великий русский писатель, Нобелевский лауреат, мой земляк, в творчестве которого Елец и елецкие характеры занимали яркое место. В тот день в библиотеке Аргамаченской слободы случился пожар, а я был единственным её посетителем. Библиотекарь, Валентина Ивановна кричала мне: ”Надо спасать книги!”, звонила по телефону пожарным, выбегала на улицу, звала на помощь “Люди, помогите!”. Но улица была пустынна, ни одного прохожего, и я один, как сумасшедший, бегал по лестнице вверх-вниз со стопкой книг, сколько вмещалось в руки, сбил дыхание, надышался дымом…

Помощь пришла неожиданно в лице Толика Богдана. Парень недавно освободился, отсидев за “хулиганку”, был достопримечательностью Аргамачи, пел под гитару тюремные песни, рассказывал о блатной романтике и наливая очередной стакан, говорил: ”Вот мне с вами малолетками пить нельзя, а я пью! Ментов никогда не боялся и не боюсь!”. И вот этот Толик, который за жизнь прочитал 2 книги, одна из которых Букварь, начал спасать библиотечные книги. Но сначала спас меня. Он научил взять подол футболки комом в рот и дышать через стиснутые зубы, а выдыхать через нос. Сам он начал выносить книги из самой задымленной комнаты, а мне велел спускать их по лестнице вниз.

Приехали пожарные, откуда-то набежала толпа зевак, они окружили пристройку к библиотеке, где и начался пожар, а в самой библиотеке не было открытого огня - было сильное задымление. Пожарные лили воду, вода грязным ручьём текла по дороге вдоль сложенных нами стопок книг, часть книг была залита водой и над ними плакала Валентина Ивановна.

Я сидел в сторонке на камне, а под моими ногами валялась в пыли бледно-синяя книга, на которой крупными буквами было написано: "И. А. Бунин”.

С сигаретой в зубах подошёл Толик Богдан: ”Пошли домой! Нам тут больше делать нечего”. Я поднял книгу, сунул её под футболку, поднялся с камня, и мы пошли вверх по Аргамаченской горе.

Весь вечер и всю ночь я читал Бунина, выходил покурить во двор, смотрел на звезды и думал о прочитанном. После этого томика Бунина я долгое время вообще ничего не мог читать. Всё казалось пресным, надуманным, скучным.

И, самое главное, Иван Бунин научил меня отличать хорошую литературу от посредственной.

Я помню тебя, Михаил!

Однажды в детстве с теткой Татьяной ехал я на перекладных из д. Жаркий Верх в Елец. В селе Сотниково случилась заминка: "летучку", на которой мы собирались добраться до ж/д станции, срочно отправили в поле на ремонт комбайна, а мы, что бы скоротать время, пошли проведать подругу тети Тани – Дарью. Небольшой, но опрятный домик из темного старого кирпича встретил нас прохладой, чистотой и какой-то музейной тишиной, после полуденного зноя, пыли и шума уборочной страды. Дарья работала фельдшерицей, тётка Таня в полголоса рассказывала ей про свои болячки, они прошли в горницу перебирать лекарства, а меня усадили за обеденный стол под образами, пить молоко с "московскими" баранками. Я пил молоко и искоса поглядывал на образа на стене над столом. Икон было много, но в центре висела очень большая, просто огромная икона на темной доске, и все мне казалось, что из этой темноты почерневших красок на меня кто-то внимательно смотрит. Я сидел против яркого окна с белым подоконником, а икона висела в темном углу и я никак не мог разобрать, что же на ней изображено? У тетки Тани тоже, в таком же темном углу висели иконы, и я уже знал Богородицу, Николая Угодника, Христа.

Допив молоко, я подошел к стене с образами и став на колени на широкую лавку, стал рассматривать икону. Такой иконы я еще не видел. На фоне каменного замка с высокими башнями был изображен воин, держащий в руке меч. Меч огромный, стальной, до самой земли, голые ноги в сандалиях до колен защищены стальными пластинами, на груди стальной панцирь. И эта сталь, изображена какой-то невероятной краской с всполохами белил. Потускнели краски, вобрали в себя копоть свечей и лампад, а будто светятся изнутри! Лицо, вернее лик, обрамленный темными вьющимися волосами, светел, словно подсвечен сталью панциря, глаза черны, будто смотрят на тебя из бездонной глубины доски и спрашивают: "А ты готов взять в руки меч? Готов встать рядом со мной, плечом к плечу?"

Я даже не услышал, как ко мне подошла Дарья:

- Это архангел Михаил! Самый главный ангел в Царстве небесном.

- А почему икона такая большая?

- Это икона из храма. Моя бабушка спасла ее из разрушенной церкви!

Вернувшись в Елец, я часто вспоминал эту икону и однажды специально пошел в Вознесенский собор, чтобы найти образ, который так меня поразил в старом домике села Сотниково.

А годы спустя, я прочитал стихотворение Ивана Бунина;

Архангел в сияющих латах
И с красным мечом из огня
Стоял в клубах синеватых
И дивно глядел на меня.
Порой в алтаре он скрывался,
Светился на двери косой —
И снова народу являлся,
Большой, по колена босой.
Ребенок, я думал о Боге,
А видел лишь кудри до плеч.
Да крупные бурые ноги,
Да римские латы и меч…
Дух гнева, возмездия, кары!
Я помню тебя, Михаил,
И храм этот, темный и старый,
Где ты мое сердце пленил!

Есть писатели, которые создают свой дивный мир и их интересно читать, а есть писатели, которые помогают раскрыть твой собственный внутренний мир, а твои собственные мысли и чувства оказываются удивительно созвучны мыслям и чувствам автора. Таким писателем является Иван Бунин.








34. Светлана Новикова-Ганелина, заведующая литературной частью театра «Около дома Станиславского». Москва

Иван Алексеевич Бунин. Четыре времени года

Он писал для весны, лета, осени и зимы человеческой жизни.

Моё первое знакомство с ним началось с эпоса - «Песни о Гайавате» Лонгфелло в дивном Бунинском переводе. Её читал мне дедушка, я сама не умела. Книжечка голубая, в мягком переплёте, и шрифт такой крупный. Весна - это когда любовь главнее всего, и моя голова кружилась от «Темных аллей», «Легкого дыхания», «Митиной любви». Бунинские рассказы о любви часто дышат смертью, но для молодых романтических барышень - в самый раз. Эти рассказы, подобно самим барышням, просятся на сцену. Ах какие сентиментальные спектакли по ним ставили! Когда после финала зажигали свет в зале, зрительницы прятали слезы.

Потом я доросла до «Господина из Сан-Франциско», «Старухи», «Жизни Арсеньева»... Это было моё лето. Пыталась через Арсеньева разгадать самого автора, отпрыска старинного аристократического рода, умевшего сойтись с людьми разных сословий Про юного Арсеньева (альтер эго самого автора) папаша говорит, что его призвание - поэзия души и жизни. Отец Бунина, как и отец Арсеньева, был человеком тонким и сыну позволил самому делать свой выбор. Алексей Бунин, отставной офицер, к жизни относился легко, прокутил и своё имение, и женино, и доставшиеся в наследство. Из-за разорения семьи Ивану Бунину пришлось оставить гимназию после четвертого класса. Зарабатывать он начал рано: корректор, очеркист, земский статистик, библиотекарь... Ездил по Украине, наблюдал нравы, типы. Понюхал жизнь мужицкую, купеческую, мещанскую. Уже по первой публикация (рассказ «Танька» в журнале «Русское богатство») редактор Н.К. Михайловский написал: «из автора выйдет большой писатель». Бунин не учился в университете, как личность и литератор он формировался самостоятельно. Относился с уважением к писателям-народникам, правда, не ко всем: не любил сантиментов по поводу жалкого, безответного крестьянина. О декадентах отзывался с иронией. Боготворил с юности Льва Толстого, потом его кумиром стал и Чехов. За распространение книг Толстого без разрешения на продажу однажды чуть не сел на три месяца в каталажку. Спасло рождение Цесаревича Алексея, вышел Императорский манифест с помилованием.

Нежность к природе, умение слышать её и наслаждаться близостью к ней были у Бунина врождёнными. А понимание человека, с его ложью, непостоянством, бегством от себя складывалось постепенно. Чем больше он рос как писатель, тем горше отмечал происходящее с языком. «Распад, разрушение слова, его сокровенного смысла, звука и веса идёт в литературе уже давно... Язык ломается, болеет не только у образованных господ, но и в народе. Спрашиваю однажды мужика, чем он кормит свою собаку. Отвечает: Как чем? Да ничем, ест, что попало: она у меня собака съедобная.»

«Окаянные дни» ножом душу режут. Бабушка моя была врач, в 1914 ей было 22 года. Как началась война с немцами и до конца Гражданской, у неё мирной жизни не было. Её жених, мой дедушка, 7 лет не знал, где она, пока не утихла Гражданская. В 1921 разыскал её и женился. А сколько несостоявшихся жизней... У Бунина есть рассказ об этом «Холодная осень». В театре «Около дома Станиславского» поставили по нему спектакль: тоска по сломанным судьбам, по пропащей жизни. Осень.

А «Окаянные дни» - это зима. Жестокий урок человечеству, которое уроков Истории не усваивает. Начинает Бунин писать их 1-го января 1918-го года. На улицах Москвы стихийно собираются люди поговорить за жизнь. Дама, имевшая собственную школу, рассказывает, что пришлось распустить учениц по домам и школу закрыть: нечем кормить девочек. И она сама теперь без куска хлеба. «Кому же от большевиков стало лучше? Всем стало хуже и первым делом нам же, народу!» Слушавший это рабочий сплевывает сквозь зубы: «Поговори, скоро всех вас, буржуев, перестреляют». Простому народу внушают: пока буржуазию не перережем, будем голодать.

Как-то Бунину встретилась ватага молодых людей с гармошкой и балалайкой, орущая: Мы, ребята, ёжики, /В голенищах ножики./Любим выпить, закусить,/В пьяном виде пофорсить.

Всё, что Бунин видел, узнавал из газет и от людей, он заносил в дневник. «Нет, большевики поумнее будут господ Временного Правительства! Они недаром всё наглеют и наглеют. Они знают свою публику... Революционеры презирают обычного человека: мещанин, обыватель - чего он боится? А разве нечего бояться, когда ходят такие «ёжики» и кругом гибнут ни за что ни про что... Русь - классическая страна буяна.»

Каждый день он выходит из дома и бродит по Большой Никитской, по Тверской - это и мой район, я тут родилась и живу. На Страстной увидел афишу о бенефисе актрисы Яворской. Нахальная толстая баба орет: «Ишь, расклеивают! А кто будет стены мыть? А буржуи будут ходить по театрам! Им запретить надо. Мы вот не ходим.»

Жить в Москве становится всё труднее, и Бунин с женой перебираются в Одессу. Но и там неустроенность, голод. Люди живут слухами, самыми невероятными. На площади у Одесского театра плакат, на нем голова Государя - мертвая, синяя, в короне.

Как-то Бунину понадобилось встретиться с одним человеком недалеко от железнодорожного вокзала. Одесса - город большой, но трамваи не ходят, на извозчика денег нет, на авто разъезжают с помпой одни начальники да комиссары. У Бунина прохудившиеся ботинки. Идти тяжело - сил от недоедания мало. Два часа шел, чтобы поговорить по делу - и не застал нужного человека, тот ушел. А сама дорога страшна, то и дело встречаются часовые, поигрывающие ружьями. В здании вокзала выбиты стекла, рельсы рыжие от ржавчины. На огромном пустыре рядом с вокзалом народ: визг, гогот, качели и карусели. Никто не работает. Даже городской водопровод. Все таскают воду из порта и говорят, как бы достать еды. «Наука, искусство,техника, всякая мало-мальски человеческая трудовая, что-либо творящая жизнь - всё погибло», пишет он в дневнике. Он и сам погибает от этой жизни физически и душевно. Цитирует Наполеона: «Что сделало Революцию? Честолюбие. Что положило ей конец? Тоже честолюбие. И каким прекрасным предлогом дурачить толпу была для нас всех свобода!»

Советская власть установила «советское время»: на два с половиной часа оно опережало обычное. Зажигать свет вечерами разрешалось только «товарищам». Свои записи Бунин делал в полутьме, при фитиле и каждый раз прятал свои записи, зарывал их в разных местах. Последнюю часть так и не нашел, поэтому в «Окаянных днях» нет финала..

Его жизнь в эмиграции была в высшей степени достойной, но нелёгкой. Нобелевскую премию в 1933 он получил, несмотря на противодействие СССР. Наш Посол в Швеции Александра Коллонтай оправдывалась, что не смогла препятствовать. Премии хватило на 3 года: многие просили помощи, и он был щедр как человек, сам познавший бедность. В войну, живя в Грассе и не имея французского гражданства, они с Верой Николаевной укрывали у себя троих друзей-евреев. В 2015 чету Буниных выдвинули на признание «Праведниками народов мира», но уже не было живых свидетелей, письма Веры не сочли достаточным документом, а официальных заверений об их подвиге нет.







33. Галина Егорова, заместитель директора, учитель русского языка и литературы, МБОУ «Школа № 101 имени Е. Е. Дейч». Нижний Новгород

Иван Бунин

Иван Алексеевич Бунин… Поэт, писатель, переводчик, первый из русских писателей лауреат Нобелевской премии. Вечный странник, не имеющий своего угла…

Сегодня без творчества Бунина трудно представить отечественную литературу.

Для Бунина-писателя характерно идейно-тематическое разнообразие произведений. Родина, природа, трагизм существования, одиночество, смерть – вот далеко не полный список тем и мотивов творчества великого писателя.

Несомненно, одно из ведущих мест в произведениях Ивана Алексеевича Бунина занимает тема любви. «Всякая любовь – счастье, даже если она не разделена», - считал писатель.

Любовь – чувство всеобъемлющее. Любовь к Родине, любовь к природе, любовь к матери, к детям, родным и близким, любовь к жизни, любовь к женщине… Этот ряд можно продолжать и продолжать…

Тема любви нашла свое отражение и в новелле «Легкое дыхание», и в рассказах «Митина любовь», «Солнечный удар», и в автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева», и в сборнике рассказов «Темные аллеи».

По мнению самого Бунина, «Темные аллеи» лучшее, что я написал. Это новое слово в искусстве, новый подход к жизни».

Почти все рассказы, входящие в сборник, о любви, но о любви несчастной, порой трагедийной. Любовь проходит через жизнь человека, словно величайшая трагедия. Она переворачивает жизнь, сминает ее. Скорее всего, рассказ «Холодная осень» тоже не является исключением. Но все же, на мой взгляд, это короткое, но удивительно трогательное произведение стоит особняком. Да, конечно, и в этом рассказе – трагедия, но какая-то «светлая» трагедия.

По моему мнению, «Холодная осень» - один из лучших в «Темных аллеях». Это гимн вечной любви. Гимн бескорыстной любви. Двое молодых людей. Он и Она. И между ними – война! Как бы они были счастливы друг с другом! Как бы крепко любили друг друга! Каких бы прекрасных детей вырастили и воспитали! Но ничего этого нет! Есть только один холодный осенний вечер, забыть который героине не суждено. При расставании «Он, помолчав, медленно выговорил:

- Ну что ж, если убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне».

В этих словах нет ни упрека, ни просьбы никогда не забывать, ни клятвы вечно помнить и любить. Наоборот, в этих прощальных словах наказ жить, жить полной жизнью, ни в чем себе не отказывая, ничем не жертвуя. Только человек, любящий по-настоящему, может сказать такие слова, зная, что, новой встречи, возможно, уже не будет никогда. Сколько благородства, бескорыстия, любви в этих словах! И еще обещание. Обещание ждать там, в вечности.

Героя убили через месяц, в Галиции. Героиня же прожила без него еще тридцать лет. Чего только она не испытала в своей жизни за эти тридцать лет! Тяготы, лишения, заботы, бесконечные попытки выжить. А вот любви и счастья не было.

Однако, несмотря на это, героиня все вынесла, со всем справилась. Описывая ее трудный жизненный путь, Бунин подчеркивает такие черты характера героини, как: сила духа, терпение, вера в лучшее, стремление заботиться не о себе, а о других. Ее не сломили ни голодный восемнадцатый год, ни бегство вместе «с несметной толпой прочих беженцев из Новороссийска в Турцию», ни жалкое существование в Константинополе, когда «…зарабатывала очень тяжелым черным трудом», ни скитания по странам Европы, ни подобие жизни в Ницце «чем бог пошлет».

Что помогло героине справиться со всеми тяготами? Ответ прост! «Только тот холодный осенний вечер». Вечер расставания с любимым. Последний поцелуй. Его слова, звучащие как наказ: «Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне». И вот перед читателем финал рассказа. Финал жизни героини. Она ни о чем не жалеет, потому что уверена в том, «…что тот далекий осенний вечер – все, что было в ее жизни, остальное – ненужный сон».

Рассказ заканчивается словами: «Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду». И читатель вместе с героиней искренне верит в то, что «…где-то там он ждет ее с той же любовью и молодостью, как в тот вечер». И наконец-то герои обретут друг друга, обретут утраченное счастье.

Читатель не знает ни имени героев рассказа, ни их фамилий. Отсутствует и портретное описание. Есть только детали. Холодный осенний вечер длиною в тридцать лет. Мокрый сад, стихи Фета, прощальный поцелуй. Бунин намеренно строит повествование, обезличивая своих героев. Ведь их судьба – символ сломанных войной судеб многих и многих влюбленных.

Нельзя не сказать и о психологизме рассказа. Бунин очень тонко передает настроение героев в последний вечер. Они оба грустны, печальны, рассеяны. «На душе у меня становилось все тяжелее», - вспоминает героиня рассказа». Неизвестность пугает их, будоражит спокойствие. Чтобы хоть как-то отвлечься, героиня пытается раскладывать пасьянс, герой вспоминает строчки Фета:

Какая холодная осень!
Надень свою шаль и капот…

Тишина. Вечер. Сад. «Черные сучья, осыпанные минерально блестящими звездами». Природа затаилась, она как бы боится нарушить очарование последнего свидания. «Все-таки грустно. Грустно и хорошо», - признается герой.

Чувство опустошенности, которое испытывает героиня, хорошо передано в раздвоенности ее действий. С отъездом любимого дом опустел. «Я пошла по комнате, не зная, что теперь делать с собой, и зарыдать ли мне или запеть во весь голос».

В рассказе «Холодная осень», как во многих других произведениях Бунина, у любви героев нет будущего. Есть только настоящее, а потом наступает прошлое, которое растягивается на долгие тридцать лет. А может быть, все-таки есть будущее? Почему-то мне кажется, что да, есть. Только это будущее – вечность. А ведь настоящая любовь всегда вечна!






32. Любовь Сушко, литератор. Омск

Тени и призраки в лирике И. А. Бунина

1.

Призрачный старик Финал

Есть удивительные факты в творчестве и судьбе И.А. Бунина, которого часто называют последним классиком русской литературы. Прежде всего, это тема абсолютного одиночества от первых до последних строк. Он поздно родился для того, чтобы оставаться среди поэтов второй половины 19 века, куда бы прекрасно вписался, и рано для того, чтобы стать поэтом серебряного века. Да и разительно от них отличается. Читатель, впервые с ним сталкиваясь, вольно или невольно отодвигает его в прошлое. Оттуда и тема одиночества в молодости или в старости – это не зависит от возраста – это состояние души. И при этом он дожил до преклонных лет, и путь его в литературе был долгим.

В сборнике рассказов «Темные аллеи», написанном в эмиграции – она только углубляется и усиливается. Одиночество среди своих перетекает в одиночество среди чужих.

Мы рядом шли, но на меня
Уже взглянуть ты не решалась,
И в ветре мартовского дня
Пустая наша речь терялась.

Белели стужей облака
Сквозь сад, где падали капели,
Бледна была твоя щека
И, как цветы, глаза синели.

Уже полураскрытых уст
Я избегал касаться взглядом,
И был еще блаженно пуст
Тот дивный мир, где шли мы рядом.

Невольно возникает вопрос, а есть ли друзья, женщины с ним рядом? Конечно, есть, но в творчестве они почти никак не отражены, только слабые тени, скользящие где-то рядом, которые и разглядеть трудно. У них нет имен, нет никаких особых примет, чтобы запомнить, это какая-то женщина в белом, растворенная в пространстве и времени. Они чуть задержались в тексе стихотворения или рассказа, уже уйдя из реальной жизни. А герой все время остается на перепутье. «Ты мне стала казаться женой» - восклицает он в стихотворении «Одиночество», но ты уже ушла, «разлюбила, и стал ей чужой». В этом состоянии брошенности герой остается все время, пытаясь вызвать то ли сочувствие, то ли жалость. И так с ним происходит постоянно – это стиль его жизни.

Правда есть стихотворение, где она еще не ушла, но мы понимаем, что это случится в ближайшее время

Мы рядом шли, но на меня
Уже взглянуть ты не решалась

Вот то обычное и привычное состояние, в котором он прибывает. Да и сейчас, когда рядом, они уже страшно далеки и одиноки. Но что происходит в последний момент? Пустая речь теряется в ветре. Он видит только бледную щеку

Уже полураскрытых уст
Я избегал касаться взглядом

Остается только отчуждение. Даже глупо спрашивать, может ли все вернуться, будут ли они вместе, потому что говорить больше не о чем, остается только проститься и навсегда разойтись.

Но был еще блаженно пуст
Тот дивный мир, где шли мы рядом.

И здесь последний миг перед разлукой,- это единственное, что вызывает у героя какие-то эмоции. И чтобы поближе этого ЛГ рассмотреть, обратимся к стихотворению «Старик» 1905 года

Старик сидел, покорно и уныло
Поднявши брови, в кресле у окна.
На столике, где чашка чаю стыла,
Сигара нагоревшая струила
Полоски голубого волокна.

Был зимний день, и на лицо худое,
Сквозь этот легкий и душистый дым,
Смотрело солнце вечно молодое,
Но уж его сиянье золотое
На запад шло по комнатам пустым.

Часы в углу своею четкой мерой
Отмеривали время... На закат
Смотрел старик с беспомощною верой...
Рос на сигаре пепел серый,
Струился сладкий аромат.

