Все эссе на Конкурс к 200-летию Аполлона Григорьева


04 мая 2022
 
На этой странице размещаются эссе, принятые на Конкурс к 200-летию Аполлона Григорьева.

28 июля 2022 года исполняется 200 лет со дня рождения Аполлона Григорьева. Редакция «Нового мира» объявляет конкурс эссе, посвященный этой памятной дате. Работа должна быть посвящена биографии или творчеству Аполлона Григорьева. Прием работ завершается 25 июня в 24 часа по московскому времени. Произведения победителей будут опубликованы в «Новом мире» в августовском номере 2022 года. 

С условиями Конкурса можно ознакомиться здесь.


45. Виктория Маркиданова

Аполлон Григорьев

Григорьев Аполлон - русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист, идеолог почвенничества, автор ряда популярных песен и романсов. Его биография наполнена взлетами и падениями. Иногда критики не писали о нем ни плохо, ни хорошо, то есть вообще не обращали внимание. Тем не менее, с начала прошлого века и до нынешнего времени его теории остаются нерешённой загадкой для людей .

Этот, несомненно талантливый и неповторимый писатель и поэт, прославился не только своими произведениями, но и своим уникальным качеством — амбивалентность. Он не мог определить свою политическую позицию, поэтому говорил : « Я не консерватор, но и не революционер». Такую же черту можно заметить и в его произведениях, например, в стихотворении «Я ее не люблю, не люблю».

Я ее не люблю, не люблю…
Это — сила привычки случайной!
Но зачем же с тревогою тайной
На нее я смотрю, ее речи ловлю?

Что мне в них, в простодушных речах
Тихой девочки с женской улыбкой?
Что в задумчиво-робко смотрящих очах
Этой тени воздушной и гибкой?

Отчего же — и сам не пойму —
Мне при ней как-то сладко и больно,
Отчего трепещу я невольно,
Если руку ее на прощанье пожму?

Отчего на прозрачный румянец ланит
Я порою гляжу с непонятною злостью
И боюсь за воздушную гостью,
Что, как призрак, она улетит.

И спешу насмотреться, и жадно ловлю
Мелодически-милые, детские речи;
Отчего я боюся и жду с нею встречи?..
Ведь ее не люблю я, клянусь, не люблю.

В данном стихотворении он отрицает свою любовь, но одновременно восторгается и показывает своё не безразличие к даме. В этом вся суть Аполлона Григорьева. Он не мог выбрать что-то одно, так как видел это с двух, совершенно разных, сторон. Григорьев постоянно что-то искал. Странствия и скитания были синонимами его жизни. Он не мог долго жить ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Италии, ни в Сибири. Григорьев то сорил деньгами, то сидел в долговой яме.

На мой взгляд, амбивалентность и скитания были его изюминкой, тем что отличало его от других. Иногда это играло с ним плохую шутку, но от этого не переставало делать его уникальным.






44. Дмитрий Семаков, ученик МБОУ Шеговарской СШ. Село Шеговары, Шенкурский район, Архангельская область

Я измучен, истерзан тоскою…

(Неразделённая любовь Аполлона Григорьева)

Неразделённая любовь при всей своей горечи — чувство поэтическое. Неудача в любви питала романтизм Аполлона Григорьева, романтизм неприкаянного скитальчества, определяла основные мотивы его поэзии, да и саму жизнь. И рождались стихи...

В личной жизни у Григорьева было мало радостей. Ему, красивому мужчине, остроумному собеседнику, яркой личности не везло в любви: любимые предпочитали ему, состоятельных, практичных... Видимо, девушек отпугивал его энтузиазм, нестандартность. Они понимали, что жить с таким человеком — как на вулкане.

Вся первая половина 40-х годов прошла у Григорьева под знаком отчаянно безнадёжной любви к Антонине Корш. Она была образованная в литературе и музыке, красивая и он влюбился. Одно из наиболее известных и выразительных стихотворений А. Григорьева, адресованных ей, - «Обаяние»:

Безумного счастья страданья
Ты мне никогда не дарила,
Но есть на меня обаянья
В тебе непонятная сила.

В Антонину Корш Григорьев влюбился в одно мгновение. По свойству своей натуры – пламенно и безрассудно. Девятнадцатилетняя загадочная красавица со смуглой кожей, огромными голубыми глазами и ночного цвета волосами, то упивалась своей властью и притягивала, то отталкивала потерявшего покой студента. Он сравнивал Антонину с кометой, с неразрешимой темной тайной, опутавшей его … С прихотливой огненной звездой, призванной выжечь его дотла.

Он любил Антонину ,а она предпочла будущего лидера русского либерализма, Константина Кавелина – рассудительного, деловитого, самоуверенного. Получив размашистый удар в сердце, Григорьев рванул из Москвы в Петербург – прижать кипящую душу к бесчувственным северным камням. Стихотворение «Прости», как и ряд других поэтических произведений 40-х годов, он посвящает Антонине Фёдоровне Корш. В этот период творческая жизнь Григорьева была яркой, а личная была мрачна, от неё веяло отчаянием и безысходностью.

Мы не пойдем рука с рукою,
Но память прошлого с собою
Нести равно осуждены.
Мы в жизнь, обоим нам пустую,
Уносим веру роковую
В одни несбыточные сны.

В Москве у поэта снова вспыхнула прежняя любовь, его снова потянуло к семье Коршей. Не по любви, а от тоски и отчаянья, он женится в ноябре 1847 года на младшей сестре Антонины Лидии. Та не могла сравниться с Антониной ни по уму, ни по красоте, ни по начитанности. Раздоры в молодой семье начались почти сразу. Лидия Федоровна совершенно не умела вести хозяйство и вообще не была создана для семейной жизни. Впоследствии Аполлон Григорьев обвинял жену в пьянстве и разврате, увы, не без оснований. Но ведь и сам он не был примером добродетели, бывало, уходил в загул. Однако мужьям такие вольности прощались, женам – нет. Когда появились дети, двое сыновей, Григорьев подозревал, что они «не его». В конце концов он оставил семью, иногда присылал деньги, впрочем, не часто, потому что сам вечно был в долгах.

В начале 50-х годов Григорьев знакомится с девушкой Леонидой Визард. Эта встреча сыграла важную роль в его жизни и творчестве. Она была очень хороша: умна, талантлива, изящна, превосходная музыкантша. У неё были большие голубые глаза и густейшие с синеватым отливом как у цыганки волосы. Характер был сдержанный. Он был безумно в неё влюблён. Надежды на брак у него не было: она была очень молода для него, к тому же он был женат. А развод тогда получить было очень трудно, практически невозможно. И влюблённому оставалось лишь говорить Леониде о своих чувствах и писать ей в девичий альбом. Но даже если бы Григорьев был бы свободен- ответила бы Леонида на его страстное чувство? Скорее всего, нет. Он и сам понимал это.

Но если б я свободен даже был...
Бог и тогда б наш путь разъединил.

Многолетняя безответная любовь поэта к Леониде Визард - самое сильное его чувство, оно преследовало его всю жизнь. Но она предпочла другого, вышла замуж за приятеля Григорьева, второстепенного драматурга и актера М.Н. Владыкина.