Откуда мысли и чувства о старости у достаточно еще молодого человека? У него еще вся жизнь впереди. Почему возникает такой образ? НЕ потому ли, что так ощущал себя поэт всегда, с самого начала? Это состояние его души « покорно и уныло», так было и в молодости, не только в старости.

На что обращает внимание поэт? На чашку чая, дым сигареты, пейзаж за окном. И в зимний день по комнате и худому лицу еще скользнуло солнце, часы отмеряют время – единственное живое существо в комнате, и знак того, что герой находится на этом, а не том свете, ведь там время не течет.

На закат
Смотрел старик с беспомощною верой...

Вот картина судьбы - покорность, уныние, беспомощность. Мне, как читателю хочется только одного - вырваться за пределы этого мира к его предшественникам, к тем, кто придет позднее, потому что там есть жизнь, а здесь ее нет совсем.

2

Чем больше углубляешься в творчество И.А. Бунина, тем яснее видится, что перед нами не человек, а призрак из какого-то иного мира». И если сначала кажется, что призрачна героиня рядом с ним, как и большинство героинь у Бунина, то позднее складывается ощущение, что как в фильме «Другие», призраками оказываются те, кого мы привыкли считать людьми. В начале фильма они такими казались, а потом все переворачивается в сюжете

И подтверждение тому находим в стихотворении «Плеяды», написанном за несколько лет до «Старика». Век 19 заканчивается, поэт молод, полон творческих сил. Но что же мы видим у Бунина?

Стихотворение отправляет нас к мифам. И действие разворачивается все в тех же темных аллеях парка, где герой увидел статуи или это действительно звезды на небесах. И вот состояние лирического героя «Бреду я наугад».

Сад благоухает, природа у Бунина всегда живая, значительно живее, чем человек, который там оказался. А дальше нагнетается страх переходящий в ужас

Иду я медленно, и мертвое молчание Царит во тьме аллей.

Странная и тревожная обстановка вокруг, совсем как в «Лесном царе» Гете, когда герой с младенцем на руках несется ночью через лес, и что ему там видится и слышится. А здесь на темной аллее

И звонок каждый шаг среди ночной прохлады
И царственным гербом
Горят холодные алмазные плеяды
В безмолвии ночном.

Оказывается, речь шла о звездах на небесах, но мы ведь привыкли к тому, что даже у угрюмого Лермонтова они живые, и там «Звезда с звездою говорит», кстати, стихотворение напоминает знаменитое «Выхожу один я на дорогу».

Но в чем разница между двумя текстами? Живой, страдающий герой Лермонтова выказывает свои чувства и желания, хочет «забыться и заснуть». Здесь же перед нами скорее призрак, который ничего не хочет и «бредет наугад» именно как призрак, потому его и окружает молчание, и нет здесь ни радости, ни жизни самой.

В подтверждение моих мыслей обратимся к стихотворению, где все обозначено точнее, чем в этом.

Нет, мертвые не умерли для нас!
Есть старое шотландское преданье,
Что тени их, незримые для глаз,
В полночный час к нам ходят на свиданье,

Что пыльных арф, висящих на стенах,
Таинственно касаются их руки
И пробуждают в дремлющих струнах
Печальные и сладостные звуки…

Только в предании тени приходят на свидание к живым? И сразу же хочется понять, кто жив, а кто мертв в данном случае? Если в полночи звучат струны старинных арф, которые дарят нам «Печальные и сладостные звуки» - а герой их слышит, то на этот или на том свете он обитает? И его признание о том, что слышал не раз эти звуки, эти придания, видел призраков, как раз отчетливо проступают и в других текстах. И что-то подсказывает, что на той стороны ему значительно легче оставаться, чем здесь.

Звезды горят над безлюдной землею,
Царственно блещет святое созвездие Пса:
Вдруг потемнело — и огненно-красной змеею
Кто-то прорезал над темной землей небеса.

Еще одно стихотворение о звездах, где снова в мире пустынно, ночь – любимое время суток для героя. Одинокий путник бредет по той самой пустыне, и ночь эта кажется сказочной, потому что там вихри, похожие на джинов, там Архангел мечет в демонов золотое копье. Именно такой мир, наполненный мифами и сказками, его населяет. А потому в жизни все «торжественно и чудно», только есть ли там люди?

И.А. Бунина критики не причисляют к символистам, но в какой-то мере все в его лирике об этом говорит, и этому предшествует и тот самый магический реализм, который пришел в нашу литературу только сегодня, в его текстах, и лирических и прозаических живет и здравствует.







31. Татьяна Лешкевич, переводчик Института земной коры Сибирского отделения РАН. Иркутск

Один вечер как вся жизнь

Мир книг нередко уподобляют миру людей, и сравнение это, пожалуй, гораздо больше, чем просто фигура речи. В самом деле, жизнь наша немыслима без книг, как и без людей вокруг. И, подобно людям, книги занимают разное место в нашей жизни. С одними мы так и не встретимся никогда, с другими – прервём разговор на полуслове или же дослушаем до конца, но больше не захотим продолжать общение, а вот с третьими нам будет откровенно жаль расставаться, мы будем скучать по ним и жить в ожидании новых встреч с ними. Это и есть любимые книги. Которые, подобно любимым собеседникам из мира людей, помимо всего прочего дают нам возможность заглянуть в свой собственный мир извне, лучше понять самих себя и тем самым упорядочить свои мысли, чувства и переживания. Собеседников таких немного, встретить их нелегко, но если уж они попадаются на нашем пути, то в нужную минуту всегда поддержат своим, пусть и незримым, присутствием.

Для меня одним из таких ценных книжных собеседников стал в своё время, к примеру, «Вишнёвый сад» Чехова. Абсолютно вневременная вещь с точки зрения закономерности бытия и проявления черт людских характеров, которая помогла мне пережить и переосмыслить перемены, внезапно возникшие в моей жизни, как и в жизни чеховских героев, не по желанию, а вопреки ему. В творчестве Ивана Алексеевича Бунина для меня похожим откровением стал рассказ «Холодная осень», потрясший меня не только пронзительным, ёмким и выразительным сюжетом, но и опять-таки своей переживательно-эмоциональной узнаваемостью.

Рассказ короткий, в какой-то степени даже близок к миниатюре. Героиня, молодая девушка, собирается замуж, но внезапно разразившаяся Первая мировая война вносит в жизнь свои безжалостные и необратимые коррективы. Безжалостные настолько, что прощальный и потому безрадостный холодный осенний вечер перед отъездом жениха на фронт навсегда останется для обоих самым светлым воспоминаем жизни.

Сентябрь, ранние холода, ледяные звёзды на чёрном небе, запотевшие от самоварного пара окна, напряжённая тишина за чайным столом, изредка прерываемая «незначительными» и «преувеличенно спокойными» словами, рассеянный взгляд отца невесты, её мама, зашивающая в мешочек золотой образок, чтобы утром надеть его на шею своему будущему зятю… Всего несколько коротких штрихов, но сколько за ними грусти, горечи и страха перед грядущей неизвестностью! Прощание молодой пары в саду, щемящую грусть которого не могут сгладить ни стихи Фета, ни ветви деревьев, «осыпанные блестящими минеральными звёздами», ни особенный, осенний свет окон. Удивительно, но я почти физически ощущаю описание этого сентябрьского вечера. По-осеннему ранняя и густая темень, холодный воздух, и свет окон родного дома за переплетением ветвей. В это время года окна и в самом деле светят как-то особенно. Слегка запотевшие изнутри, они делают свет ламп чуть более мягким и оттого уютным. Свет окон дома, в котором живут самые близкие и дорогие тебе люди – мама и папа…

Ранний утренний отъезд жениха, «порывистое отчаяние» последних прощальных жестов и потерянно бродящая по дому невеста, не знающая, что ей теперь делать с собой, «зарыдать ли…или запеть во весь голос…»

Неизвестность закончилась через месяц, страшно и обыденно для войны: молодого человека убили – «какое странное слово!» – в Галиции.

Вся дальнейшая жизнь героини рассказа, по сути дела, умещается во фразу «прошло с тех пор целых тридцать лет». Нет, штрихи кое-какие есть, и так ли уж важны подробности, если все эти тридцать лет были наполнены нищетой, лишениями, скитанием и одиночеством? Героиня, в конце концов, оказывается в Ницце и снова живёт «чем бог пошлёт». В той самой Ницце, в которой она была в далёком «девятьсот двенадцатом году», молодая и счастливая, когда ей даже в самом страшном сне не могло бы присниться, чем станет для неё однажды этот благословенный город. Эта вскользь упомянутая деталь просто потрясает своим трагизмом, вместившим в себя всю жестокую непредсказуемость человеческой жизни и судьбы.

Да, «многое, многое было пережито за эти годы», безусловно. Но для героини всё это просто «ненужный сон» по сравнению с тем холодным осенним вечером, который стал для неё всем. Потому что был наполнен молодостью, любовью, надеждами и ожиданием.

Помнится, был однажды у меня один разговор. Об отношениях, переживаниях и неизбежных воспоминаниях. Речь шла о конкретном человеке, и мой собеседник посетовал, что тот, вместо того, чтобы попытаться реально поменять свою жизнь, всё время старается вспомнить что-то хорошее из прошлого. То есть, вопрос был в том, нужно ли жить воспоминаниями. Нужно ли намеренно пытаться это делать – я не уверена. Но если жизнь не щедра на хорошие события, то именно дорогие сердцу воспоминания и могут удержать человека на плаву в бурном потоке житейских перипетий. Как это происходит в потрясающем по своей убедительности рассказе «Холодая осень». Когда один вечер – как вся жизнь.








30. Александр Тонконоженко, судья Верховного Суда РФ в отставке, писатель. Москва

Несказанное возвращение И. А. Бунина

К стыду и в радость лишь в 2008 году в Москве появился памятник Ивану Бунину. Выдающийся современный скульптор академик А.Н.Бурганов водрузил свой памятник на улице Поварской. Здесь Бунин прожил последние свои годы в России, отсюда он наблюдал за «сеятелями безумия", с этой улицы на его память ложились "окаянные дни". Памятник поставлен под древний вяз, который вязкой, тягучей своей памятью, был связан и с пожаром Москвы в годину нашествия двунадесяти европейских варваров, и с проводами на Первую мировую, и с октябрьским переворотом - предтечей "окаянных дней".

Если приостановиться и в тиши понаблюдать за памятником, можно легко представить Бунина, возвратившегося в Москву. Даже плащ, наброшенный скульптором на руку писателя, будто зашевелится от порыва лёгкого ветерка. Бунин словно приостановился на своей улице, замер, прислушиваясь к какофонии музыки и певчих голосов, что льются рекой с Академии музыки имени Гнесиных, находящейся через дорогу напротив памятника. Так и родилось эссе в стихах "Несказанное возвращение» И.А.Бунина.

Первому в Москве памятнику И.А. Бунину, созданного скульптором академиком Н. А. Бургановым.

Не в саду у антоновской яблони
Я под ветви смятенья забрёл.
На Арбат, вверх по Ржевскому намедни
Меня сон ностальгии привёл.

Златоглавая приняла странника,
Распростёрла проспекты свои,
Но раскрыла душа свою памятку,-
Повела по проулкам тиши.

Взгляд направо всего покоробил:
Дом огромный слезами омыт,
Так и видятся саваны скорби
Ниспадают с Фемиды-вдовы.

Отвернусь от неё я в смущении,-
Горе грешных не терпит толпы.
Но отвесила мне, равнодушная,
Будто спрыгнул я с гиблой тропы.

Веет горем. Пойду-ка я далее.
Запугал серо-мраморный исполин.
Лучше встану под вяз в ожидании,-
Пусть прошепчет столетия гимн.

Зашевелилися ветви могучие,
Скрипом древним вяз к месту призвал,
Предложил подле встать и при случае
Слухом тонким спеть свой мадригал.

Вот на камне. В смятениях бронзовых.
Всё сковало в тиши Поварской.
Только слышно: разноголосица гнесенских
Легкокрылых птиц счастья, как рой.

Тут свирель певчей дробью раскатистой
Мне напомнила песнь соловья.
Вместе с болью и памятью пламенной
Звуки льются как струи ручья.

Сладострастный гобой отзывается,
Ему вторит кларнета надрыв.
Ну, а скрипка слезой заливается,
Предрекая душевный порыв.

Вот и хор подхватил, рассыпается.
Слышу бас, но особенно мил
Тот контральт, что как небо смеркается
И всё просит: возвысь, не срами!

Дивный голос напомнит мне молодость,
Пожелтевший осинник, вьющий берег Оки.
Занесёт и в Храм Солнца,
А может, воскреснет Иерусалима немеркнущий лик!

Ночь любви мне в фаготе забрезжит
С кручи берега майской Оки.
Оживут в слезах скрипки стенания девки,
Что впервые коснулась меня, как огня языки.

А призыв, что нечаянно вырван кларнетом,
Непременно велит повторить вновь и вновь
И огней языки, пьяный вопль московского лета,
Подтвердит, что жива, как и прежде, любовь!

Милая Гнесинка! - Вечная звуков мелодия!
Разреши из-под вяза мне тихо взирать.
И позволь мне хоть в бронзовой памяти
Прежним слогом с тобой напевать.

Ну, а если пройдёт мимо странника
Твой птенец и коснётся полы, —
Отзовусь я в его начинаниях.
Буду вечным ходатаем птиц.







29. Елизавета Деманова, учитель русского языка и литературы МБОУ «Гимназия № 6 имени академика-кораблестроителя А. А. Крылова». Алатырь, Чувашская Республика

Светлый Бунин в «Тёмных аллеях»

О счастье мы всегда лишь вспоминаем…

И.А.Бунин «Вечер»

29 апреля 1945 года в Ницше проходил литературный вечер в среде русских эмигрантов праздновали 75-летие И.А.Бунина. Неожиданно молодой, упругой походкой поднялся он на эстраду и чистым сильным голосом прочёл стихи:

Твой труд переживёт тебя, поэт,
Переживут творца его творенья,
Живого не утратит выраженья
С тебя когда- то списанный портрет-
И станешь ты незримый, бестелесный.
Мечтою, мыслю, сказкою чудесной.
Твой дальний друг перед твоим портретом
Замедлит шаг, забудется – томи
Какой-то сладкой завистью, тоскою
О давней жизни, прожитой тобою.

Аплодисментов не было. В зале люди плакали, и никто своих слёз не стыдился. Бунин был для них словно сияние ушедшего светлого дня, который уже никогда не повторится и имя которому - Россия.

И мне, современному читателю, несмотря на огромный временной промежуток, очень понятны чувства тех, кто слушал тогда И.А.Бунина. Читая его удивительные «Тёмные аллеи», действительно, проникаешься «сладкой завистью» к человеку, который так чувствовал и любил Россию. оставался таким влюблённым в жизнь в свои немолодые годы. В «Тёмных аллеях» И.А.Бунин пишет о незабвенном и о самом сокровенном. А это то, что оставляет глубокий след в человеческой душе. Сам писатель обладал особенной чувственной памятью, которую даёт любовь, так же памятливы и его герои. Надежда из рассказа «Тёмные аллеи» тридцать лет, «сколько ни проходило времени, всё одним жила», а её возлюбленный, прожив целую жизнь, после долгой разлуки осознаёт, сто она – «самое дорогое, что имел в жизни» и потерял. А в рассказе «Речной трактир» доктор размышляет: «Ото всего остаются в душе жестокие следы, то есть воспоминания, которые особенно жестоки и мучительны, если вспоминается что-нибудь счастливое».

Большинство персонажей «Тёмных аллей» живёт счастливыми воспоминаниями. Герой рассказа «Поздний час» специально возвращается в город, где некогда пережил «недоумение счастья». А в рассказе « Руся» путешествующий с женой герой внезапно вспоминает «удивительное лето, которое уже целых двадцать лет тому назад было…», но он с такой силой вновь и вновь переживает утраченную любовь, что едва не рушится его семейная жизнь, когда он произносит по-латыни непонятную жене фразу: «возлюбленная нами, как никакая другая возлюблена не будет».

Один из самых дивных рассказов этой книги - «Холодная осень». Всего пара страничек, а перед нами проходит целая историческая эпоха, история жизни героини за 30 лет (невольно приходит на память чеховское выражение «Краткость- сестра таланта»). Вспоминая то, что она пережила за эти годы, героиня задаёт себе вопрос: «А что же всё-таки было в моей жизни?». И отвечает себе: «Только тот холодный осенний вечер». Она всю жизнь хранит в душе слова убитого на войне жениха6 «Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…» «И я верю, горячо верю: где-то там он ждёт меня- с той любовью и молодостью, как в тот вечер»- говорит героиня. Так объединяются в этом рассказе два основных мотива «Тёмных аллей» - любовь и смерть. Наиболее глубоко и трепетно передал Бунин свои мучительные раздумья о противоборстве светлых и тёмных начал жизни в рассказах «Натали» и «Чистый понедельник».

«Натали» - характерное для бунинского понимания любви произведение. Это рассказ о разрыве любящих друг друга людей; герои его Натали Станкевич и студент Мещерский разлучены и одиноки. Причина- двойственность поведения героя: он совмещает» такую мучительную красоту обожания Натали и такое телесное упоение Соней». Оба переживания он вначале называет любовью. Обманчивость и бедность чисто физической близости покажет время, а через всю жизнь Мещерский пронесёт свой редкий дар обожания возлюбленной, возвышенное чувство к ней. Рассказ обрывается неожиданной смертью героини, но, вопреки всему, в душе остаётся удивительно лучезарное, светлое чувство, и поневоле соглашаешься с героиней, вопрошающей: «…Разве бывает несчастная любовь?»…Разве самая скорбная в мире музыка не даёт счастья?» И.А.Бунин словами своего героя отвечает: «нет несчастной любви», любовь побеждает всё даже смерть.

Необычайная сила и искренность чувств свойственны героям бунинских рассказов. Разве в «Солнечном ударе» пересказан заурядный любовный роман? Безусловно, нет. Короткое повествование «Солнечный удар» выразило и символически закрепило в заглавном образе непреодолимую силу любви. Рассказ построен на символической параллели: удар от избытка солнечных лучей и потрясение, почти заболевание от предельно сильного чувства. «Даю вам честное слово, -говорит героиня поручику, - что я совсем не то, что вы могли обо мне подумать. Никогда ничего даже похожего на то, что случилось, что мной не было, да и не будет больше. На меня точно затмение нашло…Или, вернее, мы оба получили что – то вроде солнечного удара…». Дорожное приключение перестает в редкостную и благородную ошеломлённость души, потрясение, которое силой слова передаётся и читателю. Трудно отыскать рассказ , который в столь сжатой форме и с такой силой передавал бы драму человека, познавшего вдруг подлинную, слишком сильную и счастливую любовь; счастливую настолько, что, продлись близость с этой маленькой женщиной ещё один день(она знает это), и любовь, осветившая всю их серую жизнь, тотчас бы покинула их, перестала быть «солнечным ударом». Бунин раскрыл феноменальность краткого промежуточного состояния героя между стремительно промелькнувшим светлым счастьем и тёмным безрадостным будущим.

Среди жемчужин сборника «Тёмные аллеи» едва ли не самый загадочный рассказ «Чистый понедельник», который И.А.Бунин считал лучшим своим произведением. По воспоминаниям его жены В.Н.Муромцевой - Буниной, в одну из бессонных ночей он написал: «Благодарю Бога, что он дал мне возможность написать «Чистый понедельник». А заканчивая его, Бунин оставил такую запись: «Господи, продли мои силы для моей одинокой, бедной жизни в этой красоте и в работе». Молитвенное настроение- знак предельного напряжения и блестящего завершения авторского труда.

«Чистый понедельник», как большинство вещей цикла, имеет ретроспективную структуру. О своей страстной любви к таинственной красавице вспоминает герой (оба безымянны). Но сразу настораживает мотив: рассказчик не понимал ту, которой искренне поклонялся, он даже «старался не думать, не додумывать» сложившейся ситуации. Так подчёркнута исключительность, загадочность и противоречивость женского образа. В этом, несомненно, проявилось утончённое мастерство Бунина. Каждый вечер героиня и её поклонник проводили в лучших ресторанах Москвы, посещали шумные театральные» капустники» во МХАТе, пользуясь своим богатством, молодостью, поражая всех редкой красотой. А затем выяснилось, что она ходит на Рогожское кладбище, В Кремлёвские соборы, обожает Храм Христа – Спасителя, допетровскую Русь и как-то в Чистый понедельник приводит героя в Новодевичий монастырь. А затем – внезапная развязка - разделив его страсть, утром навсегда покидает его и становится монахиней.

С необычайной сжатостью и виртуозной изобретательностью написан этот удивительный рассказ. И каждый его штрих, деталь, цвет здесь играют важную роль в развитии сюжета. Именно они создают яркий изменчивый образ героини, о которой можно сказать словами Б.Пастернака:

И прелести её секрет
Разгадке жизни равносилен.

К сожалению, теперь так о любви не пишут. Да и, пожалуй, в нашей отечественной литературе до Бунина, не было писателя, в творчестве которого мотивы любви, страсти, чувства - во всех его оттенках и переходах - играли бы столь значительную роль. «Всякая любовь – великое счастье» - вот слова из сборника «Тёмные аллеи», которые могли б повторить все «герои - любовники» писателя. А потому утверждаешься в мысли, что Бунин не знает, кажется, себе равных в этой таинственной области.

Да, удивительно, но факт, что созданные много лет назад эти рассказы и сегодня волнуют, трогают и побуждают к сочувствию. Ведь только читая Бунина, осознаёшь, что даже безответная, несчастная любовь - есть величайшее счастье! Недаром об этой книге И.А.Бунин сказал: «Я написал лучшую свою книгу «Тёмные аллеи». И ним нельзя и невозможно не согласиться!







28. Романова Наталья, учитель. Нижний Новгород

Песнь о молодости, счастье и свободе

Открыто всё: и сердце и ладони...