В 1856 году поэт создаёт цикл из 18 стихотворений, адресованный Леониде Визард, который назвал «Борьба». Это вершина поэтического творчества Григорьева.

Не дай вам Бог, дитя мое, узнать,
Как тяжело любить такой любовью,
Рыдать без слов, метаться, ощущать,
Что кровь свинцом расплавленным, не кровью,
Бежит по жилам, рваться, проклинать,
Терзаться ночи, дни считать тревожно,
Бояться встреч и ждать их, жадно ждать.

Через все стихи Аполлона, адресованные Леониде, проходит её возвышенный образ: «ангел», «тихая девочка», «ребёнок чистый и прекрасный» .

Я измучен, истерзан тоскою…
Но тебе, ангел мой, не скажу
Никогда, никогда, отчего я,
Как помешанный, днями брожу.

13-ое стихотворение «О, говори хоть ты со мной...» и следующее за ним последнее «Цыганская венгерка». Эти стихи стали популярными песнями, с конца 19 века вошли в репертуар эстрадных певцов и музыкантов. Потом имя автора забылось, и они стали воистину народными, фольклорными песнями.

Сердце его так и не согрелось ответной любовью. Не ответила Григорьеву взаимностью и итальянская его знакомая Ольга Мельникова.

Долгое время Григорьев жил с Марией Дубровской, несчастной женщиной. Женщина с искалеченной душой и мужчина с израненным сердцем – что их связало? Маша и стала той самой загадочной «устюжской барышней» Аполлона Григорьева, отношениям с которой он посвятил свою последнюю поэму «Вверх по Волге», написанную в 1862 году. В последние годы поэта снова терзали кредиторы. В сентябре 1864 года Аполлона сажают в долговую тюрьму, откуда его выкупила генеральша Бибикова. Однако на свободе Григорьев прожил лишь несколько дней и 25 сентября (7 октября) скончался от апоплексического удара (сейчас это называется инсульт). Ему было 42 года. Смерть была мгновенной, чуть ли не с гитарой в руках.

Последнее стихотворение Григорьева, написанное 26 июля 1864 года, было посвящено Леониде Визард, той драматической любви, которую он пронёс через всю жизнь.





43. Руслан Берестнев, филолог, преподаватель русского языка и литературы. Казань

«Прав я или не прав, этого я не знаю; я – веяние!»

Аполлон Александрович Григорьев – русский поэт, переводчик, литературный и театральный критик. Имя Григорьева вряд ли известно широкой публике в настоящее время, хотя этот поистине замечательный деятель литературы XIX века заслуживает всеобщего внимания. И его поэзия, и переводы, и, конечно же, критические статьи о литературе и театре сопоставимы с творчеством более известных литераторов. Наша литература так богата истинными дарованиями, что в связи с этим мы имеем свойство – забывать…

Трудно сказать, что при жизни Григорьев был популярен. Первый поэтический сборник, вышедший в 1846 году тиражом в 50 экземпляров, не порадовал Белинского. А критика Григорьева, которая была, можно сказать, прогрессивной и жесткой, зачастую не понималась, язык ее был «темным и непонятным» для читателей. В 1860-е годы, когда Григорьев работал в журнале братьев Достоевских «Время», Федор Михайлович заметил, что его статьи не разрезаются читателями, и поэтому предложил подписываться псевдонимом. Конечно же, Григорьев не согласился на такое предложение и обиделся.

О неудачах на литературном поприще Григорьев написал в «Кратком послужном списке на память моим старым и новым друзьям». Несмотря на расхождениях во взглядах с Достоевскими, сотрудничество с их журналом он определил так: «Хорошее время и время недурных моих статей». Его друг и коллега по журналам «Время» и «Эпоха» Н. Н. Страхов в «Воспоминаниях об Аполлоне Александровиче Григорьеве», которые были опубликованы в девятом номере «Эпохи» (1864), писал: «Во всяком случае «Список» очень явно выражает то постоянное недовольство своим литературным положением, которое чувствовал Григорьев». Страхов отмечал, что Григорьев «литератор был настоящий», что «сочинения его <…> представят целые громады мыслей», «в них найдет себе настоящую пищу всякий, кто действительно любит и уважает литературу и искусство»…

И недовольство литературным положением, и недостаток гибкости, и не сложившаяся личная жизнь – все это ускорило кончину Григорьева.

В 1881 году А. А. Фет написал рассказ «Кактус», навеянный событиями из жизни писателя 1856 года. Одним из героев этой истории стал его старый друг – Григорьев. Сюжет произведения довольно прост: в рассказе описывается застольная беседа, герои которой ждут, когда цветок кактуса распустится. Практически все кактусы цветут единожды в году – важно не пропустить это мгновение. Рассказчик вспоминает случай из своей жизни: «Ровно 25 лет тому назад я служил в гвардии и проживал в отпуску в Москве, на Басманной. В Москве встретился я со старым товарищем и однокашником Аполлоном Григорьевым. Никто не мог знать Григорьева ближе, чем я, знавший его чуть не с отрочества. Это была природа в высшей степени талантливая, искренно преданная тому, что в данную минуту он считал истиной, и художественно-чуткая». Далее – цыганские песни, философствования, поездка в хор Ивана Васильева и невероятное исполнение цыганских песен Стешей.

Заглавный герой – кактус – имеет символическое значение. В статье доктора филологических наук С. А. Шульца «А. А. Фет, А. А. Григорьев, Л. Н. Толстой: (Посвященный А. Григорьеву рассказ А. Фета «Кактус» как претекст «Живого трупа» Л. Толстого)» отмечается, что образ кактуса – «символ торжества индивидуального («отдельного») существования, символ духовно-интеллектуальной красоты», особенно интересно, что автор статьи обращает внимание на то, что «кактус становится символом личности Григорьева, рано и безвременно ушедшего из жизни».

Это очень интересное наблюдение, которое помогает интерпретировать рассказ Фета в новом ракурсе, особенно по-другому посмотреть на образ Григорьева.

Григорьев в письме Страхову однажды провел такую параллель (цветок – человек), отвечая на комплименты коллеги относительно литературного мастерства: «Что ты там выдумал уважать такие натуры как моя? Уважать растение за то, что у него такие, а не другие листья, такие, а не другие плоды?»

Цветение кактуса – мгновение. Мгновение как принцип или концепт в творчестве Фета встречается постоянно, особенно в лирике. В работе Л. А. Озерова «А. А. Фет (О мастерстве поэта)» (1970) отводится этому целая глава – «Мгновение – вечность». Рассказ «Кактус» в этом контексте очень фетовский, если так можно сказать.

Герой рассказа Иванов заметил, что солнце мешает цветку распуститься, чтобы помочь кактусу и ускорить процесс, он задвигает занавеску. Очень интересная деталь. Человеку тоже важно помочь раскрыться…

Помогали ли Григорьеву раскрыться? Конечно, были люди в жизни поэта, которые повлияли на его творчество, тот же Фет, с которым Григорьев дружил. Безответная любовь к А. Ф. Корш и к Л. Я. Визард тоже, как это ни парадоксально, помогли раскрыться поэту в литературном плане, но сделали его несчастным в семейном. Если бы не фиаско в любви, не было бы стихотворений «К Лавинии», «Обаяние», «Вы рождены меня терзать…» и др., не было бы циклов «Борьба», «Титании».

Но цветку в любом случае суждено умереть: «Цветок был срезан и поставлен в стакан с водой. Мы распрощались. Когда утром мы собрались к кофею, на краю стакана лежал бездушный труп вчерашнего красавца кактуса». Нельзя не обратить внимания и на то, что Фет очеловечивает растение – «лежал бездушный труп кактуса». Шульц в своей статье пишет: «Увядший к финалу рассказа цветок кактуса – это не раскрывшийся перед всеми в полной мере <…> «заветный» «огонь» жизни не только Григорьева, но и самого Фета». Хочется продолжить мысль: и всех нас. И рассказ обо всех нас. Как важно не упустить момент, как важно помочь раскрыться, как необходимо беречь то, что имеешь и ценить это.

В девятой книжке «Эпохи» за 1864 год было помещено стихотворение К. И. Бабикова «Памяти А. А. Григорьева»:

Тебя я знал! Ты был один из них,
Из тех людей, чья жизнь полна тревоги,
Глубоких дум, восторгов молодых…
Кого влекут таинственные боги
Всесильно в мир страданий роковых;
Кто жаждет жить со всею полнотою…
Ты сам сказал: «Хоть миг – и тот за мною»!
И прав ли ты, иль дерзко виноват –
Не нам судить! О, верь, наш милый брат,
Учитель наш восторженный, но строгий, –
Ты дорог нам за то, что верил много!

Фраза «Хоть миг – и тот за мною», скорее всего, восходит к семнадцатому стихотворению из “Venezia la bella”:

…Тот, кто жил
Глубоким, цельным чувством к жизни прошлой
Хоть несколько мгновений, – не мечтай
Жить вновь – благодари и умирай!

Хотя концепт мгновенья встречается во многих стихотворениях Григорьева.

Жизнь человека состоит из мгновений. Эти мгновения могут быть самые разные. В жизни Григорьева было много и плохих, и хороших.

Григорьев был «веянием», как сам про себя говорил. И, наверное, это слово применительно к личности этого замечательного человека не столько как синоним к слову тенденции, сколько в значении – дуновение, движение воздуха.

Григорьева нет на свете 158 лет, но его веяние осталось в истории литературы, оно не замерло в толстых журналах XIX века на десятки и сотни лет, оно живет и сейчас.

Широкой публике, как я говорил в начале статьи, вряд ли известен это поэт, критик. Думаю, все впереди. Просто время Григорьева еще не пришло.






42. Елена Самкова, литературовед, поэт-переводчик, книжный блогер. Ногинск, Московская область

Комета полная раздора

(Анализ стихотворения А. Григорьева «Я вас люблю... что делать - виноват!» из цикла «Борьба»)

Комета полетит неправильной чертой,
Недосозданная, вся полная раздора…
А. Григорьев «Комета», 1843

Аполлон Григорьев (1822-1864) – критик, поэт, публицист. Человек – противоречие. Автор почвеннических журналов братьев Достоевских, восхищающийся творчеством либерала И.С. Тургенева. Прекрасный пианист, отдавший предпочтение гитаре. Атеист, создавший цикл духовных стихов «Дневник любви и молитвы». Ведущий критик эпохи, окончивший дни в долговой тюрьме. Все это о нем – сыне дворянина – титулярного советника и крестьянки – дочери кучера.

Поэт Яков Полонский, уже после смерти Григорьева, вспоминал: «Я знал Григорьева как идеально благонравного и послушного мальчика, в студенческой форме, боящегося вернуться домой позднее 9 часов вечера, и знал его как забулдыгу… Помню его не верующим ни в бога, ни в черта – и в церкви на коленях молящегося до кровавого пота. Помню его как скептика и как мистика…» (Из письма Я.П. Полонского к А.Н. Островскому, 3 апреля 1876 года). Страстная, безудержная, мятущаяся натура писателя выразилась не только в литературной и театральной критике, но и стихах.

Цикл любовной лирики «Борьба» (18 стихотворений) считается кульминационным в поэтическом творчестве Григорьева. В отличие от подборок поздних романтиков А. Фета, Ап. Майкова, А. Толстого, Аполлон Александрович впервые применил не только тематический, но и фабульный метод объединения. В черновиках поэта «Борьба» носила подзаголовок «Лирического романа». Архитектоника произведения имеет завязку, развитие сюжета, кульминацию и развязку, стилистически выраженную линейную композицию.

Каждое стихотворение продолжает тематику предыдущего. Так 1-е – монолог героя, зарождение чувства; 5,9-е – театрально обращены к зрителю; 13, 14-е – кульминация – страсть, страдание, искупление облекается в музыку. Основная часть стихов обращена к героине, по мере развития отношений возлюбленная предстает, то «тихой девочкой», «воздушной гостьей», «светлым серафимом», то «лукавой и злой дочерью Евы». Финал цикла по-чеховски открыт. Герой прощает и отпускает девушку, надеясь на встречу: «И знал, что светишь ты из-за туманной дали//Звездой таинственною мне».

Григорьев называл себя «последним романтиком», в действительности став первым символистом, на полстолетия обогнав поэтическую мысль. Образ героини «Борьбы» зародил идею Вечной Женственности, ключевой типаж Серебряного века. Внутреннюю композицию, выражающую резкую смену настроений и стилей, поэт сочетал с ритмическими перебоями, сменой длины строк и стоп, и даже размеров (двустопных с трехстопными). Все это ближе поэзии начала XX века.

«Я вас люблю... что делать – виноват!» (1852) – стихотворение поможет лучше понять особенности и настроение «Борьбы». Оно, как и весь «Лирический роман», посвящено Леониде Яковлевне Визард (1835-1893), 16-летней дочери учителя французского в Воспитательном доме. Григорьев преподавал там законоведение и часто навещал семью друга. Брюнетка с живым умом и бездонными синими глазами, прекрасная пианистка, душа семейных вечеров, она не могла не покорить страстную натуру поэта. Григорьев влюбился слепо и неистово, но чувство было обречено. Аполлон был женат, Леонида помолвлена. Жених – достойная партия, отставной офицер, актер и драматург Малого театра Михаил Владыкин. Пуританские взгляды семьи исключали взаимность. Григорьев уличал редкие мгновения полюбоваться «прекрасным ребенком», оставив в альбоме пару строк.

Любовная лирика поэта исповедальна, чувственна, эмоциональна, в большинстве стихотворений герой обращается к любимой на «ты», здесь же вежливая форма обращения:

Я вас люблю... что делать - виноват!
Я в тридцать лет так глупо сердцем молод,
Что каждый ваш случайный, беглый взгляд
Меня порой кидает в жар и холод...