И.А. Бунин

Нобелевского лауреата Ивана Алексеевича Бунина привыкли воспринимать как несравненного певца увядающих дворянских гнёзд и серебристо-жемчужных осенних пейзажей. Безусловно, русский дворянин многое сказал об осенней поре, наблюдая, как «осыпаются астры в садах». В его описаниях всегда звучит щемящая любовь к родине, «отрадная грусть» и бешеный танец пронзительных порывов ветра:

Ветер осенний в лесах подымается,
Шумно по чащам идёт,
Мёртвые листья срывает и весело
В бешеной пляске несёт…

Наблюдая за листопадом, птичьей стаей и невольно вспоминая детство, автор замечает: «Под гул и шорох пляски жуткой мне было весело вдвойне». Несмотря на свободно льющуюся осеннюю мелодию в лирике Бунина, у этого многогранного автора есть и другая сторона таланта. Прочитав его миниатюры, можно заметить, что осень и весна, привычно противопоставляемые, неразрывно связаны, как смерть и жизнь:

В пустом, сквозном чертоге сада
Иду, шумя сухой листвой:
Какая странная отрада
Былое попирать ногой!
Какая сладость всё, что прежде
Ценил так мало, вспоминать!
Какая боль и грусть – в надежде
Ещё одну весну узнать!

Секрет автора в том, что он всю свою долгую жизнь был юным и порывисто-свободным, с жаром провозгласив: «Для жизни жизнь!». Именно поэтому пишет о молодости и любви, в каждой строчке оставаясь трепетным и страстным первооткрывателем. Начало жизни всегда связано с радостью и неподдельным восхищением сказочным миром, поэтому в творчестве Бунина появляются самобытные «Песни», одна из которых написана от лица простой девки на баштане, а солнце горит Жар-Птицей.

В стихотворении «Детство» ярко и величественно нарисована картина солнечного лета: «Чем жарче день, тем сладостней в бору дышать сухим смолистым ароматом, и весело мне было поутру бродить по этим солнечным палатам!», а в произведении «Молодость» жизнь сравнивается со степью, она «пуста и велика». Лишь позднее человек заполняет эту великую пустоту событиями, мыслями и чувствами: «Вся молодость моя – скитанья да радость одиноких дум!». Описания ночных странствий у Бунина напоминают чудом сохранившиеся чёрно-белые фотографии. Молодые люди так ценят прогулки под луной, щедрой покровительницей влюблённых и поэтов:

В полночь выхожу один из дома,
Мёрзло по земле шаги стучат,
Звёздами осыпан чёрный сад,
И на крышах – белая солома…

Луна способна волшебным образом преображать мир, который днём кажется таким знакомым и привычным:

Океан под ясною луной,
Тёплой и высокой, бледнолицей,
Льётся гладкой, медленной волной,
Озаряясь жаркою зарницей…

Вопрос о счастье – ключевой в творчестве Бунина, ведь даже Господь, когда придёт время, «сына блудного» спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?». Поэт часто размышляет о свободе и счастье, которое нас окружает, но остаётся невидимым, а потому призрачным и часто недостижимым: «О счастье мы всегда лишь вспоминаем…». Его можно услышать и в весёлом грохоте вешних бурь, и в осеннем лесу, который «весёлой, пёстрою стеной стоит над светлою поляной». О секрете счастья Бунин пишет и в стихотворении «Вечер», подчёркивая, что «счастье всюду», и в миниатюре «Канарейка», где описана «вольная, изумрудная» птица. Привезённая из-за моря и вынужденная петь в тесной клетке трактира, она «стала с горя» золотой. Автор, который «на поднебесном утёсе» пьёт «горную бурю, свободу, вечность, летящую тут», становится поистине великим. Пророк способен не только заглянуть в будущее, но и представить мир, в котором его просто нет:

Настанет день – исчезну я,
А в этой комнате пустой
Всё то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой…

Настоящий творец, труд которого «непостижим и вечен», обладает тончайшим слухом и в миниатюре «Слово» подчёркивает: «Молчат гробницы, мумии и кости, – лишь слову жизнь дана». Он внимателен ко всем небесным светилам – черта человека молодого и в то же время бесконечно мудрого, с любовью взирающего на бледнолицую луну и дивные звёзды. Несмотря на пристальный интерес ко всему миру, к собаке, канарейке и последнему шмелю, поэт, словно знающий все секреты бытия, умеет быть «вне жизни и вне времён», когда «звенящий сон степного мрака самим собой заворожён». Чуткий и наблюдательный автор, он исподволь подмечает малейшие изменения в природе, и зрительные образы, и запахи, и звуки:

Туча растаяла. Влажным теплом
Веет весенняя ночь над селом;
Ветер приносит с полей аромат,
Слабо алеет за степью закат…

Только авторы столь редкого дарования могут услышать голос бессмертных богов, испить свою чашу «с тёмным вином» и открыть читателям тайну: «Нет в мире разных душ и времени в нём нет!». А значит, у каждого из нас есть шанс стать современником и задушевным другом Ивана Бунина, в сердце которого тихо звучит сладострастная песнь о молодости, счастье и свободе.







27. Дмитрий Воронин, редактор в электронном СМИ. Москва

Вечное возвращение

Дача – это жизнь, которая и рада бы закончиться, но всякий раз заканчивается перерождением. В шесть утра просыпаюсь от барабанящего по крыше дождя. Ёжась, выхожу на веранду и вижу за окном, на железном столике, синие сапоги сына, оставленные на просушку. С вечера забыл убрать, сейчас вода в них плещется уже у самого верха.

Электричка приходила поздно. В полночь с рюкзаками и сумками нужно было брести через тёмное поле, где не видно никого и ничего. А это конец восьмидесятых, уже не такое спокойное время. Хорошо если ночь тёплая и дома, когда с ног валишься и открыл, наконец, все замки, не нужно хотя бы топить. Разбор вещей утром, всё утром. Прямо как были, в одежде, на кровать и - всё.

У Бунина в рассказе «На даче» мне с юности запомнилась мысль о свиньях как очень ироничных животных. Молодой человек ищет себя, дачная публика играет в крокет, пытается убить время. День проходит под знаком ожидающегося вечером приезда отца-архитектора, которого зовут как Порошенко - Петром Алексеевичем. Юноша сторонится праздности, идёт к толстовцу, который занимается простым трудом, но и там пазл не складывается. Он возвращается домой, снова разговаривает, слушает разговоры и на рассвете встречает пьяного отца, который как раз о свиньях и рассуждает.

Дачу продали за считанные месяцы до отпуска цен. Осталось несколько фото, благодаря которым что-то в памяти держится - лежу на куске поролона и улыбаюсь, задумчиво стою над какой-то грядкой с лейкой в руке.

В день, когда мне исполнилось ровно шесть с половиной лет, было тепло и солнечно. Я забрёл довольно далеко, на другой край СНТ, и увидел в кустах змею. Наверное, ужа, но всё равно очень испугался. Бежал до самого дома, не оглядываясь, словно змей этот мог за мной с такой же скоростью мчаться.

Летом 17-го мы снимали дачу в Пушкинском районе. Сын только собирался пойти и очень быстро ползал по участку, пытаясь с него выбраться, - приходилось часто косить траву. Лето было холодным, что нередко в эти годы глобального потепления - воспользоваться уличным душем так и не довелось.

Дачи там госплановские. Старик, сдавший нам свой подсыпающийся дом, был разговорчивым, рассказывая про то, как отец строился в 50-х, и «Хрущев запрещал ставить второй этаж», но это все же удалось. По улицам ездила машина, собиравшая с участков яблоки для воспитанников детских домов.

Участок в последней своей трети резко уходил вниз, к роднику и речке, петлявшей по всему поселку. Набережную, как и перекинутый через нее мостик, обустроил местный меценат, шагнувший явно дальше госплановского папы. На берегу он оборудовал вертолетную площадку.

Один раз в июле отправились на озеро купаться. Долго шли через поле, лес, опять поле. С коляской, нарвали цветов, половину которых обратно не донесли. За полем ещё дачи и снова деревья, среди которых кто-то пел, визжал… нашли этот тесный пляж уже на последнем дыхании. И кого мы там, у берега, увидели? Конечно, ужа. «Папа, змея!» - услышал я и даже не удивился.

Лето, как мы условились, было холодным, можно сказать его почти и не было. Яблоки сорвали, за ними никто не приехал, сидр тоже не делали, разошлось всё так. В последний день мы собирали вещи вдвоем с женой и, конечно, набили накопившимся за месяцы скарбом машину с верхом. Ждали хозяина – разговорчивого сына сотрудника госплана, чтобы сдать ему ключи и попрощаться, когда за речкой что-то загудело. Гул нарастал, мы вышли за калитку. Гуляющие ринулись в том же направлении, с участков как на праздник спешили подростки. К посадке легко и торжественно, словно под музыку Баха, готовился вертолёт. Впервые мы увидели его в ту финальную субботу, в самом начале октября.






26. Ирина Карпинос, литератор и журналист. Киев

От Воронежа до Парижа

Иван Бунин всю жизнь испытывал отвращение к букве «ф» и не раз говорил: если бы его звали Филиппом, он не стал бы печатать ни единой строчки.

Уроженец Воронежа, молодой литератор Бунин часто общался с Чеховым и подолгу гостил у него в Ялте. Актеры Московского художественного театра, поэты-символисты, «Товарищество южных художников» -- таков был круг друзей, близкий Ивану Алексеевичу в те годы и ставший враждебным с приходом нового века.

Любопытно, что наиболее беспощадно Бунин всегда отзывался именно о поэтах. Прозаикам он хотя бы не отказывал в наличии таланта. И хотя множеством желчных эпитетов были «награждены» Горький, Куприн и Алексей Толстой, с которыми он дружил десятилетиями, оценка их творчества была все же не слишком разоблачительна. Гораздо больше досталось Александру Блоку. С бунинской точки зрения, знаменитый поэт-символист был «глуп, туп и бездарен». Бунин вообще терпеть не мог символистов, декадентов и пришедших им на смену имажинистов, футуристов и акмеистов. В общем, весь Серебряный век русской поэзии Иван Алексеевич и в грош не ставил. А все почему? В какой-то степени потому, что Бунин писал несравненную лирическую прозу (за нее и был ценим современниками и их потомками), но хотел, чтобы его считали в первую очередь поэтом. Бунину было нестерпимо сознавать, что его место на поэтическом Олимпе занял «какой-то Блок». Поэты, завсегдатаи питерской «Бродячей собаки», отвечали ему взаимностью.

Весь этот литературный базар дошел до грани мордобития, когда в воздухе запахло революцией. Бунин не принял ни Февральскую, ни Октябрьскую. А ненавистный Блок присоединился к большевикам и написал поэму «Двенадцать». Всю свою долгую жизнь не мог Бунин забыть ему этой поэмы, считая ее кощунственной по содержанию и бездарной, псевдонародной по форме. «Слушайте музыку революции!» -- саркастически передразнивал Бунин Блока в те дни, когда красный террор сменялся белым, белый -- зеленым, и все тонуло в крови гражданской войны. Бунин вместе с женой Верой Муромцевой бежал из Москвы в свободную Одессу, где упрямо и бесстрашно продолжал вести дневник. «Окаянные дни» -- так назвал он свои записи, дополненные через много лет в «Воспоминаниях» новыми подробностями. Одесса сначала была под властью французов, потом пришли красные, потом -- белые во главе с Деникиным. А когда в начале 1920-го года стало очевидным возвращение и воцарение большевиков, Бунины вместе с другими беженцами покинули Одессу, в которую уже входила конница Котовского, и в трюме корабля «Спарта» добрались до Константинополя. После долгих мытарств они, наконец, оказались во Франции, ставшей для русской элиты второй родиной.

Когда Бунин жил в Одессе при первом пришествии красных, он признавался в «Окаянных днях», что это самые страшные времена в его жизни. А вот как писали тогда на злобу дня большевистские газеты: «3-го июня на улицах Одессы подобрано 142 умерших от голода, 5-го июня -- 187. Граждане! Записывайтесь в трудовые артели по уборке трупов!» Или: «Под Самарой пал жертвой людоедства бывший член Государственной думы Крылов, врач по профессии: он был вызван в деревню к больному, но по дороге убит и съеден». Такая вот «музыка революции»...

Тридцать три года, до самой смерти, прожил Бунин во Франции, где сочинил 10 новых книг прозы. Среди них -- автобиографический роман «Жизнь Арсеньева» и цикл рассказов о любви «Темные аллеи». Сам автор считал вершиной своего творчества рассказ «Чистый понедельник». В 1933 году Бунин, первый из русских писателей, получил Нобелевскую премию по литературе -- «за правдивый артистический талант, с которым он воссоздал в художественной прозе типичный русский характер». В Стокгольме на торжестве в честь лауреатов по традиции вывешивали шведский флаг и флаги награждаемых стран. Но Бунин был эмигрантом, и советский серпомолот ни имел к нему никакого отношения. Поэтому в «Музыкальном Доме» в тот день в знак солидарности с Буниным над лауреатами развевалось только шведское знамя.

Во время нацистской оккупации Бунины жили на съемной вилле «Жаннет» в Грассе. Иван Алексеевич, раздаривший большую часть нобелевской премии собратьм по перу, бедствовал, но продолжал помогать очень многим. С риском для жизни он прятал на вилле евреев. И оперная дива Марга Степун тоже спасалась у Бунина вместе со своей возлюбленной Галиной Кузнецовой (до этого семь лет писателя и его ученицу Галю связывали отнюдь не платонические отношения). «Барышни», как их называли, продолжали жить под кровом Бунина. Потом они съехали, потом кончилась война... И в 46-м году в Париж с тайной миссией прибыл Константин Симонов с женой -- актрисой Валентиной Серовой. Миссия заключалась в том, чтобы уговорить нобелиата вернуться в Россию. Но Серова шепнула очарованному ею писателю, что приезд в Союз чреват для него арестом и даже смертью. И Бунин остался во Франции.

Он умер в Париже, в 1953 году. И уже в 1954-м в Советском Союзе стали печататься бунинские произведения. Вера Муромцева-Бунина дала согласие на постепенную передачу всех архивов мужа в СССР. За что и получала от Советского правительства пожизненную пенсию и гонорары за публикации. В последние семь лет своей жизни вдова знаменитого писателя была более обеспечена, чем любой зажиточный француз. А 83-летний Бунин умер в нищете. Он даже не купил себе захудалой квартиры в Париже.

...Парижские черносотенцы из «Возрождения» прозвали его «жидовский батько» за помощь евреям. Бунин, артистичный, непревзойденный рассказчик, любил иронизировать и над евреями, и над поляками, финнами, французами и русскими. Он был истинным космополитом по своим убеждениям. И ненавидел двух врагов человечества: Сталина и Гитлера. Одному из своих знакомых, автору книги «Бунин в халате» Александру Бахраху Иван Алексеевич рассказывал:

– Вот вам прекрасный иудейский обычай: глава семьи, почтенный старец с седой бородой и в ермолке, после какой-то праздничной трапезы торжественно обмакивает свой палец в стакан палестинского вина -- уж очень оно на мой вкус крепкое -- и потом резким движением стряхивает осевшие на пальце капли с возгласом: «Да погибнут враги Израиля!»

Говорят, Бунин, посылая по известному адресу своих политических и литературных врагов, имел обыкновение заканчивать спич именно таким библейским пожеланием. Этот человек был наделен редким даром: ему беспрекословно подчинялся могучий русский язык. Неистовый, яркий, одновременно высокомерный и горячий, Бунин и восторгал, и отталкивал современников. А мы продолжаем любить автора «Окаянных дней» и «Темных аллей» за великий талант и противостояние страшному разгулу черни, которое он назвал «кровавым безумием».






25. Вера Ступина, учитель русского языка и литературы, кандидат педагогических наук. Курган

О стихотворении И.Бунина «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…»

Систему духовной жизни, которая сформировалась в конце 19 – начале 20 века обычно обозначают термином «Серебряный век». Понятие это носит преимущественно образный и мифологический характер и продолжает наполняться научным содержанием.

Катастрофическое ожидание конца 19 века освободило человеческое сознание от рационалистического восприятия мира, которое не могло объяснить тревоги рубежа веков. Требовалось обращение к иррациональному, и поэтому на первый план выходят виды искусства, которые имеют свой особый язык, наиболее далекий от рационализма: поэзия, музыка, танец.

Человек начинает обостренно осознавать свою беспомощность перед бегом времени и неустойчивостью мира. Он впервые начинает ощущать пугающую силу науки и власть техники. Рядом с ними человеческая жизнь кажется уязвимой и хрупкой. Ответной реакцией становится особое внимание культуры к человеческой душе.

Религиозный компонент миропонимания – важнейшая характеристика культуры Серебряного века. В этом его отличие от предшествующего периода, когда религиозные проблемы не включались в круг обсуждаемых вопросов. Новое религиозное сознание возникло на стыке философии и богословия, литературы и светских нравственных учений. Оно включало в себя и элементы воспоминаний о язычестве, и обновленное христианство, и вселенскую идею, и космизм и моралистические учения. В русской культуре формировалось понимание мира как постижение Божественного начала.

Тема православия органично входит в многогранное творческое наследие великого русского поэта Ивана Бунина, как и в саму его жизнь. Поэт воспринимает мир не только религиозно, но и церковно.

В своей лирике Иван Бунин передавал многие глубокие и душевные религиозные интуиции, зачастую обходя их в прозе. В его поэзии, начиная с юношеских лет, разворачивается религиозное миросозерцание. Крестность жизни Бунина, свойственная ему и осмыслявшаяся им в его прозе иногда и драматически, была на редкость чистой и светлой в его поэзии.

Бога поэт не терял никогда, воспринимая его просто и ясно. Бунина тянуло к Богу. И он приходил к нему через разные циклы стихов, в том числе и мусульманский. Как и многие русские поэты, Иван Бунин обращался к персонажам Ветхого Завета, к переложениям некоторых житий святых. Последнее его стихотворение написано в год смерти на 83 году жизни. Это стихотворение «Искушение». К исходу дней писатель снова остается наедине с Богом.

Мне же хочется остановиться на одном из моих любимых стихотворений из религиозно-философской лирики поэта, поделившись своими мыслями и чувствами. Прежде чем я перейду к размышлениям о стихотворении, хочется привести его текст полностью:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав –
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным Коленам припав.

Это стихотворение датировано 14 июля 1918 года. Уже через несколько дней Иван Алексеевич навсегда покинет Москву и отправится в Одессу. Словно предвидя длительное расставание с Россией, поэт в стихотворении обращается к Богу, рассказывая о скорой встрече с ним. В произведении речь идет не о физической смерти, а об эмиграции, которая превратится для Бунина в настоящую пытку. Автор искренне убежден, что расставание с Родиной ставит крест на его жизни. Диалог, который поэт ведет в стихотворении со Всевышним, не оставляет никаких сомнений в том, что именно родная русская природа – это и есть самое дорогое, что есть у Ивана Алексеевича. И именно за эти воспоминания Бунин мысленно благодарит судьбу.

Удивительно точно в стихотворении автор использует систему пунктуационных знаков, несущих серьезную смысловую нагрузку в поэтическом тексте. Это употребляемые поэтом тире и многоточие. Многоточие музыканты назвали бы ферматой, и были бы правы. Именно этот знак препинания позволяет остановиться читателю, задуматься и представить изображенный Буниным пейзаж, возможно, дополнив его.

Особую ритмичность поэтическому тексту придают повторяющиеся, сочинительные союзы «и». Читатель не может не чувствовать, что автор стихотворения счастлив. Его родной край удивителен, совершенен и незабываем!

Стихотворение «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…» композиционно является очень цельным. Иван Алексеевич Бунин в своем произведении в очередной раз доказывает, что является мастером естественной речевой интонации при экономии поэтических средств. Он умеет сказать многое в немногом. Поэзия Бунина есть поэзия высокого строя и отточенного словесного мастерства.

Данное стихотворение поэта вдохновило автора статьи на написание собственного стихотворения из цикла «Посвящения». Приводим его текст ниже:

Любил ты Всенощное бденье
И Спаса кроткий добрый лик…
С Ним находил ты утешенье!
Святую веру с ним постиг!
Да, были «Темные аллеи»,
Но свет в стихах своих ты нес…
Пред Богом ты склонял колени
И образ Родины берег!









24. Евгений Ермолин, литератор, блогер. Новый Роздол

ещё не стих

Очень поздним летним вечером в Марселе на почти безлюдном железнодорожном вокзале Сен-Шарль играл черноволосый пианист – транзитный пассажир, у которого нашлась минута, чтобы присесть за общедоступный инструмент. В эту сомнительную пору его никто не слушал, он музицировал для себя на прощанье, и только мы, уставшие после многочасового бродяжничества, упали возле, взяв по стаканчику кофе, довольно стандартного на вкус, но разве в этом дело.

Оставалась пара последних моментов до моего фликсбаса в Геную, и стоянка в двух шагах.

Полуприкрыв глаза, музыкант артистично встряхивал змеиными кудрями, извлекая из фортепьяно невозможно интимные звуки, уплывающие вдаль и распадающиеся в окрестной тьме. Время замедлилось.

– Ну вот, так мы и не доехали до Граса! – сказал ты и белозубо улыбнулся невпопад.

– Не рви сердце. Поеду мимо Канн – махну ему рукой, – я вздохнул и попробовал задуматься, но эта злодейская музыка отнесла меня прочь от мыслей, отдав слепому чувству.

Вдалеке и вблизи в южной ночи празднично мерцали огнями городские кварталы, скользящие к морю. Туда, в сияющие, переполненные беспечной публикой улицы, падала от вокзала знаменитая белая лестница. И где-то там дышал невидимый залив, неслышно отсюда. А рядом, в косых переулках, неприкаянно и беспощадно блуждал мистраль, как вооруженный кинжалом безумец.

Кто без цели шатался по Марселю, спасаясь от горя, тот знает, что это – одно из самых пронзительных и испытующих мест в мире. Здесь сначала город, а потом море властно и неторопливо обнимают тебя.

Обжигающее солнце.

Насквозь прострельный северно-западный ветер, которым нанесло к моим дверям сухой шуршащей листвы, а в голову был вбит серебряный гвоздик.

Яростная волна на городском пляже, ударяющая наотмашь, не по-детски.

Благоухающая падаль на шумном восточном рынке.

Изнурительная горная тропа в каланку, воздух из сосновых смол и смертельный прозрачный холод остро синей воды (у меня не хватило авантюризма, чтоб зайти выше колена… нет, щиколотки).