Герой словно репетирует объяснение, взяв за образец стихотворение Пушкина «Признание» (1826). Подтверждает это лоскутность текста, состоящего из 2-х десятистиший, 1-го двенадцати и 1-го шестнадцатистишия, с перекрестной и кольцевой рифмовкой. Поэт обрывочно и пылко облекает переживания в слова, используя ритмичный пятистопный ямб в сочетании с женской и мужской рифмой. Но григорьевский герой самокритичен. В отличие от пушкинского он не оправдывает свой «напрасный стыд», напротив – обвиняет себя в глупости. У Пушкина влюбленный мечтает признаться: «Мой ангел, как я вас люблю!». Григорьевский же – проклинает себя «рыданием без слов»: «И принужден молчать, молчать, молчать!..».

Симпатия пушкинского героя – легкий флирт:

Но притворитесь! Этот взгляд
Все может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!...
Я сам обманываться рад!

Чувство героя Григорьева «опиум» болезненный и губительный. Поэт следует лермонтовской традиции обреченной, запретной любви:

Затем, что для меня вы недоступны,
Как недоступен рай для сатаны.

Стихи поэта автобиографичны, «неразрывные цепи» – символ недоступности ни земного, ни духовного союза. Писатель был женат, имел низкий чин. Мезальянс родителей, не позволил Григорьеву дослужиться до дворянства. Леонида Визард – дворянка французского происхождения. Она – «дитя с кротко опущенными очами». Он – «сатана», «зверь, загнанный в сети». Антитеза, борьба с бытовыми и духовными преградами, на этом строиться стихотворение и цикл в целом. Григорьев выражает патовую ситуацию, используя синтаксический параллелизм:

Я тщетно злюсь на крепость уз своих.
Я к ним привык, к мучительным свиданьям...
Я опиум готов, как турок, пить,
Чтоб муку их в душе своей продлить,
Чтоб дольше жить живым воспоминаньем...

Мотив разрушительной любви свойственен творчеству Лермонтова, но Григорьев перерабатывает тему предшественника. У Лермонтова грех побеждает добродетель. Аполлон Александрович идет путем Достоевского. Подобно Мите Карамазову, его герой для нравственного спасения любимой, готов погибнуть, уничтожив в себе грех. Счастье трагизма – основной посыл цикла «Борьба».

Бояться встреч и ждать их, жадно ждать;
Беречься каждой мелочи ничтожной,
Дрожать за каждый шаг неосторожный,
Над пропастью бездонною стоять
И чувствовать, что надо погибать,
И знать, что бегство больше невозможно.

Цикл опубликован в 1857 году, в нескольких номерах журнала «Сын Отечества». Критика откликнулась вяло. Темы борьбы со страстью, поединка мужского и женского, противостояние Поэта и Мира, ангельского и дьявольского неоднократно поднимались романтиками XIX века. Стилистической свежести и новых посылов в подборке не заметили. Понятнее казались Фет и Кольцов с их картинами высокой любви в народной манере. Лишь Блок впоследствии отметил многообразие смыслов в названии «Борьба». Уже в XX веке Бунин и Пастернак развили идею роковой любви, губительной вспышки, а Рубцов и Тряпкин переняли народную напевность. Комета Аполлона Григорьева пронеслась по горизонту эпохи ослепительным всполохом, «путем испытанья», зажигая «огнем стремленья» другие не менее яркие звезды.






41. Екатерина Маслова, ученица МБОУ СОШ № 74. Лесной, Свердловская область

Аполлон Григорьев

Можно ли в культуре остаться незаметно? Аполлон Григорьев был противоречивой личностью, постоянно развивался, став не только известным литературным критиком, но и поэтом, прозаиком. Мало тех, кто знает о том, что он запомнился ещё и артистом, певцом, играл на гитаре, хотя музыкального образования не имел. Впоследствии его товарищ студенческих лет Полонский писал: «Помню его не верующим ни в Бога, ни в чорта — и в церкви на коленях молящегося до кровавого пота. Помню его как скептика и как мистика, помню его своим другом и своим врагом». Между тем он сочетал в себе типичные черты национального характера того времени.

Основная тема его творчества — вечные страдания, сложность выбора жизненного пути, подчинение судьбе, страх сломить печать, видимую лишь печальным глазом:

Страдание одно привык я подмечать,
В окне ль с богатою гардиной,
Иль в тёмном уголку, — везде его печать!
Страданья уровень единой!

Эти строки из стихотворения «Город», их звучание в тишине отражают эмоции писателя.

Художественные образы А. Григорьева отличались от классических: нельзя однозначно оценить поступки лирических персонажей, их характер. В поэме «Предсмертная исповедь» главный герой рассказывает о прошедших значимых событиях лучшему другу, от лица которого ведётся повествование. Примечателен рассказчик — мнимая фигура кратко изложенного, надолго запечатленного в памяти яркого сюжета! Ни в одном анализе текста не встречалась фраза о том, какими разными они были. Он слушал умирающего, оставил в тексте каждую мелочь, высказывал свое мнение: «Но я жалел о нем...» И вспоминал, как «память радостных надежд будил в душе его больной», пусть знал, насколько гордым, вольным и одиноким был тот человек.

Не пора ли задуматься, каковы корни столь разных черт характера двух друзей? Быть может, это просто приём, с помощью которого А. Григорьев хотел передать, как выделяется один человек? Это не единственное произведение автора об искренних, отзывчивых людях, чьи сердца не терпят одиночества других. Но их образы трудно заметить чтецу без внимания, ведь они будто материальные точки, через призму которых рождается форма мысли, её восприятие.

Ответ есть в биографии писателя.

Аполлон Александрович познал не только муки времен детства, юности и взрослой жизни. В 1844-1847 годах он жил в Петербурге, где его приютил В. С. Межевич, человек сострадательный, внимательный к окружающим. В минуты долгих бесед он смог убедить Григорьева в том, что ему следует изменить цели, так как прежние уже не соответствовали его идеалу, желаниям, способностям, сердцу. Юридическое образование он получил только по указу отца, хотя сам грезил о литературном.

После переезда в Москву А. Григорьев продолжил заниматься искусством слова, устроившись учителем законоведения. Начали печататься его работы в журнале «Москвитянин».

Обычные люди, нареченные друзья и товарищи, стали прототипами персонажей, создавших гармонию в его произведениях, подаривших им такт жизни. А читателю — веру в лучшее, слёзы на глазах, если удается узнать себя и понять, что найдется тот, кто всегда сможет уделить секунду или час, чтобы вспомнить, выслушать, что-нибудь сказать или почтить скорбным молчанием.

Судьба писателя словно шахматная партия, где с переменным успехом побеждали как белые, так и чёрные. И каждый раз жертва приносила с победой боль о потерянном, а любой ход мог оказаться страшной ошибкой. Например, особенно прекрасна лирика А. Григорьева после неудачной первой любви: в тот период было написано философское стихотворение «Комета», согласно которому цель самосозданья может быть достигнута только путем испытаний.