Шпиль базилики Нотр-Дам-де-ла-Гард с золотой Богоматерью, пронзающий небо. Да к нему и восходишь – как на небо, пока не окажешься перед воротами в храм, где тебя хватает в охапку ангел, сшибает с ног, заносит внутрь сплошным потоком мускулистого ветра.

На зеленой лужайке у висящего над морем розового дворца Фаро, этой гигантской пустой шкатулки императрицы Евгении, я вдруг ощутил тогда, что жизнь моя устроилась немного странно: с возрастом и стажем количество наличных денег убывает, количество доступного счастья ощутимо растет. «La bohème, la bohème Ça voulait dire on est heureux…»

- А Грас… что Грас? Предположим, три ветхих бунинских виллы. Странная затея искать Бунина в местах, где семьдесят или больше лет назад он жил поневоле, потеряв почти всё, кроме жены, подруги и секретаря.

- Скажи, на твой, конечно, взгляд, был ли он хотя бы здесь счастлив?

- Возможно, когда почтенные шведские профессора оценили его выше Мережковского и Бердяева и у него появилась возможность тратить не считая?.. Ему ведь нравилось тратить не считая. Благотворить. Мне кажется кстати, что залетевшая на огонь в его окне Марга – его полный антипод, демон мщения или синоним нашей нескладной родины, которая умеет отнимать, не умея дарить.

- Но я не об этом…

- Тогда не знаю. Как знать? Хотя у этого моря так свободно дышится… Просто принимаешь свободу как данность. Невероятное количество доопытной свободы.

- А замок Иф?

- Он по контрасту.

Мы рассмеялись, и я припомнил Пасси, скучноватый квартал западного Парижа, в котором жили Бунины.

Скучноватый, благополучный, буржуазный ныне квартал в шестнадцатом аррондисмане, когда-то кровоточащем обломке русского титаника, погибшего в историческом кораблекрушении. Там, в своей квартирке на улице Оффенбаха, он и умер, бедняга, пережив, однако, рябого черта и записав напоследок в дневнике: «Это все-таки поразительно до столбняка! Через некоторое, очень малое время меня не будет – и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны!..»

Нельзя сказать, какую важность имели бы для него «дела и судьбы» потомков; может, и никакой. Ça ne veut plus rien dire du tout.

Сегодня от Пасси недалеко до чудовищного Трокадеро с его массивной фашизоидной помпезностью и с его веселыми и наглыми продавцами сувенирных эйфелек, черными, как смоль. Да и до самого шедевра инженера Эйфеля, оккупированного и замученного туристами, недалеко. Когда мне хочется разлюбить этот город-мираж и город-соблазн, эту пристань неистовых духов, забыть его нежные и влажные поцелуи, я отправляю себя в этот шестнадцатый, до тошноты приглаженный, полный знаков житейской успешности, давно не русский аррондисман – но я все равно не в силах ни забыть, ни простить, ни проститься.

По всей длине вокзала стремительно промчался одинокий ветер и принес запахи моря и марихуаны. Случайный музыкант остановился, помедлил еще пару секунд, как бы просыпаясь к необходимости жить без затей, подхватил рюкзачок и пропал. Сменив его в порядке демократической ротации, табурет оседлала белокурая барышня в тесных джинсах. Ее смелый взгляд скользнул по нашим лицам и убежал прочь. Она показалась мне смутно знакомой. И я даже почти вспомнил, откуда. Но слишком темные аллеи. Барышня попробовала пухлым пальчиком клавиш – и отважно отправилась в затяжное музыкальное путешествие, бестолковое и бравурное. Мы вышли на голый перрон, куда, как призраки душ, уже подтягивались пассажиры ночного экспресса; коротко и крепко обнялись перед неизбежным расставаньем. - Встретимся ли снова?.. Воздушные волны состязались во мраке с волнами моря, мимо отелей и ресторанов летел далекий полудетский голос, о чем-то моля или заклиная. Огромная полукосмическая набережная между кафедральным собором и морским музеем, грандиозная, как месть Монте-Кристо, в этот поздний час пустая, зияла порталом в вечность. «Никого в подлунной нет, только я да Бог». России здесь не было даже на горизонте. И казалось неочевидным, что где-то есть она вообще.

2017-2020







23. Паша Блюм

Первомайское

Amata nobis quantum amabitur nulla

Сегодня я прочитала, что у французов, со времен Карла IX, есть милый обычай дарить первого мая букетик ландышей тем, кого любишь. Ландыши, гиацианты – все едино.

Легко тебе, стареющей женщине, устало прикрыв опухшие от постоянных слез веки, говорить с детьми о любви одними трюизмами.

Мы же всё уже знаем об этом.

Ах, какая скука!

Рубль за любовь, рубль на булавки.

А затем, через несколько лет, мы умрем.

Veri nihil. Вечные эти аллюзии и реминисценции. Да пропади они пропадом!

Но ведь был милый весенний день… и все говорило о жизни юной, вечной и о ее – конченой.

А когда бабушкино знаменитое «я готова была ему ноги мыть и воду пить» ты перестаешь воспринимать как фигуру речи? А?

А у древних греков, как оказалось, само слово гиацинт означало восхищение от любви, это, знаешь, когда символический смысл сам вырастает из жизни, а не навязывается ей.

Печень печет. Сердце сердит. Душа душит.

Если тебя не станет, выходное отверстие под моей левой лопаткой сделается настолько большим, что я не смогу больше дышать.




22. Паша Блюм

Потом

Моя любовь горше полыни.

Я узнала об этом сегодня в шесть утра. Мое сердце выпрыгнуло из груди и упало на пол: маленькое, сморщенное и темное от горя. Я смогла подобрать его и поставить на место, но теперь оно бьется воробьем в яремной впадине и так и норовит выскочить наружу – навсегда.

Тебя больше нет здесь. Мир стал другим. Еще вчера было лето, а сегодня уже осень, осень, которой теперь не будет конца, осень, которая плачет вместо меня. Я застыла. Мне не страшно, не больно и не грустно. Меня больше нет.

Я хожу по улицам города, делаю свои обычные дела, слышу свой голос. У меня сухие глаза. И маленькое, сморщенное, темное сердце.

Я еду к тебе. Дождь и дождь. Небо плачет за меня. Я ищу тебя и долго не могу найти. Я прихожу к тебе в сумерках. Я говорю с тобой. Цветы отвечают мне за тебя. Я буду приходить к тебе. И теперь мне не нужно на это ни твоего разрешения, ни желания, ни согласия. Это горько. Тебе тоже.

В темноте я подъезжаю к твоему дому. Он похож на тебя. Кажется, что ты где-то рядом. На веревке висят твои вещи. Я снимаю с веревки твою шапочку. Мы едем на озеро. Я стою на берегу и долго смотрю на темную мертвую воду.

Поживу, порадуюсь и приду. Ты подождешь теперь. Я знаю.






21. Надежда Горлова, преподаватель литературного мастерства. Москва

«Чистый Понедельник»

Я никогда не любила «Чистый понедельник» за слишком толстый символический пласт и какую-то свалку красот: архитектурных, исторических, литературных, театральных, религиозных, кладбищенских, ресторанных и проч. Герои «неприлично красивы» внешне, и все их дела, слова и поступки тоже «неприлично красивы».

«С меня опять было довольно и того, что вот я сперва тесно сижу с ней в летящих и раскатывающихся санках, держа ее в гладком мехе шубки, потом вхожу с ней в людную залу ресторана под марш из «Аиды», ем и пью рядом с ней, слышу ее медленный голос, гляжу на губы, которые целовал час тому назад, — да, целовал, говорил я себе, с восторженной благодарностью глядя на них, на темный пушок над ними, на гранатовый бархат платья, на скат плеч и овал грудей, обоняя какой-то слегка пряный запах ее волос, думая: «Москва, Астрахань, Персия, Индия!»»

Бррр, ну и мысль у влюбленного…

И еще кульминационные события рассказа совершаются не в Чистый понедельник, а в Чистый вторник. В понедельник герои всего лишь около двух часов проводят вместе, с 10 вечера до полуночи — на «капустнике».

А что меня примиряет с «Понедельником» — широта того, что «после». Рассказ написан в 1944 году. На какую бы тему ни было произведение — оно всегда содержит в себе весь опыт автора.

И потому «Понедельник» — только предисловие к Настоящей истории. Все страдания героев рассказа в 1913 - 1915 годах — ничто перед тем, что ожидает их вскоре. И любил ли герой героиню — может стать понятным только из его дальнейшего поведения. Если он погиб, сражаясь в рядах Белой армии — к нему нет претензий.

А если уплыл в Константинополь, с тоскою глядя в туманную даль, оставляя возлюбленную и ее отца одних (она говорила: «кроме отца и вас, у меня никого нет на свете») в богоборческой России… «Раз монахиня — что с нее толку, зачем искать, спасать, помогать выжить, - сама просила не искать её…» Такой любви грош цена.

Не случайно с самого начала всё довольно грустно. Печальная «Лунная» несчастного Бетховена, а потом и луна – «череп».

Книги – «Гофмансталя, Шницлера, Тетмайера, Пшибышевского». Первый умрет вскоре после самоубийства сына, второй вскоре после смерти дочери, третий трагически погибнет, четвертый весьма мрачен в своем творчестве.

И упомянутый «Огненный ангел» Брюсова известно, как кончается.

И Великий пост, и похороны архиепископа, и удивительное количество могил для короткого рассказа о любви (Чехова, Эртеля, архиепископа, да еще гробницы Кремлевских соборов) и Великая княгиня-мученица…

Кажется, Бунин знал продолжение.

Герой будет помогать монахиням, привезет из Твери отца героини. Последует за монахинями в ссылку.

Видимо, в Туркестан, куда выслали сестер Марфо-Мариинской обители. Там южная красота обоих героев была бы у места.

«Я хотел сказать, что тогда и я уйду или зарежу кого-нибудь, чтобы меня загнали на Сахалин».

До Сахалина могли бы тоже дожить, первую партию заключенных Советы этапировали туда в 1930-м.

Житие может закончить этот рассказ.

В конце жизни герой тоже примет постриг.

И похоронят героя и героиню как Петра и Февронию.





20. Иоанна Бикеева, журналист. Москва

Бунин и Набоков

Максим Давидович Шраер в прошлом году выпустил дополненное третье издание своего литературоведческого труда «Бунин и Набоков. История соперничества». Автор предполагает, что между двумя яркими представителями русской литературы зарубежья была некая дуэль, итоги, которой не известны до сих пор. И именно нам, их потомкам, удаться разрешить этот спор.

Бунин был знаком с Набоковым еще по Петербургу. Молодой поэт считал Бунина своим учителем в словесности. А одно из первых изданий своих произведений в Берлине отправил Ивану Алексеевичу с учтивым письмом. Бунин не считал Набокова соперником, хотя с вниманием следил за его творческим ростом. Многие современники, окружавшие Ивана Алексеевича, рассказывали ему с восторгом о Сирине (псевдоним В. Набокова). На полях, присланной Бунину книги Набокова, оставлено лишь одно замечание о плохой стилистике абзаца.

Уже в 30-ые гг. писатели встретились в Париже, где проживал Бунин и куда приехал Набоков. Встреч было несколько и точных свидетельств о разговорах, которые велись между двумя гениями не осталось. Но Набоков суммировал свое впечатление об этих встречах и описал, как одну единственную в книге «Другие берега». Это описание очень расстроило пожилого Бунина, ведь он его прочел уже после II Мировой войны. Здесь явно видно соперничество Набокова с Буниным. Но считал ли Бунин Набокова соперником?

В то время Набокова попросили предварить книгу Бунина предисловием, на что тот ответил, что не может писать об авторе, которого ценит меньше Тургенева.

Мне кажется, что во Владимире Владимировиче говорила некая еще юношеская обида не метра, который его не достаточно, по его мнению, оценил. В то время, как Бунин, следил за его творчеством без тени ревности, а даже с оттенком отеческого благословения. Поэтому позиция М. Шраера мне кажется спорной. Была ли дуэль?! Или дуэль была только со стороны Набокова?

Есть законы психологии, которые говорят, что каждый ученик стремится превзойти своего учителя. И именно на этой почве, по окончании обучения и выходе на собственную стезю, многие соратники становятся соперниками. Но, как в 20-ые гг. писал о Набокове Бунин, ему многое было дано от рождения, успехи в языках, науках, творчестве, однако Россию он не знает. Не знает, что в российской традиции, в отличии от Западной, учителя не соперничают с учениками. Они благословляют их на новые свершения.





19. Дарья Ильгова. Москва

Нет в мире разных душ!

Современному читателю призыв Бунина, вынесенный в заголовок, вероятно, покажется слишком высокопарным. В мире всеобщей вражды (не только мелкой литературной, ведь литература – всего лишь отражение глобальной повестки) мы постепенно изживаем себе человеческое, пытаясь просто выжить.

Но если уж мы говорим о литературе и личности в ней, тем шире мне сейчас видится пропасть между теми, кто пытается личность любого писателя демонизировать, выискивая скелеты в шкафу в виде скользких подробностей личной, бытовой жизни, и теми, кто пытается писателей мифологизировать, приписывая идеальные суждения или несуществующие возможности (среди излюбленного – дар предвидения).

Золотую середину зачастую найти очень сложно, и мало кто пытается. Возможно, этот баланс скрывается в подлинности искусства, которое призвано говорить само за себя. Уитмен в своих дневниках говорил о том, что писатель не может спрятать, подменить истинное лицо в своих произведениях – так или иначе суждения автора даже без его воли будут проникать в ткань сюжета.

Но что же является подлинным для читателя и что объединяет его с автором? Полагаю, что подлинное искусство заключается в умении автора подобрать слова к тому чувству, которое дремало в нас, не находя выражения. И эта связь, этот разговор может длиться и длиться – годами, десятилетиями, веками.

Вот Пушкин говорит:

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

И Бунин отвечает ему:

Поэзия не в том, совсем не в том, что свет
Поэзией зовет. Она в моем наследстве.
Чем я богаче им, тем больше – я поэт.

А Бунину вторит Заболоцкий:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, –
Не я один. Нас много. Я – живой.

Может быть, и нам сейчас в борьбе за лучшее место под солнцем стоит на мгновение остановиться и прислушаться к этим словам:

Я говорю себе, почуяв темный след
Того, что пращур мой воспринял в древнем детстве:
– Нет в мире разных душ и времени в нем нет!






18. Ахмат Цаликов. Владикавказ

Иван Бунин. «Митина любовь»

В произведении Ивана Бунина на шестую неделю поста приходится перелом в судьбе Мити. Неделя поста по преданию Христос вступает в Святой Град; встречают Его ликующие толпы народа, готовые из Него сделать своего политического вождя, ожидающие от Него победы над врагом; разве здесь есть что-то трагическое? Та же самая толпа, которая сегодня кричит: «Осанна Сыну Давидову!», то есть, «Красуйся, Сын Давидов, Царь Израилев», в несколько дней повернется к Нему враждебным, ненавидящим лицом и будет требовать Его распятия. В произведении Бунина "Митина любовь" Катя не замечала его и была вся чужая и публичная. Судьба его трагична. Любовь Мити к Кате была предана и распята. Он был подобен античному Фаэтону, который взорвался от иллюзий и стремления постичь не постижимое. Женщины – это океан эмоций и понять их не в силах нам простым смертным.





17. Дмитрий Овчинников, литератор. Новосибирск

Бедный Митя, или Вертер из Тамбова

Я свой род веду от азров,
Полюбив, мы умираем.

Г. Гейне «Азр»

1924 год. Ивану Бунину – 54 года, он в расцвете своих сил и таланта, до Нобелевской премии, всемирной славы и признания - ещё около 10 лет.

И именно в этот год Бунин пишет повесть «Митина любовь» - первое значительное произведение, написанное им в вынужденной эмиграции.

Произведение, которое можно с полным правом считать вступлением к его последнему великому произведению – «Тёмным аллеям».

«Митина любовь» вызвала очень большой резонанс в литературной и вообще культурной среде русской эмиграции. На неё откликнулись Горький, Гиппиус, Зайцев, Степун. Откликнулись по-разному. Тот же Горький в 1925 г. в письме К.А. Федину среди прочего написал, что «Бунин переписывает «Крейцерову сонату» Толстого под именем «Митина любовь». Впрочем, в том же письме Горький критически высказывается не только о Бунине, но и о Зайцеве, Шмелёве, других блестящих представителях российской эмиграции первой волны. Да и личные отношения между Горьким и Буниным были, мягко говоря, непростыми.

Это всеобщее внимание и довольно бурная критика в адрес этой повести были обусловлены, в первую очередь, литературно-художественными качествами повести, которая действительно произвела огромное впечатление, как в своё время «Крейцерова соната», хотя параллели между ними во многом натянуты и условны. И которую сам Бунин называл «пронзительно лиричной вещью» и считал одним из лучших своих произведений.

Казалось бы, никто не ждал. Описание влюблённого юноши, первой настоящей любви – что может быть прекраснее, чище и романтичнее. А Бунин между тем совершает мощную деконструкцию, показывая эту любовь как болезнь, как муку. Вообще эта повесть может быть прочитана и интерпретирована как утрата рая, сползание героя в тьму чувств, из которой он не смог выбраться. И здесь возникает очень явственная перекличка со «Страданиями юного Вертера» Гёте, только уже в контексте XX в. Недаром же Протасов, друг Мити, именует его насмешливо «Вертер из Тамбова».

В «Митиной любви» обыгрывается проблема пола, довольно актуальная в начале XX в., но Бунин даёт её по-своему. И здесь важны примечания немецкого писателя Р.М.Рильке, одного из самых тонких и чутких толкователей бунинского текста, которому, к слову, больше нравилось название, данное повести во французском переводе – «Таинство любви» - более широкое по своему смыслу. Нравилось оно и самому Бунину. Но главное не в этом. Рильке, на мой взгляд, отметил два принципиальных момента. Во-первых, Митя, даже полюбив Катю, не стал в полном смысле «любящим», ещё не научился любить. Он всецело сосредоточен на своих переживаниях (З.Н.Гиппиус писала, что «Митя весь впечатление и физиология»), не способен выйти за грань своих ощущений и страданий. По Рильке, такое эгоистичное самопогружение неприемлемо.

Во-вторых, при всём том Рильке отмечал чистоту, трогательность главного героя. В драме Мити он видит не чувственный подтекст, не трагедию бунтующей плоти, а трагедию незащищённой юности. Сосредоточившись на своих переживаниях, Митя оказался неспособен подняться над чистыми эмоциями, воспринять всё многообразное звучание окружающего мира, принять и увидеть живую жизнь, протекающую рядом с ним. Этим и обусловлен его трагический, «вертеровский» финал.

Конечно, нужно принимать во внимание молодость героя. Бунин показывает его совсем юным и духовно совсем незрелым. Например, не совсем понятно, чем был вызван его отъезд из Москвы: если ты хочешь быть с этой девушкой, то не уезжай, тебя никто не гонит. Тот же Рильке писал, что Мите не хватило совсем чуть-чуть, чтобы пережить критический момент, который его постиг, и через который так или иначе проходят почти все молодые люди. Вообще, этот трагический финал, при всей своей условности и даже карикатурности (непонятно, откуда у Мити взялся заряженный пистолет), очень страшен. И, по большому счёту, и объяснять ничего не нужно.

Бунин, наряду со светлой, показывает и тёмную сторону любви, её дьявольскую сущность. В этом и заключается то самое le sacrament de l’amour. Она может как одарить неземным счастьем, так и обернуться ужасной болью, низринуть в бездну.

Возвращаясь к молодости героя, необходимо отметить следующее.

В «Митиной любви» Бунин описывает тип юношеской идеальной любви, когда любовь важнее объекта. Ведь Катю он не так уж и знает. Находясь в деревне, он живёт её образом, который с каждым днём становится всё дальше от реальности. И всё это сходится в лайковой перчатке, как у Пруста, а затем вновь распыляется на сад и на всю природу. Подобная любовь часто обречена на платонический финал, и не случайно телесный момент отделён от этого чувства, и Бунин вывел его с другой женщиной – Алёнкой, местной поселянкой. Замужней, кстати.

Большое значение имеет образ Кати. Если почитать повесть, то это ведь не положительный персонаж – фактически она стала причиной смерти героя. Может возникнуть вопрос – а любила ли она Митю? Важное отличие между ними состоит в том, что душа Мити ничем не заполнена, кроме неё. Даже если мы будем искать, то не найдём, чем он занят – в тексте даются только слабые намёки на то, что он, видимо, студент. Точно так же он потом, в деревне, будет бездумно перелистывать старые журналы. А у неё есть дело – плохое или хорошее. Она ведь пишет в прощальном письме, что любит искусство. С ней, по сути, мы имеем историю подмены – Катя отождествляет искусство с режиссером, с которым она сбежала, с «самодовольным актёром с бесстрастными и печальными глазами». А Митю она любит, она нежно с ним прощается, когда он едет в деревню. Письма она не способна писать, поэтому она их не пишет. Но здесь, среди прочего, важно отметить переход на «ты» в прощальном письме, который особенно больно задел Митю, и который показал, что, несмотря ни на что, он значил для неё очень много.

По сути дела, «Митина любовь» - это уже новая литература. Мы довольно легко встаём на место Мити, потому что нам в общих чертах понятна вся система отношений, мы примерно представляем гамму мыслей и чувств, которые он испытывает. Юноша с пробуждением эроса обычно фокусируется на предмете своей любви, посвящает ей всего себя, и ожидает того же от девушки. А у девушки совершенно другое в голове. Да, она любит, но при этом не перестаёт видеть окружающий мир во всём его разнообразии, видеть возможности, которые перед ней открыты. И в этом источник огромной трагедии, переживаемой обоими.

И ещё один интересный момент – сопоставление самоубийства Мити и самоубийства в «Бедной Лизе» Карамзина. «Бедная Лиза» знаменовала собой начало русской классической литературы, и одновременно была первым образцом русской психологической прозы. Если сравнить эти самоубийства, то они были вызваны схожими причинами – предательством, болью и отчаяньем. Но примечательно, как за сто с лишним лет поменялись гендерные роли, и теперь уже самоубийством кончает не девушка, а молодой человек.

Сто лет эмансипации не прошли даром.






16. Татьяна Зверева, доктор филологических наук, профессор Удмуртского государственного университета. Ижевск

Бунин при свете Жуковского / Жуковский в тени Бунина

На исходе 19 века поэт Константин Фофанов выпустил поэтический сборник «Тени и тайны». Название сборника не только открывало путь для будущих символистов, но и дало направление для всей русской литературы, творящей в сумраке рубежного времени. Несмотря на то, что Иван Бунин принадлежал к числу художников не причислявших себя к эпохальным веяниям, «тень Люциферова крыла» (А. Блок) была отброшена и на его творения.

Всё – словно в полусне. Над серою водою
Сползает с гор туман, холодный и густой,
Под ним гудит прибой, зловеще расстилаясь,
А темных голых скал прибрежная стена,
В дымящийся туман погружена,
Лениво курится, во мгле небес теряясь («Сумерки»).

А началась эта история на закате блестящего 18 века, когда в русскую литературу пришел далекий предок Бунина – Василий Жуковский. Его первая, по-настоящему талантливая (правда, на английский манер) элегия «Сельское кладбище» воплощала жанр модной тогда «унылой» (читай – «сумрачной») поэзии. Однако скоро вектор творчества резко изменит свое направление и устремится к той «незримо-светлой дали», которая и является, по мнению Жуковского, единственным настоящим пристанищем человеческой души. Отныне творчество станет способом преодоления исходного мрака времени, всегда апокалипсического по своему существу. Сегодня поэзия Жуковского часто воспринимается как тихая пристань, олицетворение недвижного потока Славянки. Но что скрывалось за нетленным светом и надмирной тишиной? – Убийство царя в собственной спальне, сдача Москвы в 1812 г., выход друзей на Сенатскую площадь, польское восстание 1830-1831, революция в Европе 1848-1849 гг. На все эти события поэт реагировал чрезвычайно остро. Характеризуя современность, Жуковский писал о «конвульсиях мира современного», о «сатанинском визге нашего времени», о «вое всемирного вихря»… Однако чем гуще мгла, тем сильнее тяга человека к свету. Последние годы жизни в Германии, где осуществлялся труд всей жизни («Одиссея»), стали для Жуковского отчаянной попыткой сопротивления истории. В смутные времена «Одиссея» должна была «обратить шум ветра в гармонию», при этом сам поэт уже давно ощущал себя чужаком в своем веке. Впереди у Жуковского останется только «не-приезд» на Родину, смерть на чужбине и обретение последнего предела:

Бессмертье, тихий, светлый брег;
         Наш путь – к нему стремленье.
Покойся, кто свой кончил бег!
         Вы, странники, терпенье! («Эолова арфа»)

Пройдет столетие, и судьба Жуковского повторится в судьбе Иван Бунина – еще одном изгнаннике времени. Бунин не называл Жуковского в числе своих любимых поэтов, но имя его повторял часто. Замечательно, что одной из первых книг в детстве самостоятельно прочитанных Буниным была «Одиссея» в переводе Жуковского. Вслед за Жуковским Бунин переводит отрывок поэмы «Лала-Рук» Т. Мура и «Лесного царя» В. Гете. Нельзя сказать, что Бунин творил в тени Жуковского – скорее, он писал в сотворенном им свете. В отличие от Жуковского, почти всегда романтически отрешенного от наличной реальности и устремленного к высшим мирам, Бунин никогда от действительности не отворачивался – сказывался накопленный опыт предшествующего столетия. Оптика его ранних и поздних произведений удивительно точна, и эта чистая очерченность линий как бы изначально противостоит принципу «развоплощенности» объекта, некогда утверждаемому в поэзии Жуковского. Плавности линий элегического мира Жуковского Бунин противопоставил резкость модернистского росчерка: «…на черном небе, ярко и остро сверкали чистые ледяные звезды. Потом стали обозначаться в светлеющем небе черные сучья, осыпанные минерально блестящими звездами...» («Холодная осень»). Точкой сходства двух разных художников становится созерцательность – вслушивание и вглядывание в таинства мира. «На минуту мы опустили весла – и наступила глубокая тишина. <…> С весел упала капля, другая…» («Ночь»). Звук капли нарушает тишину в бунинском мироздании – подобным образом летящий лист «смущает тишину» в «Славянке» Жуковского. В одном из своих программных рассказов Бунин писал о невыразимости высшей реальности: «Жизнь осталась где-то там, за этими горами, а мы вступаем в благословенную страну той тишины, которой нет имени на нашем языке» («Тишина»). Парадоксальным образом бунинский рассказ смыкается с главным эстетическим манифестом русского романтизма начала XIX в. – «Невыразимым» Жуковского. Подлинные откровения мира не могут быть переданы словом – и Жуковский и Бунин всегда ощущали тот предел, за которым бессильна кисть художника (быть может, с этим связана характерная для обоих любовь к апофатическим конструкциям).

Поэзия Жуковского сосредоточена на метафизическом измерении мира, время историческое проступает главным образом в его письмах и публицистике. По глубокому убеждению поэта, историей часто движет «рука Сатаны». В отличие от Жуковского понимание тьмы у Бунина носит не исторический, а онтологических характер. И 1914 год, и революция, и Вторая мировая война – все еще впереди, а «тьма египетская» уже стоит у порога: «И тьма резко чернела в открытых дверях и окнах, стояла и глядела в ярко освещенную столовую»; «…по-прежнему было холодно и тихо, по-прежнему чернела за окнами тьма». Корабль из рассказа «Господин из Сан-Франциско» – грандиозная метафора, напоминающая о неизбежности «последнего катаклизма» (Ф. Тютчев). Холодный ночной океан объемлет мир, поглощая хрупкий ковчег, на котором плывет человечество. Исторические события, по Бунину, лишь сгущают эту исходную мглу.

«Окаянные дни» – почти зеркальное отражение писем Жуковского из Европы, объятой огнем революции. Язык отчаяния – общий язык, здесь стираются различия между классическим XIX столетием и модернистским ХХ веком. Вот страшные свидетельства Бунина: «Сатана каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода». А это слова поэта-романтика, прозвучавшие задолго до русской революции: «Коммунизм поднял… тысячи голов, которые… зияют и ревут… А что они ревут? Твое теперь мое… Опьянение слишком сильное и всеобщее…». «Германия падет», – с ужасом констатирует Жуковский. – «В Германии разгар революции... В Дании революция принимает угрожающие размеры...» – вторит ему Бунин…

В смутные времена, на которые обречен любой подлинный художник, остается лишь уповать на веру. И если для Жуковского вера в «светоносность бытия» была определяющей, то для Бунина путь к свету был куда более тернистым. Тем более выстраданными звучат его слова, неимоверным усилием веры раздвигающие тьму и утверждающие победу Света:

Ни пустоты, ни тьмы нам не дано:
Есть всюду свет, предвечный и безликий…
…………………………………………...
Есть некий свет, что тьма не сокрушит.





16. Ахмат Цаликов. Владикавказ

Иван Бунин «Тёмные Аллеи»

У Бунина, свой особый взгляд на любовь. Вспышка и яркий свет, миг, который не вернуть. Сожаления, если на переправе не решены все вопросы. В произведении «Темные аллеи» Бунин ярко описывает ситуацию, в которую погрузился барин, когда он встретил Надежду, девушку из прошлого. Из-за печной заслонки сладко пахло щами — разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом. Для человека солидного возраста и повидавшего жизнь — это покой и счастье. Но когда он был молод и на переправе решил все вопросы, кроме маленькой вспышки в лице Надежды. Выбрав не пуд соли, а пуха, через реку жизни он с достоинством прошёл, правда тяжесть пройденного не дала стать счастливым. Стена господских стереотипов и офицерская дорога привели его к мысли: «Как сладок крестьянской покой".





15. Марина Паренская. Астрахань

Друг мой, Бог мой…

С Буниным меня познакомил хороший друг. Давным-давно. Я была влюблена, и моя юная влюбленная душа принимала чудесные бунинские строки как плодородная почва – семена. Среди множества его великолепных стихов с самого первого знакомства поразили меня вот эти:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет — Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все — вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав,
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.

Это трудно объяснить, но что-то необычное происходило и до сих пор происходит в душе, когда я читаю их.. Что-то необычное… Еще не зная этому объяснения, я заподозрила, что необычность моего восприятия связана с необычностью самих строк. Вернее, того, что запрятано в них.

Помню, как я легко выучила их, чтобы ответить моему другу. Он бесконечно любил поэзию. И мне хотелось его удивить. На свидании мы декламировали стихи. Родство душ определялось в том числе и общими литературными интересами. Я читала эти легкие строки и вдруг споткнулась. Не забыла, нет, но, почувствовав сладость каждого слова, захотела это запомнить… Это было просто физическое ощущение счастья, которое случается, когда, например, ты видишь что-то красивое, или слышишь прекрасную музыку, созвучную твоему настроению…

Я видела тот далекий летний день, окаймленный нежной голубизной неба, чувствовала легкое дуновение ветерка, едва уловимый аромат неярких цветов, затерявшихся в высокой траве, слышала звон насекомых… Но все хотелось понять, проникнуть в то запредельное, что несли эти простые строки, потому что, описывая красоту природы, не только о пейзаже они повествовали!

Эти стихи жили во мне постоянно. Они даже снились мне. Но я никак не могла уловить то движение, похожее на дыхание, что пряталось между строк. Так силишься порой вспомнить нечто важное, увиденное во сне , - и не можешь, и это неможество давит, мучает и, неразгаданное, просто забывается. До следующего сновидения. И тут было то же. Не помню, как, но только вдруг пришло осознание: предчувствие неминуемой встречи с Господом было зашифровано в этих чудесных легких строках. «Срок настанет – Господь сына блудного спросит…» Не предположение – именно преддверие встречи, которая непременно произойдет, и может случиться и сегодня, и сейчас, и когда-нибудь. «Срок настанет…». Но уже все готово к этой встрече: и нежный летний день, напоенный ароматом цветов, наверное, напоминающий рай; и тропинка, проложенная в мокрой от росы траве, готов к этой встрече и сам блудный человеческий сын, вдруг понявший, что для него важно и ценно, и он сможет предстать перед Богом, свободный от всего земного, наносного, ненужного… Только счастье райского дня он понесет в себе как величайшую ценность, как память о прожитом и пережитом, и этого воспоминания хватит на всю оставшуюся или вечную жизнь… Один только день – и большего не надо. Боже, как тонко, как пронзительно, как до слез – сладостных, не горьких, которые омоют душу, и засияет она вновь радостью!

Теперь я понимаю, почему так трудно шла к этому открытию. Я воспитывалась в эпоху атеизма, и Бога не было в моей пионерско-комсомольской душе, хотя он был рядом. Он вел меня по жизни и оберегал в самые страшные моменты, не дав упасть, а когда я спотыкалась, бережно подставлял плечо. Он открывал мне глаза и уши, и я училась слушать, видеть, а потом – понимать. И когда оказалась готова – поняла, что именно таили эти трогательные строки.

Поэт знал, как все произойдет, – и сумел передать это знание мне. Сумел шепотом сказать, что главное - внутри нас. Что немногое держит нас на Земле, что истинное и настоящее растворено в воздухе летнего дня, или одного события, а, может быть, одной встречи.

Я не успела рассказать своему другу об этом открытии: он погиб. Оставил мне в наследство всего Бунина – с его узнаваемой и до сих пор непознанной музыкой. И с тем открытием, которое подарил мне Бунин. Это он привел меня в храм. И что бы ни происходило в моей жизни с тех пор – я знала, что точно не одна, что у меня есть и защита, и надежда, и силы пережить невзгоды, и крылья, чтобы взлететь от радости.

Я не филолог, не литературовед, и мое открытие Бунина, конечно, никакого отношения не имеет к анализу литературного произведения. Просто именно так когда-то я почувствовала настроение одного стихотворения. Я досмотрела свой сон и разгадала его. И у меня все сошлось. Спустя сто лет после написания этого стихотворения мой внук, обычный десятилетний мальчишка эпохи гаджетов, услышав любимые мною строки, сказал: «Похожи на молитву».





14. Александр Шунейко, писатель, доктор филологических наук, профессор Комсомольского-на-Амуре государственного университета. Комсомольск-на-Амуре

Четыре сестры Ивана Бунина

Стремительный порыв ее вознес.
Но миг один — и в темноту, в забвенье
Уже текут алмазы крупных слез,
И медленно их тихое паденье.

И. Бунин «Был поздний час – и вдруг над темнотой…»

Вариантов тишины больше, чем видов звука. Слышать тишину и понимать её стройный сферический хор с синкопами всплесков хаоса способны только избранные. Иван Бунин из их числа.

Он постоянно стремился к тишине, без устали искал её, старался понять, воплотить и пересоздать. Для этого напряжённо вникал в природу тишины, детально исследовал её, расчленял, измерял, исчислял, рассчитывал параметры, выявлял скрытый состав, обнаруживал серединные состояния, анализировал вес и фактуру. Он силился создать периодическую таблицу тишины и неуверенно грезил об артелях и о фабриках по её производству.

От полноты присутствия он изнемогал под её тяжестью и блаженствовал в её желанном плену, благословлял и проклинал её.

Мир тотального молчания стал для него инструментом и прибежищем, грезой и рабочим кабинетом, дачной комнатой и мастерской, аллей и садом за сараем, схимой и бесполезной ношей, которую нельзя бросить только из-за того, что её никто не станет подбирать, ярмом и тягловой кобылой.

Тишина дарила ему покой и тревогу, силы и усталость, вдохновение и апатию.

Безграничную глубину и безмятежную поверхность тишины прорезали всполохи догорающих дворянских усадеб, надсадные гудки несущихся под откос паровозов, совиное уханье пушек, лживые картавые речи рыжего сифилитика, стоны миллионов невинно убиенных, Баденвейлерский марш и Марш энтузиастов. Во всём этом преобладали свистящие партии меди и свинца.

Годы безрезультатных попыток сладить с реальностью позволили понять: тишина – не мягкая лапа сонного кота, а исполинские глыбы, циклопические массивы, тяжёлые монолиты. Это скрытая от глаз материковая порода. Обломки, осколки, руины, нагромождения, завалы тишины закрыли путь назад и даровали иллюзию статики.

И тогда тишина начала ржаветь, гнить, распадаться, разлагаться, напоминать квашню на грязной кухне. Сапфир превращался в синюю вату. Мраморный дворец – в лачугу бомжа.

На первый план вышли родные сёстры тишины: смерть, тьма и пустота. Иван Бунин лучше многих знает, сколько у них лиц.

Скопище костей на мировом погосте постоянно растёт. Туда перебираются: безымянный господин на дне тёмного трюма корабля; Нефёд в снеговой постели; Оля Мещерская, застреленная на платформе вокзала; Митя с револьвером во рту у ночного столика; рабы и дворовые, почившие в земле за садом; обитатель могилы в скале; убитая Эмилем госпожа Маро; новочеркасская гимназистка, продававшая себя за три рубля; хороший моряк Бернар и многие другие.

Количество смертей, покойников, гробов, могил, трупов, кладбищ, разложения и тлена в прозе и стихах Ивана Бунина несопоставимо с количеством рождений и младенцев, которых у него либо нет вовсе, либо они единичны и незаметны. Произведения – вокзал, с которого постоянно отходят поезда в одном направлении: из этого мира в иной. А Иван Бунин на этом вокзале – главный стрелочник или даже начальник, который без тени сомнения отправляет своих персонажей в небытие и тем приближает к вечности.

Иван Бунин – откровенный и последовательный певец финалов и связанных с ними страданий. Загадка – насколько сознательно он превратил своё творчество в нечто среднее между лодкой Харона и труповозкой с явным предпочтением ко второму средству передвижения.

При этом тьма окутывает не только аллеи. Она царит в комнатах, усадьбах, садах, номерах гостиниц, коридорах, избах, кельях, пустынях, на улицах, позабытом тракте к Оренбургу, перронах и пристанях. «Потом я стоял (лежал, сидел, размышлял) в темноте», – основное состояние персонажей в унылом течении жизни и поворотные моменты их судеб.

Из темноты возникают их решения и поступки, тьма питает их настроение, определяет характер трансляции жизни и принимает их после. Она не просто царит над городами, морями, реками, сёлами, она оборачивает мир как тёплое, очень душное одеяло.

Тьма сменяется, но часто не светом, а черным мраком. Но она не воспринимается как проекция тьмы преисподней. Это, скорее, отсутствие света в бытовом смысле, ночь – она сопровождает и на время прикрывает стыдное, низкое и грязное. Она лживо очистительна. Это уборщица, которая наводит порядок тем, что отключает освещение.

Если тьма лишена библейских смыслов, то пустота отчётливо наделена буддийскими. С ней всё сложнее. Более всего в текстах присутствует исходный самый простой тип пустоты – пустота сущего – иллюзорность видимых материальных форм и отношений, их отчётливая вторичность.

Сёстры тишина, смерть, тьма и пустота постоянно живут вместе. Соответственно, часто упоминаются попарно или всей семьёй. Лирические и прозаические герои неизменно погружены в них: «Жизнь, как могила в поле, молчалива».

Но. Четыре состояния не являются самодостаточными и самодовлеющими. Они только компонент жизни. Они разгоняют ритм и задают общее движение существования. В нём смерть далеко не всегда финал: «Лежу во тьме, сраженный злою силой. / Лежу и жду, недвижный и немой <…> Бог взял меня и жертвою простер, / Чтоб возродить на светозарном Юге!»

Жизнь эта часто с нотами физиологизма и привкусом откровенной карамазовщины в её трансляции старшим из них – Федором Павловичем. Жизнь эта убога и заполнена грязью вялотекущего быта.

И весь этот унылый художественный мир транслируется с серьёзным лицом, без тени иронии, без признака смеха, без намека на улыбку. О богах и о людях с одинаковой серьёзностью. На планете, где существуют Салтыков-Щедрин, Шоу, Честертон и Чехов, постоянно сохранять серьёзное лицо может только недоучившийся гимназист.

Когда человек без какого-либо систематического образования волею Высших сил возносится на интеллектуальный олимп, обрекается на общение с художественной элитой, избирается в академию, у него обостряется потребность спрятать себя, отгородиться. Иван Бунин наблюдает и говорит всегда из укрытия. Он либо стирает себя, либо помещает в закрытое, обособленное от происходящего помещение.

Взгляд из-за бруствера микширует краски. Всё затухает, приглушается, все движения замедляются, сглаживаются. Отсутствие резких переходов, помноженное на ленивое неповоротливое движение быта, создаёт статичные картины и превращает в величественный монумент любую сцену с дворнягами у покосившегося забора – единственного носителя правдивой информации.

Тишина – языковая ткань бунинского текста, пустота – его образный состав, смерть – его главная тема, темнота – контекст реализации и восприятия. Безмолвный текст, нашёптывая о тлении с помощью внутренне пустых образов в окружении непроглядного мрака, светел, чист, прозрачен, наполнен силой возрождения, утверждает ценность жизни.

Иван Бунин – виртуоз апофатических констатаций. Печаль его не в том, что жизнь ведёт к смерти, а в том, что он не может разглядеть, как смерть путём зерна порождает жизнь.

Владея тишиной и главенствуя над нею, Иван Бунин – архистратиг средневековый, лукаво предлагает нам заткнуться, чтобы в полном безмолвии звучал только его голос.






13. Юлия Павлова, ученица МБОУ им. Л. Н. Толстого. Поселок Лев Толстой, Липецкая область

Прекрасный автор cлова

Разве можем мы забыть Родину?... Она - в душе. Я очень русский человек. Это с годами не пропадает.

И. А. Бунин

Данков, Липецк, Чаплыгин, Лебедянь, Елец, Задонск - всё это города моего края. Поселок, в котором я живу, называется Лев Толстой. Здесь невероятно красивая местность, мир пригорков, неровностей, холмов, который зародил во мне особый дух патриотизма с первой минуты единения души и чарующей природы. Даже обычные полевые цветы пронизывают душу лёгкой прохладой, тонкой нитью бытия и воодушевления. Я наслаждаюсь пением птиц, ежедневными радостями, которые преподносит мне утреннее солнце. Забываю на миг. А в глубине моего сердца корни истинного счастья раскрывают буйство красочных дней.

Я люблю всё, что меня окружает: свою область, каждый листочек, мимо которого я проходила сотню раз, неизведанные до этого тропы. Бережно отношусь к памятникам культуры и национального наследия. Чту память, храню её для потомков. Люди, внёсшие вклад в развитие моей родины, место, сделали её духовно богаче и красивее. Они навсегда в летописи края. Ведь для того чтобы понимать малые уголки России, иметь представление об изменениях в стране, человек внедряется в историю и изучает ее. Трепетно, с любовью, со всей серьезностью и благоговением.

Так случилось, что известный русский писатель Л. Н. Толстой скончался на станции Астапово, таким образом изменив историю. После смерти Льва Николаевича поселок переименовали в Лев Толстой.

Липецкий край - родина М.Пришвина, Е.Замятина. Здесь бывали М.Державин, И.Тургенев, М. Горький, О. Мандельштам, Марина Цветаева. Здесь жили предки А.Пушкина и М.Лермонтова. Я горжусь, что многие выдающиеся люди связаны с Липецкой областью.

Не менее яркая личность, мой земляк, всю жизнь любивший Россию, вдали думавший лишь о своей Родине, И. А. Бунин, родился в Воронеже, а детство провел на елецко-орловском хуторе Бутырки. Благодаря природному таланту, приложенным усилиям в 1933 году он получил Нобелевскую премию. Широкие поля, простор творческому воображению, крепкий русский дух побудили Бунина писать. И получалось, бесспорно, талантливо и величаво. Алексей Толстой говорил о нем: «Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример, как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму». Малая родина отразилась на формировании личности, создании литературных шедевров и осталась следом беззаботных детских лет, времени, проведённом весело и тепло с близкими, в памяти писателя. Иван Алексеевич рос в небогатой семье. И, чтобы помочь финансово родным, он начал искать выход из сложной ситуации. Мальчик работал в газетах, канцеляриях. Именно с литературы все началось. Как известно, в будущем юноша станет знаменитым и прекрасным автором Слова, несмотря на то, что многие литераторы вначале не принимали творчество писателя. Выявить предназначение юного дарования помог гувернер. Сам ученик тянулся к такому роду деятельности, делал огромные успехи, отчеканивая шаг за шагом. Ваня с раннего детства читал книги, обожал учиться, но с точными науками у него были напряженные отношения. В письме своему старшему брату, Юлию, он писал, что самое страшное для него - экзамен по математике.