Стоит отметить и прозу писателя. «Человек будущего» — работа, с которой лучше начать знакомство с творчеством Аполлона Александровича. С первых абзацев без лишних описаний он использует речевые обороты, такие как «шел по Невскому для того, чтобы идти по Невскому», «без сознания и цели шёл он, казалось повинуясь какой-то внешней силе». Легко догадаться, что эти фразы почти эквивалентны, но в какой степени по-разному выражена мысль? И для чего создан такой эффект в самом начале, какое возникает впечатление? Искушённый читатель узнает это сам, так как здесь не может быть одного ответа.

Наталья в этом рассказе и всей трилогии тоже интересна: она молодая неопытная актриса, отвергнувшая общество, но любящая сценическое искусство. Вероятно, черты характера обоих героев и воплотились в собирательном образе персонажа его поэм и стихотворений.

Аполлон Григорьев запечатлен человеком мысли, слова и дела. Его поэтические работы не имеют идеального размера и рифмы. Но каждая строчка — это тонкая нить, сплетающая жизнь и фантазии, результат и смутные ожидания, будучи тёмной или светлой. А для нас она, столь незаметная на расстоянии руки, превращается в волокно, прочно связывающее наследие культуры разных веков, родного языка.




40. Ольга Косматова, преподаватель филологических дисциплин, СПбГУ

Миг, мгновение — жизнь, любовь,
         одиночество, красота чувства

Вот уже второе стихотворение Аполлона Григорьева… и снова оживает образ «очей голубых», и снова страдания души, надежды— не эти ли «грёзы» из поэтического творения Аполлона Григорьева «Бывают дни», минуты быстротечные, минуты страдания и счастья из будущей реальности, из того, что ещё не совершено, а значит, не пережито. В поэтической мысли (именно мысли о том, что течёт, проходит, но имеет право на ощущение и существование!) Аполлона Григорьева чувствительность и логика в жизни человека: мотив «разбитости», «пепла», «болезненной души» созданы образами «выдохнувшей», ассоциируется с эпитетом «ледяной» — льдом, холодом, мертвенностью… Несмотря на то, что любовь рядом, герой одинок.

Что это: безразличие любящих друг к другу или полный сосуд, мотив горения и сгорания? Сложные чувства лирического героя — ревность…? Положительное чувство, мудрость рока… всё это в стихотворении Аполлона Григорьева. Поэзия философична, герой испытывает противоречивые чувства— и все же существует красота, гармония, потому что счастье есть и в одиночестве, если герой влюблён.

«Бывают дни… в усталой и разбитой»…

День новый несёт в себе события, в которых потерянность человека ощущается сильнее, внезапно сильные чувства героя обостряются. И это новое привносит в жизнь ощущение если не спокойствия, то просто красоты, высоты и радости торжественности. Высокий стиль стихотворения непривычен и великолепен. Напоминает забытое старинное, вспыхнувшее в душе и заставившее испытывать трепет чувство.

Пишут, что поэзию Аполлона Григорьева не читают, он не был знаменитым поэтом. Тихие, красивые стихотворения русского поэта. Слёзы делают лирического героя счастливым. Друзья, утешающие плачущего от счастья? Но герой плачет от радости и счастья. В стихотворении, наоборот, как и в сентиментальности, герой Аполлона Григорьева, окунувшись в глубокий океан слёз, не торопится отвергнуть своё состояние души. Это необычное, непередаваемое чувство— слёзы дают ему надежду на другую реальность, выраженную в стихотворении далёким и незримым образом «грёз». Там тоже счастье. Ощущение одиночества — это счастье или грусть, утерянность чего-то высшего? «Ангел» — облик женский в стихотворении поэта. Такие слёзы не испепеляют, а, скорее, являются источником любви. Эта слеза, которая дарит душе счастье, испытание торжеством, не пепельно-ледяное, а переход в иное состояние. Слёзы здесь дают почувствовать надежду, без слёз герой не почувствовал бы отжившее чувство, скрытое в глубине, невидимое. И это парение где-то и далеко, и рядом, ощутимо только одному герою. И это иррациональная реальность…

«Я вас люблю, что делать, виноват…» печаль героя в том, что будущее воспринимается уже в данное мгновение как счастье— таится где-то. Герой задумчив, анализируя своё настроение, и воспринимает разгоревшийся огонь сейчас, но понимает, что будет и время «пепла» перемен. Время меняет чувства, меняет отношения героя и героини. Минута, миг— иногда герой ценит их больше, чем годы.

В конце концов пусть будет прелесть и грусть в угасании чувств души… но это будущее ещё не пришло.

А есть и вечное «Я вас люблю, что делать, виноват…» Как нежно, утончённо и по-детски звучит. Или это игра чувств? «Шутка» об осознании виноватости? В чем вина? В том, что его чувства ожили, а её — угасли? Странно. Любовь наполнила холод души. Или герой считает себя недостойным. Лирический герой стихотворений Аполлона Григорьева пылок, страстен, стыдится наплыва чувств. Мотив прошения простить за то, что нежно относится к своей возлюбленной— глубоко и трепетно читать строки об этом. Как узнаваемо: противоречивые чувства лирического героя стихотворений сродни «опиуму». Стихотворение об ощущении греха в чувстве любви «Я вас люблю, что делать, виноват…» — сильное, проникновенное. Мотив преступного чувства, любовь — вино, любовь — наваждение. Невозможность освободиться от любви, воспринимаемой героем трагедией только из-за того, что он считает свою любовь погибелью для него самого. Как интересно было погрузиться в мир русской поэзии, в эту чудную мелодию Аполлона

Григорьева, думаешь о бесконечной мелодии русского романса, русской литературы. Наслаждаешься выражением истинных чувств поэта, горением и угасанием, в каждом находишь сокровенное страдание — истинно русское. Ненавидишь глухое безлюбие, ждёшь, как и поэт, пробуждающейся поэзии в нашей душе.

Всем этим мыслям и чувствам мы обязаны русскому поэту Аполлону Григорьеву. Какие высокие мотивы рождаются после чтения поэзии, как ясно и чисто становится на душе!





39. Полина Красникова, студентка Хакасского государственного университета им. Н. Ф. Катанова. Абакан

Аполлон Александрович Григорьев – романтик с русской душой

Аполлон Александрович Григорьев – известный русский поэт, литературный и театральный критик. Родился в 1822 году в Москве в купеческой семье. Привитые с детства идеалы истинно русского характера стали одним их первых факторов складывания особого мировоззрения Аполлона Григорьевича. Учебные и послеуниверситетские годы будущего поэта пришлись на время масштабных идеологических перемен в самой России. Именно эта эпоха романтических настроений, идеализма, мысленных исканий создала известного романтика России. Григорьев практически сумел соединить и воплотить в своём зарождающемся творческом пути все черты романтизма эпохи. Его работы отражают мысленные установки достижения определённого идеала и поиск чего-то недостижимого. Творчество Аполлона Александровича в данный период характеризовалось его особым чувственным отношением к поэзии, возданием ей больших почестей, преклонением перед её могущественностью и пленительной красотой. Написанные им произведения были наполнены крайней субъективностью, высокими нравственными идеалами.

Широко развернувшиеся движения славянофилов и западников во второй четверти XIX века практически разделили на два лагеря всю творческую интеллигенцию России. В 1840-1850-е гг. Григорьев познакомился с одарёнными молодыми людьми, группировавшимися вокруг писателя Александра Николаевича Островского. Это стало новой главой в жизни Аполлона Александровича. Участников кружка объединяли преклонение и восхищение перед русской самобытностью, культурой и русским народом. Под их влиянием скромный романтизм Григорьева оформился в культ русского характера и духа. Любовь к России великий поэт выразил в своей теории «органической критики», сумев проявить себя и как талантливый критик. Здесь несомненно наложил свой отпечаток его опыт работы критиком и журналистом. Согласно своей теории, Григорьев полагал, что литература и искусство должны иметь национальную основу и «органически» произрастать из неё. Аполлон Александрович превозносил русскую самобытность в абсолютную ценность. Как раз на становление его идей о русском человеке повлияло распространённое славянофильское движение. По его мнению, отличительными чертами русского характера является кротость и скромность, в отличие от хищнической натуры европейцев. Он разделял идею создания в России человека «кроткого типа», который бы разделял истинные ценности российской самобытности и религиозного покаяния. Однако романтическое влияние Запада никогда не покидало Григорьева. Поэтому многие его критические взгляды основывались на идее интуитивного постижения жизни как сложного организма, что было характерно, например, для французских мыслителей.

Аполлон Александрович Григорьев был редким явлением в развитии русской исторической, литературной и философской мысли XIX века. На мой взгляд она стал соединяющим звеном литературного романтизма и историко-общественной идеологии – славянофильство. В целом национализм и русофильские идеи Григорьева отвечали нравственным ценностям романтизма, поэтому он сумел объединить две противоположные идеи в одну теорию.






38. Александра Заболотняя

Как быть?

Аполлон ходил из стороны в сторону по комнате. Сегодня ему снова не писалось. Увы. Бывало и с ним. Порой ему казалось, что он уставал, не только от самого себя. Но и от других, разочаровывался в них, тех иных, настолько сильно, будто падал на ножи, снова и снова.

Чего ему стоил это скоропалительный развод. Глупость какая-то, не иначе. Причём не его.

Измождённость Аполлона была такой силы, что мысли не отпускали, и не давали спокойно заснуть. Развод подорвал абсолютное понимание жизни и конечного результата от неё.

Он мог не есть неделями, пресловутая потеря покоя и смыслов, как проигранная игра в карты, портило его привычное мироощущение. Трудно писать, жить, дышать – когда, каждый раз в твоей голове звучит один и тот же вопрос «зачем»? Для чего? Для кого? Если можно так вероломно в мгновение предать, рассеять, просто не заметить близкого человека, того, кого считал единственным, спрятать ваше общее куда-то очень глубоко. Уже и, не спрашивая о нём, не интересуясь.

Каждый раз задавая себе вопросы, и не находя на них ответов ему больше не хотелось чувствовать ничего, что могло бы напомнить ему о времени, когда он любил, так беззаветно и чисто.

И вот после того – ты один, пусто, больше ничего и нет. Того, что было дорого и ценно. Померкло. Исчезло.

И неясно. Кто из вас утопил ту сущность ваших отношений, любви. Кто?

А стоит ли любить? Ты никогда не узнаешь, что на самом деле в голове у возлюбленной – любовь, почтение, страсть, презрение, желание обладать? Корыстное чувство? Желание поиграть? Как бы ты не старался это совсем не значит, что получится. И будет дальше. Можно быть прекрасным мужем и не получить ничего, кроме боли.

Близости душевной – это ни мало и ни много, ровно столько – ощущать себя счастливым. Быть рядом – не покинутым любимой. В итоге страх, крах преследует сегодня. А завтра быть может… Но не факт.

Почему то дальнейшего будущего Аполлон не видел, измученный собственными мыслями. Что дальше? Кому нужно его будущее счастливое или не счастливое, да вообще любое, кроме него? А если брать в расчёт, что громкие обещания ничего не стоят, даже свои, которые ты даёшь самому себе, то и жить остаток жизни в одиночестве, без заслуг. Но если жить так, без целей и желаний, то значит жить без себя. Без будущего, которое ты мог дать самому себе.

Больше чего бы я хотел.

Только совсем не хочется быть тем, кто спасёт самого себя от разрушающей силы мысли. Где же та ласковость возлюбленной, возрождающая меня к жизни, буквально каждый божий день? Где же она? Ведь должна же быть та высока цель, что будет побуждать меня на подвиги. Так почему же не любовь?

А если заслуги, к которым я приду, не принесут мне удовлетворения? Если для меня нового, всё будет зря?

Тогда зачем мне жить? Для чего? Чтобы кому-то, кто находится на обочине моей жизни, просто доказать неясную ни мне, ни ему аксиому, что я всё могу. Ради какого-то постороннего с обочины дороги? А может мне стоит стараться для себя? Ведь я для самого себя ни незнакомец, я и героем могу быть. Но только для себя, ни для других.

Пытаться, хотя бы сейчас написать. Писать, писать, писать. Чтобы становится собой, остаться в памяти будущих поколений, сейчас ему кажется, что это надуманные предлоги, чтобы продолжать. Но если они помогут преодолеть этот жуткий круговорот мыслей. Закончат неуверенность в своих силах, и будущее будет видится ему не таким туманным и бессмысленным, то Аполлон стоит взяться за дело и идти дальше.

Если тяжело, то не изменять себе, а продолжать быть в ладу с собой, чтобы ни случилось, потому что жизнь это не путешествие по спокойному и тихому морю. Скорее странствие в будущем океане среде совершенно чужих людей на населённом корабле, у каждого из которых своя собственная цель жизни.

Аполлон смиренно опустился в кресло в гостиной. Голова коснулась мягкой обивки, он впервые расслабленно откинул голову и закрыл глаза.

Цель была ясна.





37. Николай Хрипков, библиотекарь. Село Калиновка, Карасукский район, Новосибирская область

«Я вас люблю…» Аполлон Григорьев – поэт трагической любви

Девятнадцатый век сверкает грандиозными именами: Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Некрасов. На этом фоне поблекли звезды многих поэтов, которых можно по праву назвать великими. Но для последующего века, для школьников советской и российской школ они остались в тени, незнаемыми. И это горько, и непростительно. Тут можно назвать десяток имен, даже несколько десятков имен поэтов, которые бы составили гордость для поэзии любой страны. Вышедшее недавно десятитомное собрание сочинений Аполлона Григорьева, конечно, осталось замеченным в литературоведческой среде. Этого издания Григорьев заслужил давно. Но вот в массовый обиход даже это капитальное издание его имя не вернуло. Для более или менее знакомых с русской поэзией читателей он по-прежнему остается автором «Цыганской венгерки» («Две гитары, зазвенев…»), певцом цыганщины, творцом городского романса, человеком с гитарой, далеко не трезвым, который впал в очередной загул, как это блестяще показал Валентин Пикуль в одной из своих новелл.

Многие стихи Аполлона Григорьева – это жемчужины любовной лирики, в которой, пожалуй, в наибольшей степени отражена его мятежная душа, которая жаждала гармонии и не находила ее, трагизм его существования, который так рано сведен в могилу этого поистине великого поэта и критика.