Мир веры и храмов занимает особое место в жизни писателя. Христианство, буддизм стали важной частью составляющего. Бунин путешествовал, смотрел с восхищением и на другие страны, объединял народ, по-братски уважая каждую народность. Несомненно, такой прекрасный автор занимает высокое место в нашей стране. Патриот, справедливый, любящий весь мир. Он общечеловечен. Произведения "Гробница Рахили", "Саваоф", "Сатана богу" доказывают это. И близкие люди писателя были разных национальностей.

Ознакомившись с документацией, историческим источниками о жизни Бунина, впитав в себя любовь к России, такой патриотизм, который необходим каждому из нас, его мировоззрение, отношение к происходящему, я невольно открыла для себя ещё одно "окно" на мир, на мою страну. И до знакомства с творчеством Ивана Алексеевича я, конечно же, была предана своей стране, могучей и славной России, но сила слова, отражающаяся в произведениях этого писателя, высказываниях, глубина мыслей открыли мне новые горизонты. Жизнь Бунина, к сожалению, потерпела ужасные изменения. Писатель принимал революцию очень болезненно. Он активно участвовал в существовании Родины. Любил Россию, но был далек от политики. Настоящее управление страной мешало ее развитию, тянуло его вниз. Бунин не упускал шанса поговорить с правительством, в лице народа обращаясь к власти. Осуждал Ленина, бразды текущего начальства и смело говорил то, что думает, смотря из рядов рабочих и обывателей, будучи при этом приближенным к высшему классу России. А вот его брат Юлий до конца своей жизни был верен революционному пути. В роли учителя и воспитателя в Озерках он оказывал огромное влияние на Ивана. Замечательно образованный Юлий Алексеевич подавал лучший пример брату, многое сделал для развития способностей будущего писателя.

В связи с революцией русское сердце не могло спокойно находиться в измученных краях, поэтому Иван Алексеевич вынужден был уехать за границу. Во Франции Бунин тосковал по Родине, но не возненавидел быт и культуру иностранного государства, находясь в южной части страны. Здесь написал ряд произведений. В том числе и цикл “Темные аллеи”.

Бунин всегда был ярым патриотом. Он возвышал Родину в произведениях, поэтому в каждой строчке до сих пор бурлит в жилах кровь, живая и молодая. Неугасимой яркостью освещают нас слова, с первого прочтения которых рождается глубокая мысль в сознании каждого из нас. Бунин - настоящий мастер слова, способный передать свою любовь к родному краю исконно русским звуком, интонацией и, главное, чистой и крепкой душой. И это восторженность хранится наряду с переживаниями за мятежную Россию 1910-1920 годов. Революция. Она перевернула все с ног на голову, заставив сделать смелый и заключительный шаг - покинуть тёплое крыло, слететь с насиженной ветви берёзы в чужую и очаровательную сторону. Писатель не мог видеть страдания своей родной страны, смены власти. Бунин считал, что Россия потеряна и как же ему было больно покинуть огромные просторы широкой природной тропы. Больно, но пришлось. И, хоть Иван Алексеевич скончался на чужбине, всем телом и внутренним миром он был в шаге от Родины и никогда от неё не отделялся, не предавал и трепетал перед её раскидистым дубом, дружескими объятиями. Чтобы ощутить всю мощь обращения к России, необходимо только прочесть пару стихотворений и коротких рассказов.

"Легкое дыхание" произвело на меня неизгладимое впечатление. Оно написано не только простым языком, но и от него веет лаконичностью русского слога, слога Бунина. И какой философский смысл заключён в этом маленьком рассказе. Смерть. Писатель много рассуждал о ней, боялся её. Вдумывался в мысли Л. Н. Толстого о жизни и её окончании, бессмертии. Но произведение в первую очередь и о любви. Мимолетной и трагичной.

“Антоновские яблоки” - новелла с автобиографическими мотивами. Бунин посетил имение своего брата Евгения Алексеевича, что побудило его написать об этом. Автор использует народные приметы, поверья. Печально говорит о дворянском разорении, будучи выходцем из такой семьи.

Сведения о знаменитых людях, в том числе и о И. А. Бунине, можно найти в Фонде Елецкой мужской гимназии.

Родственники Бунина, Пушечниковы, жили в Васильевке с. Измалковского района, на р. Семенек. Бывал писатель часто в селе Злобино Становлянского района, в деревне Каменка-Бунино.

Елец тесно связан воспоминаниями с историей И. А. Бунина. Он учился там 4 года, проводил время в раннем возрасте в Елецком уезде. Увлеченно занимался литературой. Его жизнь была насыщенной и полной, приносящей удовольствие от мгновений природного потока свежей прохлады и теплоты времени года в родном крае. Моральный вклад в развитие людей, мировоззрение, я считаю, огромен. Он пытался оставить Россию прежней лучшей державой, но один человек против всего - это невозможно. Учитывая, что особой поддержки ждать не стоит, потому что тяжёлое время требовало своих устоев, показывало прямо свои позиции и ультиматумы, Бунин не выиграл битву. Но все также детски любил Родину. Хоть писатель не победил, но был услышан целой страной, спустя годы современники изучают его биографию, восхищаются им и изучают в школе литературные произведения.

Бунин - человек, который принял свою Родину, не отрекаясь от нее, постоянно поддерживая внутреннее равновесие перед чувством и разумом, контактируя даже во Франции, срывая призрачную пелену с границ государств, со своим родным домом. И кто, если не писатель, который вкладывает в строки эмоции и искренность, кто если не патриот, станет примером гражданина? Бунин - часть огромного литературного мира, фундамент нашего поколения, светлой современности, спустя годы изменений. Воспитанные в родной стороне, бегали и играли, смеялись, плакали из-за ссадины на колене. Мы кровью связаны с местом, которое находится в нашей душе с рождения, с малых лет. Переехав куда-либо, возможно, в более комфортные уголки, нам будет дорог край любимый, несмотря на то, что будем разделены расстоянием, все-таки близка Родина. Нам не уйти от красоты и духовности светлой природы личных ценностей.

И я только хочу сказать, что в любом из нас, будь то образ патриота или отвергающего родные просторы, есть врожденное чувство нежной любви и сыновней и дочерней ответственности перед могуществом своей страны.





12. Александр Чанцев, писатель, критик, эссеист. Москва

«Темные аллеи» - распаковывание пошлости

В совершенно гениальных – тот случай, и когда Нобелевская абсолютно заслужена и, главное, книгу всегда можно взять без разочарования, но для поддержки – «Темных аллеях» особая, кажется, архитектура повествования. Первый одноименный рассказ – рассказ ли? миниатюра? зарисовка? – задает вектор. Пять страничек. История всей жизни – но без описаний характеров, без бэкграунда, одна лишь сцена случайной встречи бывших любовников. С резюме, что все это банально. Могло произойти где угодно – «на одной из больших тульских дорог». И даже сам герой, в момент выворачивающей его душу воспоминаниями встречи, резюмирует: «История пошлая, обыкновенная». «Ну да что вспоминать, мертвых с погоста не носят», вторит ему его визави.

Подтверждает и большинство других рассказов. «Был всегда натоплен», «на одной из бывших», «во всяком царстве», «все что полагается» и т.д. и т.п. – классический случай не частного, но общего, английский неопределенный артикль «а» (первая буква, начало списка таких же, многих в не самой захватывающей Книге судеб).

Даже самих героев, встречающих поздно, потрепанными жизнью, с тяжелыми камнями прошлого за спиной, свою любовь, не интересует история встреченного человека. Ведь они все это встречали уже, пережили, знают. «Вы шутите? – Ничуть. История очень обыкновенная» («В Париже»), «Что ж тут досказывать?» («Месть»).

Может быть, поэтому все упаковывается в пять страниц? Важен лишь «солнечный удар», эпифания, момент озаряющего всю прошлую жизнь (будущего у героев чаще всего нет) воспоминания, такие фары, освещающие на ночном проселке дорогу назад (как у Цветаевой про жизнь с вывернутой назад шеей)? Позволяющий понять – да, в том моменте и была вся жизнь с ее счастьем, а годы дальше стали унылым довеском, упаковочной бумагой к рождественскому подарку.

Детская игрушка под елкой – распаковывается счастье. Но где все игрушки потом, на каких сейчас помойках?

Возможно, ведь Бунин ткет свои рассказы между двух векторов. Самого бытового, что заказали поесть в нумера, какой ботинок стащили с гулящей девки, как оголилось ее бедро. И самого библейского тона ветхозаветных пророков – «да и у меня все умерли; и не только родные, но и многие, многие, с кем я, в дружбе или предательстве, начинал жизнь, давно ли начинали и они, уверенные, что ей и конца не будет, а все началось, протекало и завершилось на моих глазах – так быстро и на моих глазах!».

В этом зазоре и помещаются наши жизни, конечно. Трагизм высокий и низкий – все равно трагизм.

Поэтому, настоящий мастер, Бунин и не ищет тут оригинальничания. Все эти истории расставаний, любви из похоти, любви чистой, любви с одним любящим или же истории в духе «Евгения Онегина», он потешился, не заметил, а она действительно любила, он понял это через годы, да поздно, поезд ушел – это, как пел Летов, «все как у людей». Стандартно, самое общее место, банальность, по сути.

Если не пошлость. Или, как сказал бы едкий Набоков с очень прочувствованным отношением к Бунину (уважение-ревность-зависть), poshlost’. То русское слово, что плохо переводится, как и toska («древнерусская тоска», как пел-хохмил БГ, артикулируя так древние корни этого нашего явления).

Поэтому иначе окрашены, подсвечены и чувства героев. Как закатным отблеском от окон детских дач или чужоватым фонарным, синематомным светом парижских фонарей в белом изгнании. Самые красивые, до слез, сцены из прошлого героев, те, ради которых и ищем мы старый томик на дальних полках, обречены – тем будущем, о котором они хорошо знают («как развязаться с этой историей», думает герой в «Антигоне» еще до ее начала), той грядущей пошлостью расставания как у всех. Печаль, красота в настоящем, от воспоминаний («Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду» в «Холодной осени») – ретроспективна, обращена в прошлое, так(же) в тенетах той «обычной истории», что в анамнезе у всех героев.

Потому и так трагично, что обычно. Жизнь пошла, обычна. Мы знаем, чем она закончится, она и закончилась, по сути. Радость от счастья, трагизм – вот от всего от этого.

Герои, пусть и не осознанно, не рефлексируя это (в момент – уж точно) пытаются бежать этого. Можно, как любили лирики-физики советских времен, подсчитать на калькуляторе, в скольких рассказах герои просто уезжают от своих любовных эпифаний. Их очень много. В основном, бегут герои мужчины. Но и женщины – в «Чистом понедельнике», в «Генрихе». Женщины, кстати, у Бунина настоящие эмансипе, нынешним феминисткам учиться, да и не вольность, а простота нравов весьма заметны. То, для чего целомудренный русский язык до сих не придумал достойных терминов, вроде quickie (быстрый, импульсивный секс) или one-night stand (секс на одну ночь), тут происходит сплошь и рядом.

Но мы не об этом. Так или иначе, герои часто бегут. А куда уж дальше, чем в смерть. Уехал(а), значит, умер – «Генрих» и «Кавказ». Вот и такое засилье любовных убийств или самоубийств на страницах «Темных аллей». Тут опять же можно привлечь (за уши) статистику, доказать, что в начале века на волне артистической экзальтации, увлечения нигилизмом, ницшеанцем, всякими символизмами и акмеизмами, это было обычное дело. Но зачем, есть ли смысл. Как и рассказ «Темные аллеи» матричен, архетипичен для остальных рассказов, так и показателен финал «Кавказа»: «Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов». Это финал жизни одного из трех главных героев рассказа – да и вся его жизнь. Ведь до этого мы видели его лишь раз взглядом враждебного ему чужака на перроне вокзала (опять топос расставания, отъезда). Вся жизнь упакована в один абзац. А надо ли больше? Ведь банальность и пошлость наша жизнь, иного не изобрели и не изобретут, как и бессмертия, иной человеческой доли.

«Когда очень влюблен, всегда стреляются», резюмируют другие наблюдатели. Ну, можно чая или коньяка выпить, на лошади или такси прокатиться. Хоть какое-то движение, попытка сломать матрицу обыденности и обреченности всего. Здесь немного выбивается «В Париже». У героев позади банальные истории – но строят они сейчас, над прошлым надстраивают, в настоящем. Построили. Но «на третий день Пасхи он умер в вагоне метро, - читая газету, вдруг откинул к спинке сиденья голову, завел глаза…». Героиня рыдает в квартире у вешалки, как в «Астеническом синдроме» Муратовой.

А еще в большинстве рассказов, как в Готэм-сити, идет дождь. Еще один знак тех движения в никуда и трагизма банальности, что от Екклесиаста до Бунина зовется жизнью.






11. Анастасия Малыш, ученица Муниципального общеобразовательного учреждения «Гимназия № 6 города Донецка». Донецк.

Мир природы в творчестве И.А. Бунина

Иван Алексеевич Бунин – это поистине великий писатель, один из наиболее выдающихся мастеров литературы ХХ века, первый отечественный лауреат Нобелевской премии по литературе! Его поэзия является примером движения русской лирики к освоению новых художественных стилей.

Бунин всегда – с первых и до последних стихотворений и рассказов – был верен правде жизни, оставался художником-реалистом. Это его качество очень ценно и духовно необходимо для каждого из нас. Ведь в правде и обнажалось его душа, на первый взгляд как бы скрытая за некой завесой. Приверженность к правде неотделима была от его любви ко всему светлому и доброму в мире, от любви, к родной земле, к природе и человеку.

Стихи И. А. Бунина – это лирико-созерцательные картины природы, созданные посредством тонких деталей, легких красок и полутонов. Это раздумья о России, через которые постигается бытие, жизнь. Основная интонация бунинской поэзии о родине – печаль, грусть. Но Россия открывалась Бунину не только в убогих селеньях, заброшенности. Он видел её в многоцветье весенних степей, алом вечернем небе, сквозных осенних рощах. «И цветы, и шмели, и травы, и колосья, и лазурь, и полуденный зной» - всё это вызывает у поэта желание «весело жить и весело думать о небе, о солнце, о зреющем хлебе».

Всю жизнь Бунин углублял в себе чувство органической связи с природой в ее глобальном смысле. В своих произведениях он утверждал неповторимую ценность всякой минуты, прожитой человеком под открытым небом, в лесу, в поле, на морском берегу. Прелесть природы - это единственная ценность мира. А творчество Бунина - это особый прекрасный мир. Его рассказы и повести могут на весь век остаться глубоко в душе, сделав ее более восприимчивой к жизни и красоте природы. Родная природа - это особая реальность в творчестве писателя. Ей посвящены многие его вдохновенные строки - как в прозе, так и в поэзии.

Глубокое чувствование Буниным природы удивительно. Не менее чудесно умение поэта простыми словами передать все многообразие красок, звуков, запахов окружающего мира, которое присуще только настоящим художникам.

Поэзию «Листопад» можно считать шедевром ранней бунинской лирики. Всю её пронизывает мелодия увядания, прощения с прошлым. Но природа у Бунина неотделима от Человека, его чувств, переживаний.

Бунин очень любит русскую природу, но воспринимает ее в основном зрением. Он жадно наблюдает за ней, а потом все свои мысли и чувства передает в произведениях. Картины природы у него - яркие, четкие, как будто он только что их сфотографировал. Бунин замечает мельчайшие подробности жизни природы, а потом передает их читателю. Например, он показывает, что в лунную ночь белые лошади кажутся зелеными, а глаза у них - фиолетового цвета. Бунин знает много цветов и оттенков, его творчество безгранично красочно, и в этом состояло его новаторство в русской литературе.

Тема родной природы всегда присутствует в творчестве Бунина. Только со временем она изменяется: писатель все более эмоционально рассказывает о деревьях, небе, облаках, реке. Так, когда он пишет о вьюге, он старается передать ее стон и то чувство, которое охватывает человека при этом. Бунин может умело передавать и вой ветра, и шелест листвы, и даже едва слышимое, утонченное трепетание крыльев бабочки.

Но самое удивительное в произведениях Бунина - это обоняние. Писатель сам говорил про себя: «У меня было обоняние, отличавшее запах росистого лопуха от запаха сырой травы». Да, действительно его произведения передают множество разных запахов: от сырости после дождя до ароматов степей в жаркий полдень. И везде Бунин стремится к максимальной точности. Это очень хорошо и красочно показано в рассказе «Антоновские яблоки», когда герой едет по деревне и слышит запах антоновских яблок. Этот запах напоминает ему о детстве и грусть наполняет его сердце от того, что та счастливая пора давно прошла. А вот как он описывал запахи полыни: «И все жарче, шире веет из степей теплынь, и все суше, слаще пахнет горькая полынь».

Счастье для Бунина - это полное слияние с природой, но оно доступно лишь тем, кто проникновенно погрузился в тайны природы. Именно там заключена гармония, к которой человек стремится. Быть естественным, как сама природа, - вот идеал Бунина во все времена.

Если на рубеже века для бунинской поэзии наиболее характерна пейзажная лирика, то после первой русской революции Бунин всё больше обращается к лирике философской. Он стремился в своих стихотворениях понять смысл жизни — и характерной при этом становится связь философских стихотворений с пейзажными: именно в любви к природе и почитании ее поэт находил спасение для человеческой души.

Бунин пишет о чем-то будоражащем, незабвенном, о том, что оставило определённый след в человеческой душе. Часто мы наблюдаем грустное прикосновение к давно отшумевшей радости. Её дает любовь, а сохраняет на всю жизнь особенная, чувственная память, с годами заставляющая по-иному воспринимать многое из того, что уже минуло, растворилось, осталось в прошлом.






10. Алёна Мрочко. ученица Муниципального общеобразовательного учреждения «Гимназия № 6 города Донецка». Донецк

«Знаете на свете так мало счастливых встреч…» И. А. Бунин «Темные аллеи»

Знакомство с Иваном Александровичем Буниным было для меня незабываемым. Каждый раз с интересом погружаюсь в мир бунинских рассказов. Замечательный писатель буквально врывается в мою жизнь, покоряя реалистичным изображением персонажей. Творчество Бунина для меня открылось с произведения «Кавказ». Первый русский писатель – лауреат Нобелевской премии сумел показать весь спектр человеческих эмоций, тонкость и искренность на нескольких страницах.

Любовь - желание отдавать, желание делать другого человека счастливым. Это прекрасное и светлое чувство, которое дано человеку. Мечта о счастье вечная тема в творчестве писателей. Не познав любовь в жизни, мы точно сможем прочувствовать ее в рассказах Бунина. В своих произведениях, писатель предоставляет возможность испытать все многообразие эмоций, искупаться в мире прекрасных, но одновременно коротких моментах эйфории. В его произведениях персонажи делают невообразимо сложный для современного человека выбор, получая минутный глоток счастья. Трагическая любовь становится главной героиней бунинских произведений.

Именно в столице Франции, в городе любви и романтики, миру предстал один из шедевров литературы, сборник рассказов – «Темные аллеи». Он содержит 38 новелл и все о том, что дорого человеческому сердцу, что может исчезнуть навсегда, оставив только воспоминания. По словам Бунина, «все рассказы этой книги только о любви, о её «темных» мрачных и жестоких аллеях». Я считаю, что Иван Александрович написал не просто книгу, а энциклопедию любви. Он описывает ее во всех состояниях, где она недосягаема, непредсказуема, долгожданна. Любви, в понимании Бунина, противопоказаны будни, всякая длительность, пусть даже в желанном браке, она - озарение, нередко приводящее к гибели. Однако даже минутное и долгожданное счастье приобретает яркие краски после непреодолимых трудностей. К сожалению, во многих рассказах видно, что это светлое чувство не может длиться вечно и чаще всего героям приходиться расставаться. «Все проходит, да не все забывается»- говорит героиня первого рассказа, давшего название всему циклу.

«Темные аллеи» наполнены трагичностью чередующейся с моментами счастья. Читая, я задумалась, только ли положительные эмоции приносят персонажам незабываемые моменты жизни или же сложности, которые им пришлось преодолеть на пути друг к другу? На примере произведения «Кавказ» мы можем увидеть, что начав, что-то новое не мудрено, что нужно покончить со старым. Она «бледна, прекрасной бледностью любящей взволнованной женщины » готова сбежать от своего брака, ради того, чтобы увидеть горную страну. Почему она бросает мужа офицера, испытывавшего к ней чувства, заботившегося о ней, разве не в поисках лучшей жизни для себя? Произведение «Кавказ» цикла «Темные аллеи» пример трагической любви и самопожертвования, ведь он солидный и состоявшийся мужчина покончил с собой потому, что не хотел мешать той, которую все ещё любит, которая врала ему, скрывалась от него. Бунин не идеализировал героев, однако все они являются положительными.

Рассказ «Руся» имеет особый философский способ видения и подачи материала автором. В рассказе мы видим любовный треугольник между молодым человеком, Марусей и матерью девушки. Родительница не отпускает дочь, и не из-за сильной любви и тревожности, она боится остаться одной, и, зная, что девушка выберет её, практически разрушает романтические отношения своей дочери. Однако чувства героев о пережитом буквально заставляет улыбнуться нас в осознании того, что они испытали самое прекрасное в своей жизни. Не смотря на все, я думаю, что каждый герой произведений Бунина сказал бы: «всякая любовь – великое счастье, даже если она не разделена и недосягаема».

Невозможно не согласиться с автором о внезапном появлении и угасании человеческих чувств. Любовь она, как первая майская гроза, такая неожиданная, приносящая с собой теплый, уже почти летний дождь, и такая скоротечная. Для меня цикл «Темные аллеи» не только про страсть, симпатию, эмоции, а и про секунды счастья в данный момент времени. Пока люди живут в будущем, именно герои рассказов Бунина действуют в настоящем. Мне кажется, писатель пытается донести, что здесь и сейчас это все то, что у нас есть, а то, что будет потом, может и не быть вовсе. К сожалению, или к счастью, человек не может знать, какое настроение у него будет завтра, что с ним произойдет, и какая будет реакция на происходящее.

Иван Александрович умел не только замечательно описывать всю натуру человека, он связывал её с природой, которая представляла собой особый и прекрасный мир. В своих произведениях он утверждал, что каждая секунда под открытым небом, среди деревьев, цветов, травы, в поле или в лесу, это уже настоящая радость. Возможно, это потому, что Бунин провел свое детство и юность он провел в деревне. Там он полюбил природу всем сердцем и научился ценить её красоту. Писатель в своих произведениях изображал её по-особенному, по-бунински. Природа, как отдельный герой его произведений, она отображает весь внутренний мир персонажей. Автор буквально заставляет время остановиться и перемещает нас в атмосферу русской природы.

Знакомство с Буниным открыло во мне понимание жизни, человека, его действий и эмоций, осознания ценностей жизни, красоты, любви, как высших начал, в поэтичности и чистоте языка. Иван Александрович становится литературным другом, которому доверяешь, и у которого хочется учиться. Бунин бесконечно любил жизнь, он любил природу и восхищался ее красотой с первого до последнего вздоха, как и красотой человеческих чувств и взаимоотношений.






9. Александр Мелихов, писатель. Санкт-Петербург

Две жажды

Георгий Адамович, которого Бунин называл лучшим критиком эмиграции, вспоминал об их первой встрече так: «Впервые увидел я его в петербургском "Привале Комедиантов", на Марсовом Поле. Если не ошибаюсь, он только один раз там и был. Бунин стоял у стены, против входной двери, рассеянно и хмуро глядя по сторонам, всем своим видом показывая, что ничто ему тут не по душе. Да и могло ли быть иначе? "Привал Комедиантов" был последним прибежищем русского модернизма, возникшего в конце прошлого столетия, — модернизма Бунину чуждого и даже враждебного. Ярко размалеванные стены с какими-то птицами и мифологическими чудовищами, в полутьме казавшимися еще причудливее, высокие, будто церковные подсвечники, черные, длинные скамьи вместо стульев или кресел: нет, Бунину нравиться это не могло, и, несомненно, он чувствовал родство этой обстановки с тем, что было ему ненавистно в литературе.

… Помню, у меня и в мыслях не было: подойти к нему, представиться, познакомиться. Будь вместо него кто-нибудь из столпов символизма или даже другого литературного течения, тех, которые казались нам, тогдашней зеленой молодежи, законными и ценными, чувства возникли бы другие. Будь это, например, Андрей Белый, которого мне так и не привелось лично узнать, о чем я до сих пор жалею, — вероятно, я побежал бы за ним, с волнением задал бы ему какие-нибудь наспех придуманные вопросы. (…) Я читал "Деревню" и "Суходол", прочел и перечел "Господина из Сан-Франциско". Да, хорошо, говорил я себе, но не в той плоскости хорошо, как бы не в той тональности хорошо, чтобы именно побежать за ушедшим автором, сказать ему несколько слов, похожих на объяснение в любви».

Упоминание по контрасту Андрея Белого, которого Бунин называл исчадием книжности, заставляет предполагать, что для юного Адамовича Бунин был слишком «реалист», слишком земной.

Но вот земной из земных Куприн отзывался об изобразительной манере Бунина так: «Ненавижу, как ты пишешь, у меня от твоей изобразительности в глазах рябит». Да, признавал его отличный язык, но ведь качество языка слабое возмещение, если раздражает смысл, — Куприн однажды сочинил целую пародию «Пироги с груздями», намекающую на «Антоновские яблоки».

«Сижу я у окна, задумчиво жую мочалку, и в дворянских глазах моих светится красивая печаль.
…Отчего мне так кисло, и так грустно, и так мокро? Ночной ветер ворвался в окно и шелестит листами шестой книги дворянских родов. Странные шорохи бродят по старому помещичьему дому. Быть может, это мыши, а быть может, тени предков? Кто знает? Все в мире загадочно. Я гляжу на свой палец, и мистический ужас овладевает мной!
Хорошо бы теперь поесть пирога с груздями. Сладкая и нежная тоска сжимает мое сердце, глаза мои влажны. Где ты, прекрасное время пирогов с груздями, борзых густопсовых кобелей, отъезжего поля, крепостных душ, антоновских яблок, выкупных платежей?»

Стилистически совсем не похоже (то ли дело пародийный выпад Набокова: звезды дивно и грозно горят на черном бархате ночи), да еще и с намеком на крепостнические симпатии Ивана Алексеевича, который ведь и в прозе оставался поэтом, говорил, что в вещи для него главное звук…

Бунина так часто упрекали в аристократизме, что он словно бы в оправдание не раз подчеркивал связь своего рода с народом: «Все предки мои всегда были связаны с народом и с землей...»; «Мне думается, что жизнь большинства дворян России была гораздо проще, и душа их была более типична для русского, чем ее описывают Толстой и Тургенев. (…) Мне кажется, что быт и душа русских дворян те же, что и у мужика; все различие обусловливается лишь материальным превосходством дворянского сословия. Нигде в иной стране жизнь дворян и мужиков так тесно, так близко не связана, как у нас. Душа у тех и других, я считаю, одинаково русская».

Русская душа не помогла почетному академику добиться широкого признания в России. В «больничных записках» 1968 года Чуковский вспоминает, как Бунин однажды в наэлектризованном зале в последнюю минуту заменил забытого ныне писателя Семена Юшкевича, — и почти вся публика тут же ринулась получать деньги обратно. После пережитого унижения, возвращаясь с Чуковским по киевским улицам, Бунин без всякой запальчивости, ровным, скучающим голосом «говорил о писателях так, словно все они, ради успешной карьеры, кривляются на потеху толпы. Леонида Андреева, который в то время был своего рода властителем дум, он сравнивал с громыхающей бочкой — и вменял ему в вину полнейшее незнание русской жизни, склонность к дешевой риторике. Бальмонта трактовал как пошляка-болтуна, Брюсова как совершенную бездарность, морочившую простаков своей мнимой ученостью. И так дальше, и так дальше».

Георгий Адамович уже после смерти Бунина объяснял его резкость отнюдь не ревностью: «Думаю, что вообще чутье к притворству, — а в литературе, значит, ощущение фальши и правды, — было одной из основных его черт».

Еще в 1894 году в «Полтавских губернских ведомостях» молодой Бунин называл Ивана Никитина («Ехал на ярмарку ухарь-купец») великим поэтом и утверждал, что «все» гениальные представители русской литературы — «люди, крепко связанные с своей почвой, с своею землею, получающие от нее свою мощь и крепость». И заканчивал «декадентами»: «Они сознательно уходят от своего народа, от природы, от солнца. Но природа жестоко мстит за это».

В этом, я думаю, и был источник бунинской драмы — в его приверженности к почвенной правде и вместе с тем к поэтической, стилистической красоте, а читателей, равно любивших и то, и другое, было не так уж много. Бунин стремился соединить реалистическую подлинность со стилистической роскошью — многие ли и сейчас готовы объединить две эти жажды в одной душе? Те, кто любит «правду», очень часто не ценят и не понимают стилистического богатства бунинской парчевой прозы, как называл ее Набоков, а те, кто очень уж любят «стиль», скучают от правды, большинство из них, мне кажется, ушли к Набокову.

А вот лично мне в Бунине больше всего как раз и дорого его одновременное стремление и к «почвенности», и к красоте — к красоте нормальности и здоровья. Тот же Адамович сказал об этом раньше и лучше меня: он был символом связи с миром, где всему было свое место, где красота была красотой, добро — добром, природа — природой, искусство — искусством.





8. Аркадий Рукинглаз, инженер-железнодорожник. Москва

Перечитываю Бунина

Перечитываю бунинскую "Капакабану". Да, ту самую, что он (будто бы) написал в Париже по адресу: улица Жака Оффенбаха, 1, а отредактировал гораздо позже на вилле «Жаннет» в Грасе, рядом с Наполеоновской дорогой. Меня не оставляет мысль, что описание Рио-де-Жанейро и самого пляжа содержат слишком уж специфические детали, которые невозможно выдумать или прочесть в энциклопедии.

Нужно побывать в Рио, походить по его улицам, по пляжу Капакабана, пожить там некоторое время. Неужели все библиографы и исследователи творчества Бунина ошибаются, а он всё-таки посетил Бразилию?

Первым делом я тщательно проверил и только после этого отмёл версию, что Иван Алексеевич просто познакомился с кем-то ранее побывавшим в Рио-де-Жанейро. Никто из окружения Бунина не ездил в Южную Америку (тогда, конечно же, туда только можно было только доплыть на корабле). Я тщательно изучил тот период жизни Поэта, в котором исследователи находят довольно продолжительные "лакуны времени", пробелы в библиографии, когда Бунина никак не могут "привязать" к определённой географии. А именно 1928, а также конец 1927 и самое начало 1929.

Особый мой интерес вызвал факт, что Шведская Вест-Индийская Пароходная Компания именно в это время активно боролась за рынок пассажиро-перевозок из Европы в Бразилию и обратно. Как писал об этом "Таймс", скандинавские перевозчики "агрессивно уронили цены", что сделало межконтинентальные путешествия доступными для более широкого круга пассажиров. Думаю, именно благодаря этому Бунин смог позволить себе съездить в Бразилию.

Последний и самый важный аргумент в пользу моей "Бразильской Версии" я обнаружил в открытом совсем недавно, в сентябре 2020 г. Дом-Музее И. А. Чехова в Воронеже по адресу: Пр. Революции, 3. Это флигель доме, в котором Поэт родился. В частности, в музее хранится несколько рубашек, пиджак и шляпа, которые в то время носили только в Бразилии. Качество выделки и специфика материала, пошедшего на их изготовление, уникальны. Они свойственны только мануфактурам, располагавшимся тогда в Рио-де-Жанейро.





7. Елена Литвиненко, администратор по сервису. Химки

Классика и жизнь или бытие Серёги

Вот что значит классика! Каждый рассказ в душе отзывается. На каждый рассказ свой пример из жизни всплывает. Потому-что неважно какой век идёт, неважно при свечке ты замусоленные страницы книжки перелистываешь или пялишь свои покрасневшие глаза в смартфон. Всё едино. Не меняется суть человеческая.

Вот взять ту же новеллу "Зойка и Валерия" из "Темных аллей". Чего уж необычного то - мужик от несчастной любви самоубийством жизнь покончил.

Жил у нас на улице такой милый мужичок. Жена у него была женщина бойкая, по моему восприятию баба базарная, а по восприятию окружающих очень даже интересная женщина. Ну, тут уж кто как ощущает.

Улица у нас длинная, прямая, домов много. Чахлые тополя кое-где торчат. Ветер пыль столбом метёт. Каждый за своим высоким забором сидит. Сидеть-то сидит, но всё про всех соседей знает, как в самой обыкновенной коммуналке.

Опять же суть человеческая такая - знать всё про соседа своего.

Жил этот мужичок со своей женой в достатке, мама её при них жила. А куда её денешь? Мама - это святое! Вкрадчивый мужичок был, тихий и незлобный. На внешность серенький такой, невысокий, щупленький, но дюжий - дом на себе держал. И вот пошла молва по улице. Танька, жена его с мамой спит. Народ шелестел: ей детей рожать надо, а она с мамой спит! Кто смеялся, кто головой качал. Начиналось-то всё безобидно. Один раз маме с сердцем плохо стало - надо рядом быть, вдруг опять поплохеет человеку.

- Ты не серчай, Серёжа! - оправдывалась Танька.

Второй раз храпел муж якобы сильно, а ей, Татьяне на работу рано вставать и выспаться надо. А потом так и повелось. Уже и глаз своих голубых не опускала, не чувствовала неловкости, что муж в холодной постели один.

Так и жили они долго, лет десять жили.

Я в то время уже замужем была, но связей ещё со своими подругами детства не утратила, не окончательно к мужу приросла, поэтому-то и занесло меня с моей подружкой Женькой во двор этого Серёги. Женька родственницей им дальней приходилась. Что-то передать или взять ей у них надо было. Встретил нас хозяин дома. Раньше мне не приходилось его близко видеть. А тут от скуки стояла рассматривала. Взгляд ясный, морщинки лицо бороздят, улыбаться умеет. Хороший мужичок! Негатива в душе не вызвал. Разве что тактичный, без напора. Таким всегда непросто в жизни приходится. Чего Таньке не хватает? - думала я, глазея на Сергея.

А через несколько месяцев та же Женька новость сообщила - повесился Серёга. Пришёл с работы домой и повесился. Уже и похоронили. Больше Татьяна замуж не выходила.



6. Елена Литвиненко, администратор по сервису. Химки

Тёмные аллеи

Ну хоть бы раз счастье! Ну хоть бы раз!

Идёт русский человек по жизни как по тёмной аллее, шарахается от теней, всматривается в темноту. Ему бы остановиться, приют найти, огарочек какой-нибудь засветить, ну чтобы хоть чуть-чуть света, но нет прёт и прёт вперёд! Там, где немцу радость бытия, для русского зуд неудовлетворённости, погоня за несбывшимся. Так думала я в очередной свой жизненный этап перечитывая сборник рассказов "Тёмные аллеи" Ивана Бунина.

Что ж мы за люди-то такие! Всегда навзрыд, на пределе, разухабисто и на авось. Страдание и горе. Горе и страдание. А, если радость, то мимолётно, вскользь и не навсегда. Вот живут же люди во всяких там Европах. Имеют своё персональное маленькое счастье. Довольны жизнью. Спокойно умирают в своих домах, когда придёт время. И, кстати, время это приходит гораздо позднее, чем в нашем отечестве. А мы в России, чем хуже?

И вспомнился мне вдруг одноклассник мой - Васька. Для меня он просто одноклассником был, а мужу моему ещё и другом приходился. Лёгкого дыхания человек! Балагур. Рубаха парень. Не помню его печальным. Добрый и светлый. Без двойного дна человек. Мы то с мужем как поженились в двадцать два, так и влачим ношу с переменными перекосами то в любовь до гроба, то в ненависть тоже до него. А Васька почему-то не зажился с первой женой, женился второй, потом и третий раз. Дальше дороги наши разошлись. Я со своим самоваром в Тулу. Тьфу-тьфу. То есть со своим мужем в Москву рванула. А Васька на родине остался. Разбежались дорожки у друзей в разные стороны. Но слава всемирной паутине - благодаря ей всегда найдётся осведомитель! Вот как раз к нашей с мужем серебряной свадьбе и пришла скорбная новость: умер Васька, рак съел человека. До полтинника даже не дожил. И как обычно бывает в таком случае - это был шок. Ты давно живёшь своей замороченной жизнью, но точно знаешь, что где-то на этой планете живут они - свидетели твоего детства, твоего самого светлого отрезка жизни. И они эти свидетели являются ярким подтверждением того, что детство было, что мы не всегда были старыми, циничными и уставшими. Что глазастые девочка и мальчик на фотографиях в потёртом альбоме - это всё-таки ты и вот этот седой мужик с животиком.

И вот сидим мы с мужем у себя на кухне, вспоминаем былое, Ваську вспоминаем, и тут я в очередной раз озвучиваю давно мучающий меня вопрос: почему Васька разводился со своими жёнами, ведь положительный по русским меркам был, не пил, не курил, на работу ходил и даже деньги в дом приносил, небольшие, но приносил?

А муж обычно отмахивался от этого вопроса, но в этот раз невозмутимо ответил мне - да скучно ему становилось быстро, просто скучно.

А ведь и правда. Может это и есть ответ на вечный вопрос: почему мы так живём? Может это одна из наших национальных черт - ощущать вкус жизни только тогда, когда навзрыд, когда на пределе, когда недосягаемо, когда борьба? А как только получил желаемое, так и скука смертная. Иногда в буквальном смысле. Как с нашим однокашником Васькой получилось.

Вот так и стали для меня тёмные аллеи символом жизненной дороги русского человека. А свет? А свет только в самом конец...






5. Александр Марков, филолог, профессор РГГУ и ВлГУ. Москва

Бердяев как Бунин

Публикуемый ниже рассказ полностью сложен из фраз «Философии свободы» Н. А. Бердяева (гл. 3, п. 8-9). Нужно иметь в виду, что в нем два собеседника и голос автора во всех абзацах, которые не суть реплики. Общий сюжет этого как бы бунинского рассказа напоминает всю прозу Бунина: начинается влюбленностью как спором, а заканчивается сожалением как единственным, что стоит в ряду прошлых и будущих озарений. Бердяев позволяет передавать сам взгляд Бунина, нужно только расцепить его страстную речь и соединить как присматривание, приглядывание к миру. В этом рассказе, который можно назвать «Объяснившийся», сюжет как его бы пересказали на сайте кратких пересказов классики, таков. Два друга в дороге спорят о философии, когда начинает смеркаться, и вдруг сами звуки родного языка начинают их пугать. Один из них постоянно переспрашивает, недовольный тем, сколь мало доверия в привычных философских словах, а другой, более уверенный, всегда знает что ему ответить. При этом второй замечает у первого слишком большую восторженность и недостаток воли. Далее, когда совсем стемнело, автор завел разговор о гносеологии и Риккерте, чтобы просто напомнить о том, что сейчас в темноте интуиция сильнее рассудка. Первый собеседник растерян, и второй, его утешая, рассказывает простые истины. Кажется, они засыпают, голос автора обещает тревожную ночь, оценить бытие станет возможно когда рассветет, когда сам взгляд повернется к свету, а до этого растерянность мыслящего человека сталкивается с заблуждениями большинства людей, готовых поверить и в дыру в кольце среди ночных суеверий, и на этой ноте общего заблуждения и обрывается рассказ. Итак, Псевдо-Бунин:

— А объяснение в любви, выраженное словами, тоже — рациональное суждение? А поэзия, которая всегда есть изреченность, тоже — рациональное суждение? Теперь в философии приходится спорить из-за каждого слова, уславливаться о значении на протяжении целых томов. Не должна ли быть истинная философия объяснением в любви влюбленных? Относительно бытия недозволительна формально-номиналистическая игра со словом «есть».

Язык — очень несовершенное и опасное орудие, он нас подводит на каждом шагу, рождает из себя противоречия и запутывает. Рационализация слов, на которой так настаивает критическая гносеология, есть распад и разрыв. Получается какой-то страшный кошмар. Номинализм слов одинаково допускает сказать «бытие есть», «небытие есть», «бытия нет», «Бог есть» и «дыра в кольце есть». Пустые, утерявшие реальный смысл слова не подпускают людей друг к другу.

— Номинализм — болезнь? Когда я говорю с братом по духу, у которого есть та же вера, что и у меня, мы не уславливаемся о смысле слов и не разделены словами, для нас слова наполнены тем же реальным содержанием и смыслом, в наших словах живет Логос.

— Да, и все это прекрасно знают. Гносеология есть лишь выражение власти номинализма слов. Вне суждений, из которых состоит знание, не может быть никакой еще гносеологии, никакой философии ценностей. Гносеология оказывается невозможной с точки зрения гносеологии же.

— Как ужасно, что философия перестала быть объяснением в любви, утеряла эрос и потому превратилась в спор о словах. К бытию нельзя прийти путем суждения, нельзя его дедуцировать, нельзя рационально его вывести, из бытия можно лишь изойти и в нем пребывать. О, тогда поймут друг друга, тогда все слова будут полны реального содержания и смысла.

— Я не хочу, цельным духом своим не хочу находиться во власти номинализма языка и формализма логики, для которых «бытие» форма суждения, во всяком изреченном «есть» дана лишь часть суждения. Я ведь отлично знаю, какой реальный смысл и реальное содержание имеет изреченная мною мысль, когда я говорю: «то-то есть», а «того-то нет». Актом воли цельного духа я прекращаю игру со словом «есть» и возвращаюсь к реализму.

Гносеологические споры — главным образом споры о словах.

Гносеологические разногласия — многозначность слов.

Для одних слова — жизнь, реальность, действие.

Для других слова — лишь слова, лишь названия, лишь звуки.

Риккерт. Он кладет в основу своей философии ценность, которой окончательно заменяет бытие. Но и Риккерту не один раз приходится обмолвиться словом, что ценность есть, существует, что ценность — бытие. Узел разрубается тем, что я исхожу из непосредственной и первичной интуиции бытия, сущего.

— Критическая гносеология? Доказательность есть один из соблазнов, которым мы ограждены от истины.

— Она может быть обвинена в том, в чем она всех так любит обвинять. В ней нет ничего трансцендентального, она всё исходит из фактической данности, на которой она произвольно захотела себя ориентировать. Этой софистике формализма и номинализма нет конца, если ей отдаться. Мы фатально попадаем в царство номинализма слов, слов, лишенных реального смысла, форм, лишенных реального содержания. Для критической гносеологии всякое сочетание слов есть суждение, а всякое суждение есть рационализация. И я знаю, что я прав, разрубая этот узел, что я служу истине, порывая со всяким формализмом и номинализмом.

— От меня же требуют, чтобы я притворился, что ничего не знаю и целиком завишу от формализма суждений и номинализма слов.

— Одна и та же форма может иметь разное значение в зависимости от того, находимся ли мы во власти номинализма слов или освободились от нее. Рационализированная изреченность в суждении мысли о бытии есть лишь условная форма, в которой для одних дано само бытие, для других дано лишь суждение.

Нельзя доказать, что бытие есть бытие, а не форма экзистенциального суждения. Только усилием целостного духа можно противиться этому рассудочному формализму и номинализму. Можно лишь пережить тот жизненный переворот, после которого покажется безумием превращение бытия в суждение.

Для одних сочетание слов есть рациональное суждение, дискурсивное мышление, для других то же сочетание слов есть интуиция, сочетание, полное реального смысла. Поэтому позволительно предпочесть бытие. С «ценностью» дело обстоит не лучше, чем «с бытием», и «ценность» и «бытие» одинаково для рационалистической философии помещаются в суждении. «Бытие» не зависит от того, что суждение изрекает свое «есть», так как эта часть суждения готова назвать существующей и дыру в кольце.

Слова заложены в таинственном существе мира, слова — онтологичны. Всегда опасно оперировать с словосочетанием «бытие есть» или «бытия нет». Особенно труден стал язык с тех пор, как реальный смысл, реальное содержание слов почти утеряно, значение слов стало номинальным.