Достаточно прочитать лишь одно его стихотворение «Я вас люблю… что делать – виноват!» Была у этого стихотворения и реальная история, в прочем, как и у многих лирических стихотворений и других поэтов. Тридцатилетний Аполлон, вступив в дом Якова Ивановича Визарда, своего коллеги по Московскому воспитательному дому, увидел там пятнадцатилетнюю Леониду, в которую влюбился сразу и со всей страстью.

Стихотворение начинается рванной строчкой, что потом будет широко использовать в своей поэзии Марина Цветаева, чтобы передать смятение чувств, тоску раненого сердца, сбивчивое дыхание.

«Я вас люблю… что делать? – виноват!»

«Я в тридцать лет так глупо сердцем молод…»

Это вам ничто не напоминает? Конечно, будущего Есенина. «Глупое сердце не бейся». Известно, что Есенин читал Григорьева и, вероятно, оказался под его глубоким влиянием. Во многих его стихах чувствуются мотивы поэзии Григорьева и даже прямые перепевы. А как похожа их горькая судьба! И того, и другого погубит тяга к вину. А пьяные кутежи и скандалы! Тут Есенин шел прямо в след за след за своим предшественником.

Любовь сильнее всяких запретов. Да, поэт понимает, что в чем-то его любовь даже преступна, ведь Леонида только вышла из детского возраста. Поэтому он должен молчать о своей страсти, которая ничего, кроме осуждения, у окружающих не вызовет. Но это нисколько не умаляет его любви. Более того, это молчание, необходимость не выказывать своей страсти, только еще больше распаляет любовное чувство. И опять возникает аллюзия с набоковской Лолитой.

Он понимает преступность своей любви и недопустимость всякого рода признаний. Прощаясь со своей возлюбленной, он вынужден отводить взгляд, чтобы не выдать своего чувства. И свое состояние он сравнивает со состоянием человека, который находится под наркотическим воздействием. А теперь дадим слово ученым.

Ученые решили изучить феномен любви, а конкретнее его влияние на человеческий мозг. И что Вы думаете? Любовь = наркотик! Ученые обнаружили, что при виде любимого человека (даже при просмотре его фотографий, в соцсетях, например) в мозгу запускаются серьезные биохимические изменения. Некоторые участки мозга при этом находятся в таком состоянии, как будто…...человеку дали сильнодействующий наркотик!

Часто состояние влюбленности и страсти к объекту любви сравнивают с опьянением — и процессы, происходящие в это время в организме на гормональном уровне, доказывают это!

Во время влюбленности в огромных количествах выделяется серотонин — его называют гормоном счастья. Влюбленные просто тонут в волнах нежности, тяги друг к другу и страсти обладания.

То, что ученые установили и описали в наше время, уже прекрасно чувствовал Аполлон Григорьев и выразил в своих стихах.

К чему они, к чему свиданья эти?
Бессонницы — расплата мне за них!
А между тем, как зверь, попавший в сети,
Я тщетно злюсь на крепость уз своих.
Я к ним привык, к мучительным свиданьям…
Я опиум готов, как турок, пить,
Чтоб муку их в душе своей продлить,
Чтоб дольше жить живым воспоминаньем…
Чтоб грезить ночь и целый день бродить
В чаду мечты, под сладким обаяньем
Задумчиво опущенных очей!
Мне жизнь темна без света их лучей.

Последнее строфа – это уже предвкушение Цветаевой, с ее рваной, темной, безумной любовью-болезнью, от которой не может быть излечения.

От всех, от вас, особенно таю.
От вас, ребенок чистый и прекрасный!
Не дай вам бог, дитя мое, узнать,
Как тяжело любить такой любовью,
Рыдать без слов, метаться, ощущать,
Что кровь свинцом расплавленным, не кровью,
Бежит по жилам, рваться, проклинать,
Терзаться ночи, дни считать тревожно,
Бояться встреч и ждать их, жадно ждать;
Беречься каждой мелочи ничтожной.

Любовь его безнадежна, он осознает, что у нее не может быть счастливого исхода. Так оно и происходит в действительности.

В 1856 году Леонида выходит замуж за помещика, офицера в отставке Михаила Владыкина. Владыкин – сын двоюродной сестры Белинского. Увлеченный театрал, сам драматург. Его пьеса «Купец-лабазник, или Выгодная женитьба» была даже запрещена для постановки в Москве генерал-губернатором Закревским.

В дом Визардов его привел Сеченов. Как и многие другие, Владыкин был влюблен в Леониду Яковлевну. Признаться в своих чувствах его побудили вести о близком отъезде Леониды. Через год после помолвки состоялась свадьба.

Отчаяние Григорьева не имеет предела, даже несмотря на то, что он не мог надеяться на взаимность – получить развод было практически невозможно, да и Леонида Яковлевна никогда не отвечала на его чувства. Вероятно, именно тогда он и создает свой шедевр – «Цыганскую венгерку». В своем очерке «беседы с Иваном Ивановичем…», он говорит о самом себе в третьем лице: «Стихи его – это какие-то клочки живого мяса, вырванного прямо с кровью из живого тела». Об этом же и последние слова «Цыганской венгерки»: «Чтобы сердце поскорей/Лопнуло от муки!» Блок называл «цыганские стихи» Григорьева «единственными в своем роде перлами русской лирики».

Дальнейшая судьба Леониды Визард сложилась интересно. Некоторое время она довольствовалась ролью жены – предводителя дворянства, драматурга, актера Малого театра. Но в тридцатилетнем возрасте она отправляется за границу, в Бернский университет, где получает медицинское образование, защищает диссертацию , возвращается в Москву, занимается частной врачебной практикой, пользуется уважением. Но довольно рано у нее находят рак, и в 58 лет, по воспоминаниям Сеченова, «умерла героем».

Но благодаря ей (хотя и не ее воле) у нас есть эта бесценная лирическая история любви, история борьбы и поражения.





36. София Тарасова, ученица МБОУ «Гимназия № 38». Дзержинск, Нижегородская область

Аполлон Григорьев

Поэт - пророк, ему дано
Провидеть в будущем чужом.
Со всем, что для других темно,
Судьбы избранник, он знаком.
«Всеведенье поэта» Аполлон Григорьев

Аполлон Григорьев - поэт, литературный критик, переводчик и мемуарист прошлого века. Аполлон и Григорий. Его имя отправляет нас к древнегреческому богу света, а фамилия – к зарождению христианских имён, когда Григорий означало высочайшую духовную планку.

Творчество писателя, рожденного 16 июля 1822 года, чей первый литературный дебют состоялся под псевдонимом А. Трисмегистов таит в себе интерес и до сих пор привлекает литературоведов.

О своей семье и детстве сам Григорьев делится в неоконченных автобиографических заметках. Интересным является тот факт, что у Аполлона Александровича был младший брат и сестра. Однако брат, Николай, умер меньше, чем через месяц после рождения, а сестра, Мария, прожила только тринадцать недель. С ранних лет ключевой чертой характера Григорьева была высокая впечатлительность. Все свои суждения Аполлон выносил субъективно, не опираясь на логику и объективность. Именно такое восприятие мира является причиной непонимания поэта потомками и современниками.