Выражение любви есть изречение высшего и подлинного познания. Откуда известно, что истина всегда может быть доказана, а ложь всегда может быть опровергнута? Слова ее не рационализированы, значение ее слов не номинальное. Возможно, что ложь гораздо доказательнее истины.






4. Дмитрий Овчинников, литератор. Новосибирск

Иван и Юлий Бунины

Имя Ивана Бунина, первого представителя русской литературы, удостоенного Нобелевской премии, известно всем и каждому. Нам он представляется человеком столь могучего и необъятного таланта, что, казалось бы, его путь на вершину литературного Олимпа должен был быть простым и пологим. Но на самом деле это было не совсем так. Чаще всего истинному гению требуется сильная опора, которая поддержит его в трудных ситуациях, придаст сил, заразит своей энергией и верой в успех.

Для Бунина таким человеком стал старший брат - Юлий Алексеевич Бунин.

Юлий Бунин был на тринадцать лет старше Ивана. Он родился 19 июля 1857 г. в г.Усмань Тамбовской губернии. В 1867 г. семья переехала в Воронеж, чтобы Юлий и его брат Евгений могли поступить на обучение в гимназию. Юлий был очень талантливым и одарённым мальчиком, прежде всего в области языков и естественных наук. Весной 1874 г. он окончил гимназию с золотой медалью и поступил на физико-математический факультет Московского университета. Закончив его в 1878 г., Юлий Алексеевич поступает на юридический факультет того же университета, но закончить его ему не удаётся - в 1881 г. его исключают из Московского университета, после чего он продолжил обучение в Харькове.

Имя Юлия Бунина, вообще малоизвестное в широких кругах, также довольно редко упоминается в контексте революционного движения в России второй половины XIX в. Между тем, он сыграл в нём определённую, и весьма значительную роль.

Юлий с молодости активно включился в активную революционную борьбу, будучи одним из членов нелегального народнического кружка, который обсуждал актуальные общественно-политические события в стране, распространял нелегальную литературу, оказывал помощь ссыльным и организовывал студенческие сходки.

В 1883 г., уже будучи в Харькове, Юлий Бунин печатает в тайной типографии работы об основах народнического движения по псевдонимом Алексеев, выступает с ними перед рабочими в марксистских кружках. В 1884 г. Юлия арестовали в родительском имении, куда он сбежал от преследований полиции в Харькове. Сначала он был заключён в Елецкую уездную тюрьму, но вскоре Юлия перевели отбывать наказание на Украину. Этот эпизод описан в романе его младшего брата «Жизнь Арсеньева». В общей сложности Юлий провёл за решёткой около года, после чего был сослан в родительское имение Озёрки Орловской губернии под надзор полиции.

В общем, Юлий Бунин оставил свой след в революционном движении. Помимо всего прочего, он, по воспоминаниям жены Ивана Бунина, Веры Николаевны Муромцевой, участвовал в знаменитой сходке народников в Липецке. Юлий был знаком со всеми самыми видными народовольцами, включая Андрея Желябова. Но главная его заслуга перед Россией заключалась, безусловно, в другом. Можно утверждать, что именно благодаря ему русская литература обрела одного из своих самых ярких представителей всех времён – Ивана Бунина.

Сам Иван Бунин прямо говорил о том, что именно старший брат Юлий оказал решающее влияние на формирование его личности. Об этом же свидетельствуют и близкие ему люди. Например, писатель Н.Д.Телешов, признавая, что Иван очень многим обязан Юлию, писал, что «любовь и дружба между ними была неразрывная». К слову, свой первый поэтический сборник, вышедший в 1891 г. («Стихотворения 1887-1891 гг.») в редакции газеты «Орловский вестник», Иван посвятил именно Юлию: «Посвящаю дорогому брату и глубокоуважаемому другу Ю.А.Бунину».

Вклад Юлия в этот и последующие, более крупные, успехи Ивана Бунина переоценить сложно. Фактически Юлий, будучи в вынужденной ссылке, взял на себя все заботы по воспитанию и образованию младшего брата, исключённого из Елецкой гимназии. Причём на это исключение старший брат отреагировал своеобразно: «Бросил гимназию? Очень хорошо. Теперь твоей гимназией буду я».

И действительно, с этой поры Юлий стал для брата персональным воспитателем и педагогом в одном лице. Он не только давал Ивану широкий набор знаний, но и занимался его физическим, духовным развитием, регулировал распорядок дня и т.д. А распорядок этот выглядел так: утренняя пробежка, завтрак, восемь часов непрерывных занятий, обед, отдых, затем снова несколько часов занятий. И так целый год без выходных.

Но, что примечательно, несмотря на столь суровый график, никаких жалоб и недовольства со стороны Ивана не было. Напротив. Ранее Ваня не был особенно усидчивым и старательным учеником, за это, собственно, его и исключили из гимназии (вместе с неуплатой, которую использовали в качестве предлога). Но теперь всё изменилось. Оказалось, что одно дело – нудное начётничество скучных и малограмотных педагогов, а другое – увлечённый, интересный рассказ человека, которого Иван боготворил, и которому был готов безоговорочно верить.

Бунин всю жизнь тяготился, что так и не получил формального образования, хотя это не помещало ему стать самым молодым в российской истории академиком, когда в 1909 г. 39-летнего писателя избрали почётным академиком по разряду изящной словесности. Во многом это стало возможным именно благодаря усилиям старшего брата. «Он занимался со мной языками, читал мне начатки психологии, философии, общественных и естественных наук; кроме того, мы без конца вели с ним разговоры о литературе», - так годы спустя вспоминал Иван Бунин время, когда старший брат, находясь в ссылке, посвятил ему всего себя. Примерно о том же писала Вера Муромцева: «Эти вечные разговоры, обсуждение всего, что появлялось в литературе и в общественной жизни, с самых ранних лет принесли Яну большую пользу. Помогли не надорвать таланта. С юности ему указывалось, что действительно хорошо, а что от лукавого».

С таким наставником у Ивана не было иного пути, кроме как к вершинам славы и признания.

Если кто и чувствовал необычайный литературный дар Ивана, так именно Юлий. В 16 лет Ваня написал стихотворение «Деревенский нищий», которое однажды попалось на глаза старшему брату. Юлий буквально заставил брата отправить эти стихи в журнал «Родина», в майском номере которого за 1887 г. они и были опубликованы. Став, таким образом, пропуском Ивана Бунина в большую, взрослую литературу.

Это был первый шаг к будущей славе и признанию, к будущим бессмертным шедеврам, обогатившим и украсившим русскую литературу.

Юлий прожил относительно недолго. Он, в отличие от брата, после революции не покинул Россию, и пережил здесь самые тяжёлые времена голода, холода и разрухи Гражданской войны. Он скончался в июле 1921 г. и был похоронен в Москве, на кладбище Донского монастыря.

По свидетельству жены, смерть брата, о которой он узнал из газет, стала для Бунина страшным ударом, от которого он долго не мог оправиться, и лишь повторял, что, останься он в Москве, он смог бы его спасти. Сам Бунин прожил долгую жизнь, скончавшись в 1953 г. Но несомненно, что все эти годы он с горечью, но также с огромной теплотой и благодарностью вспоминал старшего брата, по сути, сделавшего из него человека и давшего дорогу в большую жизнь.






3. Тадеуш Каппаза, сотрудник инвестиционной компании

Возвращаясь из Парижа

И. А. Бунину посвящается

Я в Воронеж заглянул,
Возвращаясь из Парижа.
Там родился, а там выжил,
Взял за лямку и тянул

Тот Поэт, что не поверил
Пьющим кровь большевикам.
Вороватым их рукам
Не доверил перемерить

Ни Хореи и ни Дактиль,
Анапест и Амфибрахий
Не отдал: "Идите... Птахи
Крошки поклевать у Вахты

И глаза убитых, мёртвых,
Чтобы в небо не смотрели".
Самолёты пролетели,
Новые беря рекорды.

Так и умер он в Париже,
Не поверив лживым сказкам;
"Мы другие. Мы колбаски
Настрогали тем, кто выжил".





2. Зеленин Сергей Владимирович, историк, педагог, публицист, краевед. Вологда

Иван Бунин – очевидец революции

150 лет назад появился на свет выдающийся русский писатель и поэт Иван Алексеевич Бунин. Так получилось, что в том же самом году, но не сенью, а весной, родился другой его современник, о котором позже он сам будет высказываться крайне отрицательно – потомственный дворянин из города Симбирска Владимир Ульянов. Совпадение это любопытно и всегда будет представлять интерес для историков и литературоведов.

Бунин – человек интересный. Он родился и жил в довольно непростую и тяжёлую эпоху нашей русской истории. Чего он только не повидал и не пережил! И, что важно, это первый наш русский нобелевский лауреат в области литературы – а ведь претендовали на сей престижный приз такие писатели европейского уровня, как Горький и Мережковский. Но вот мало кто из широких масс знает и помнит и личности оных, и их произведения. А вот имя Ивана Алексеевича Бунина широкому читателю известно более – потому как в школьной программе он остался. Да и основные его произведения – это всё-таки не какие-то идеологические, а вещи, которые вполне приятны читателю. «Антоновские яблоки», «Чистый понедельник», «Господин из Сан-Франциско» до сих пор входят в школьную программу.

Но вспомнить бы хотелось совсем другое произведение, которое в школьную программу не попало – может быть, зря. Современным детям было бы полезно знать, что такое революция и каковы её последствия. Именно это всё видел Иван Алексеевич собственными глазами, живя в Москве в первые месяцы после октябрьского переворота. Жил он в доме на Поварской – последний его столичный адрес, далее уже будет Одесса, а потом – многолетняя эмиграция. Дом этот сохранился, выжил, а на стене находится доска с памятной надписью, извещающей, что тут жил лауреат одной Нобелевской и двух пушкинских премий, к тому же почётный академик Российской Академии наук. На другой стороне улицы находится сквер его имени с памятником писателю – этого он себе и представить не мог. Той лютой и ужасной зимой 1918 года он заносил в дневник записи о творившемся в Москве – так появились знаменитые «Окаянные дни». Это поразительнее произведение, которое является свидетельством того, что творилось в России после революции. «Кому же от большевиков стал лучше? Всем стало хуже и первым делом нам же, народу!» – говорит женщина в толпе. «Напустили из тюрем преступников, вот ни нами и управляют» – всё это живой голос московских улиц того времени. Слухи – один грандиознее и невероятнее другого. Впрочем, тут как не вспомнить ещё одного современника – Михаила Булгакова, который в своей «Белой гвардии» помещает немало слухов, ходивших в 1918 году по Киеву. В тех условиях человеческое сознание рождало самые невероятные известия, которые часто были воплощением надежды на изменения. Так вот и в несчастном Ярославле, обстреливаемом большевистской артиллерией, говорили о якобы прибывших к полковнику Перхурову французских лётчиках. Что скоро, скоро придут и большевиков не будет. Или союзники, или немцы – да хоть бы и немцы, «лучше черти, чем Ленин».

В любом случае, возникает ощущение какого-то всеобщего безумия, помешательства. «Поголовно у всех лютое отвращение ко всякому труду». Те первые годы революции и гражданской войны были очень и очень страшны. Вся нормальная, естественная жизнь была разрушена, а новая – не построена. Людям же приходилось даже не жить – выживать в этих условиях. Улицы не убирались, по ним же ходили разные откровенно неприятные личности. Вырос криминал. Читая вологодские газеты, я натыкался на сообщения о кражах – они происходили чаще, а вот преступников практически не ловили, некому было это делать. Вспоминаются здесь и дневниковые записи Зинаиды Гиппиус о тех временах (но в Петрограде) – о холоде, голоде, бандитизме, произволе… Те же ужасы революции отразил на своих рисунках художник Иван Владимиров. «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй» – очень точно сказал Булгакв. Суммируя все эти воспоминания, впечатления переживших, испытываешь ужас о того, что произошло с нашей страной. И многие видели один только выход – бежать, бежать поскорее отсюда, куда-нибудь, где нет этого, бежать от неминуемой гибели. Бунин в начале июня 1918 года покидает Москву вместе с женой и едет в Одессу, а уже оттуда позже он отправится за границу – навсегда. В 1920 году бегут супруги Мережковские и Дмитрий Философов. Вместе с армией Юденича покинул Россию близкий друг Бунина и его будущий шафер на свадьбе с Верой Муромцевой Александр Куприн (ещё один юбиляр этого года), ставивший пронзительные вспоминания о гражданской войне в своей книге «Купол Исаакия Далматского». Уезжали, стараясь использовать любую возможность (правда, некоторые потом возвращались – Горький, Белый, Алексей Толстой). Пытался уехать и Блок – но помешала кончина. Люди спасали свою жизнь от гибели – и их просто невозможно осудить за это. Бунин, покинув Россию, всё же, любил свою Родину, не забывая о ней до самой своей кончины – он всегда оставался патриотом.

И поэтому его суждение о том, кто возглавил эту революцию, кто вверг Россию в подобный ад, является абсолютно выстраданным и абсолютно искренним. Мы никогда не поймём слов Бунина о Ленине, если не будем вспоминать о том, что пришлось ему пережить в годы революции, если забудем, что ему пришлось покинуть Родину, спасая свою жизнь и жизнь своей супруги. 16 февраля 1924 года в Париже Иван Алексеевич говорит следующее: «...Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек – и всё-таки мир уже настолько сошёл с ума, что среди бела дня спорит, благодетель он человечества или нет? На своём кровавом престоле он стоял уже на четвереньках; когда английские фотографы снимали его, он поминутно высовывал язык: ничего не значит, спорят! Сам Семашко брякнул сдуру во всеуслышание, что в черепе этого нового Навуходоносора нашли зелёную жижу вместо мозга; на смертном столе, в своём красном гробу, он лежал, как пишут в газетах, с ужаснейшей гримасой на серо-жёлтом лице: ничего не значит, спорят! А соратники его, так те прямо пишут: «Умер новый бог, создатель Нового Мира, Демиург!» ...И если всё это соединить в одно – ... и шестилетнюю державу бешеного и хитрого маньяка и его высовывающийся язык и его красный гроб и то, что Эйфелева башня принимает радио о похоронах уже не просто Ленина, а нового Демиурга и о том, что Град Святого Петра переименовывается в Ленинград, то охватывает поистине библейский страх не только за Россию, но и за Европу... В своё время непременно падёт на всё это Божий гнев, – так всегда бывало...» Эти бунинские слова, на мой взгляд, необходимо вспоминать и осмысливать сегодня, в наше время, когда идут споры о событиях тех времён, их последствиях. Было бы полезно прислушаться к голосу свидетеля, очевидца революционного хаоса – чтобы не забывать и чтобы этот ужас не повторился вновь.





1. Кирилл Ямщиков, студент Литературного института им. А.М. Горького. Москва

«РУИНА ЧТИ»

Живя той или иной прозой, невольно сравниваешь её с местностью; и важно, необычайно важно сопоставлять читаемое и проживаемое, чтобы в одну счастливую минуту – наверное, ту, ради которой и зарождалась литература, - обнаружить себя внутри чужого рассказа. Погружение на вымышленную глубину опасно, тревожно, но именно оно приносит нам ощущение чуда.

Бунинские пейзажи - холодные, герметичные, запечатанные, как тысячелетние гробницы, - поначалу казались мне чем-то ирреальным. Будучи ребёнком, я не мог проникнуться лукавой бесстрастностью «Тёмных аллей», не мог пронаблюдать подводные течения многих «зрелых» рассказов, - будь то «Цифры», «Грамматика любви» или «Господин из Сан-Франциско». Я понимал, что соприкасаюсь с чем-то важным, но оставался слеп, невосприимчив.

Зачаточное понимание пришло вне школы, её принудительного чтения и унылых интерпретаций. Я выбрался с семьёй на отдых в жаркий южный посёлок, прихватив с собой «Тёмные аллеи» в трогательном мягком переплёте. И там, лёжа на шезлонге, одурманенный абрикосовой нежностью неба, я впервые ощутил себя вне действительной местности.

Наверное, такое случалось и прежде, но лишь в четырнадцать лет, откинувшись на деревянные рёбра шезлонга, я потерялся внутри книги. Неровные, болезненно выписанные пейзажи поразили меня своей осязаемостью. Не бывая ни на Кавказе, ни во Франции, ни в Испании, я совершил мгновенное путешествие, усвоил для себя запахи далёких улиц, шум проспектов, столь же фантастических, какими представлялись мне закоулки Марса.

Бунинский слог подарил мне понимание того, что побег из условного «здесь» возможен – стоит лишь открыть для себя великую прозу.

Речь идёт о первом впечатлении. Лишь потом в моей голове проступили иные настроения: неуловимая притягательность женского портрета, его колдовская монотонность, сполохи готики, Бунину, казалось бы, совершенно несвойственные, магнетизм невысказанного, того самого подтекста, до которого ещё нужно было добраться. Четырнадцатилетний я задышал воздухом множественных жизней, судеб, очерченных столь умело, что в глазах начинало рябить.

Я любил Натали, Русю, Зойку, застреленную Генрих, вздрагивал от холода тех же ночей, которые ощущали бесчисленные бунинские студенты, помещики и генералы, осознавал, что мир тёмных аллей совсем рядом, на расстоянии протянутой ладони, переливается смарагдом, лилией, багрянцем, пышет светом и сумраком.

Меня окутал вымысел.

Несколько повзрослев, я избавился от детских восторгов и стал относиться к бунинским местностям критически. Да и сам изысканный нобелиат вызывал у меня нечто вроде мимолётного раздражения; вполне себе естественный процесс. Отметая точность бунинских формулировок, его лаконизм и всечувственность, я питался другими влияниями, пока не очутился внутри «Тёмных аллей» наяву.

Август шестнадцатилетия – пылкий, медью тающий месяц, скорбный предвестник осени – настиг меня в автобусе, едущем из Ржева в Старицу. Наблюдая скоротечную зелень, я открыл недавно купленную «Жизнь Арсеньева» и пропал из себя заново. Тот же первобытный восторг, та же радость, пылающая светом вечности, - листая страницы, я не заметил, как автобус подкатил к укромной будочке вокзала и замер.

Таково было откровение. Выйдя из нагретого солнцем салона, я увидал перед собой любимую крохотную землю, точь-в-точь похожую на всё, что описывал Бунин. Миры соприкоснулись. Пейзажи вымышленный и действительный слились в то самое «невыразимое», что преследовало меня на протяжении нескольких лет.

И тогда же, на излёте лета, я осознал всю глубину бунинской горечи. Наблюдая, как лёгкое золото, ярая зелень перетекают в угрюмость осенних доспехов, я ощутил краткость жизни, предательскую её невесомость. Мне стал ясен секрет «Розы Иерихона», воздушных миниатюр, которыми Бунин увлёкся в поздние годы. Я понял, о чём говорили мне «Пингвины», «Ландо», «Ущелье», «Людоедка», - и захотел забыть всё, что читал.

Горечь эта была настолько крепка, что я не вытерпел и отложил Бунина ещё на несколько лет. Уму открылись новые пространства, литература революционных сознаний, – то нарочито бездушная, то мнимо душевная, - и вскорости я перестал ощущать страх перед жизнью, её хрупкостью и обманчивой долготой. Меня настигло глупое, несносное студенчество, а Бунин остался где-то позади, - посреди ветхих старицких улочек, близ разрушенных торговых рядов и курчавых зарослей.

Однако ко всему рано или поздно возвращаешься. Вот и бунинский лаконизм запел во мне пустыней весеннего дня, когда я бродил по Москве, размышляя о своих мелких студенческих страстях. Случайным фотоснимком – из разряда тех, что обнаруживаешь в завалах памяти лишь в минуты великой скуки, - вспыхнуло изображение Старицы, пьянившей меня и расстраивавшей. Снова вспомнились холмы, монастырские тропы, тонущие в забвении погосты, весь этот нетронутый временем кукольный домик, внутри которого затерялись и фрагменты меня несуществующего, - былого мальчишки, пентюха, школьника.

Я вспомнил Старицу, и голова тотчас зашумела бунинскими строчками, – до того острыми, ясными, что стало тяжко:

Синий ворон от падали
Алый клюв поднимал и глядел.
А другие косились и прядали,
А кустарник шумел, шелестел.

Синий ворон пьёт глазки до донушка,
Собирает по косточкам дань.
Сторона ли моя ты, сторонушка,
Вековая моя глухомань.

Никто другой не мог описать родную почву так же живо, так же безвременно, как это делал Бунин. Его перо было наточено на вязкую, как конфитюр, сладость русского бытия-небытия, - того забвения в чувстве, которого мы все, недотёпы, ищем. Не зря говорится в «Жизни Арсеньева», что русский человек в первую очередь жаждет праздника – глобального, вселенского, до того оглушающего, что потом уже и смерть не страшна.

Бунинское мастерство казалось безмерным, но безмерность эта, как выяснилось позднее, наделена вполне ощутимыми границами. Открыв для себя позднейшие вещи, призраки прозы, предельно плотные по изобразительности – да как это возможно, уместить целый мир в трёх-четырёх абзацах? – я понял, что нет ещё таких слов и такого языка, которые бы с полной силой смогли описать отчаяние разлуки, - не мужчины с женщиной, не ребёнка с матерью, а человека с жизнью.

Ледяная ночь, мистраль,
(Он ещё не стих).
Вижу в окна блеск и даль
Гор, холмов нагих.

Золотой недвижный свет
До постели лёг.
Никого на свете нет –
Только я да Бог.

Знает только Он мою
Мёртвую печаль,
Ту, что я от всех таю…
Холод, блеск, мистраль.

Поразительно, какой сложный путь прошёл Бунин от неприметного юноши-стихотворца, слепо подражавшего Надсону, до мастера игры в невыразимое, редкостного храбреца, пытавшегося отобразить словами истину человеческого бытия. И, открывая вечные уже рассказы, заходя в «тёмных лип аллею», нельзя не понять, что своими откровениями Бунин вплотную подступил к той черте, за которой всяческое слово бессмысленно, лживо, поскольку не явилось ещё к нам ангела, который бы по-настоящему смог заполнить лакуны в чужих повествованиях и объяснить всем страждущим, что есть жизнь и что есть смерть, печальная её двойница.

 
Яндекс.Метрика