Наиболее интересными в творчестве Аполлона Григорьева являются годы, проведенные писателем в Европе. В период с 1857 по 1858 год он жил во Флоренции и Париже в качестве воспитателя и учителя князя И. Ю. Трубецкого. Этими годами датируются более 19 стихотворений Григорьева, а именно: «Вечер душен, ветер воет...», «Цыганская венгерка», «Надежду!- тихим повторили эхом...», «Я вас люблю... что делать - виноват!», «Импровизации странствующего романтика», «К мадонне Мурильо в Париже» и многие другие. Безусловно, проживание в других странах оставило отпечаток на его творчестве.

Например, Григорьев воочию наблюдал карнавал во Флоренции:

«Я очутился на Арно... Маскарад, как гремучий змей, захватил меня своим хоботом... Аа, есть возможность жить чужою жизнью, жизнью народов и веков... Старое доживает в новом, и оно еще способно одурить голову, как запах тропических растений...»

И свои впечатления от этого события автор излагает в известном стихотворении 1858 года «Отзвучие карнавала»:

Своим хоботом пестрым и жгучим.
Я, пришелец из дальней страны,
С тайной завистью, с злобой немою
Видел эти волшебно-узорные сны,
Эту пеструю смесь полной сил новизны
С непонятно-живой стариною.

А 17 февраля 1858 Григорьев написал свое наиболее успешное и известное флорентийское стихотворение «Песня сердцу». В марте того же года во Флоренцию приезжал И. С. Тургенев. Аполлон Александрович вел с ним долгие, практически непрерывные беседы ночами напролет о России, русской культуре и традициях. Григорьев был оторван от Родины, чужая земля давила на его душевное состояние:

«Мне не раз случалось чувствовать истинную злобу на разносчиков и торговцев Флоренции, на какое-то ужасное, зверское, разбойничье выражение лиц их, при беспощадном сипловато-грудном крике»

«Чтобы понять все то омерзение, которое чувствовал я к пьяццоне, надобно знать хотя немного, хоть по слуху, — что такое Флоренция — не та Флоренция, которая раскидывается перед вами своими сурово-стильными памятниками прошедшего, которую полюбите вы искренно в театрах, кофейнях и на узких улицах, несмотря на все неистовство итальянского горла.. Нет! а болотная, сонная, праздная, делающая «ничего», «il far niente» (это совсем не то, что ничего не делающая), погрязшая в маленьких интригах и пошлых сплетнях, не могущая жить и дышать без этих сплетен. Отнимите от Флоренции ее вековечное прошедшее и в настоящем поглубже лежащие пласты ее населения — и вы получите в результате губернский город Т. или В. или какой хотите.»

«Теперь же сделал я черную заметку потому, что мне хотелось объяснить вам все мое отвращение к пьяццоне, этому губернаторскому саду губернского города Флоренска.»

В вышеизложенных фрагментах воспоминаний Аполлона Александровича прослеживается то, что он страдал вдали от Родины; итальянские традиции и настроения пагубно влияли на поэта, что также отразилось на его стихотворениях.

Анализируя европейское и российское творчество Григорьева безусловно можно найти множество отличий. Настроение стихотворений меняется с лучезарного и умиротворенного до гнетущего и мрачного, но одно остается неизменным - вечные темы и глубокий смысл поэзии. Главными темами творчества, как зарубежного, так и российского являются: любовь, жизнь, природа, судьба и религия. Каждое стихотворение поэта достойно отдельного внимания, а его творчество крайне недооценено.






35. Андрей Порошин, преподаватель, литератор, Санкт-Петербург

Дефис в поэзии Григорьева
(заметка софиста)

В очерке А. А. Блока «Судьба Аполлона Григорьева», очерке синтетического характера, есть ценное замечание о пунктуации в григорьевской поэзии: «Душевный строй истинного поэта выражается во всем, вплоть до знаков препинания. Мы не можем говорить вполне утвердительно, ибо не сверялись с рукописями, но смеем думать, что четыре точки в многоточии, упорно повторяющиеся в юношеских стихах и сменяющиеся позже тремя точками, - дело не одной типографской случайности. Не наше дело - раскрывать "профессиональные тайны" художников, это завело бы нас далеко; потому мы ограничиваемся только тем, что отметим эти четыре точки, так же как досадное обилие запятых; последнее гораздо менее интересно и свидетельствует разве только о душевной оторопи, от которой не было спасенья поэту».

Три точки или четыре, много запятых или мало – эти вопросы кажутся избыточной детализацией, если не задумываться о мотивах тех или иных языковых решений автора.

Хочется добавить к этим наблюдениям - соображения о роли дефиса у Григорьева, играющего какую-то свою роль. В ряде его поэтических произведений появляются сложные прилагательные, наречия, притягивающие внимание читателя. Традиционные эпитеты в некоторых ситуациях автор считал, по-видимому, недостаточными, и с помощью дефиса присоединял первую часть, создавая новый над-смысл. Примеров немало -

в стихотворениях:

…В час, когда утомлен бездействием душно-тяжелым

…в задумчиво-робко смотрящих очах

…Твой девственный, болезненно-прозрачный

И дышащий глубокой тайной лик…

…Чтобы потом в порыве исступленья

Пожрать воздушно-легкий идеал!

в поэме «Venezia la bella»:

…Та лихорадка жизни с шумно-праздной
И пестрой лицевою стороной

…И что мне было в этих слепо-страстных
Иль страстно-легкомысленных душах

…И в ней моей улыбки ищешь ты

Моих ресниц, опущенных стыдливо,
Моей лукаво-детской простоты,
Отзывчивости кротко-молчаливой…

Выборка, конечно, неполная. Подкрепим ее тем соображением, что аналогичные словообразования можно обнаружить и в письмах ( Е.С. Протопоповой, 3 января 1858 года: «Все так неумолимо-окончательно порешил ось для меня в душевных вопросах…»), в жанровых обозначениях («элегия-ода-сатира»), в критике («нещадно-последовательно» в статье «Оппозиция застоя»).

Какой импульс «душевного строя» поэта (шире – творца) выражается дефисом?

Догадки две. Первая. Обозначается временное, субъективное единство качеств, объективно не предопределяющих друг друга, своего рода слияние неслиянного. Другая. Первая часть эпитета чаще заключает в себе субъективную оценку, вторая – базовое свойство. Считать это примерами словесной суспензии или словесной эмульсии – вопрос, близкий к софистике. В любом случае выражается не единство, а двойственность и самого предмета речи, и его качеств. Люди, состояния, явления обозначаются автором как зыбкие и неопределенные, и возникают у читателя ассоциации не только с Фетом, но и с Иннокентием Анненским.




34. Андрей Порошин, преподаватель, литератор. Санкт-Петербург

Рваные тучи

Осенние сумерки, рваные тучи. Возмущенное карканье вороны на фонаре. Странное (или не странное?) сочетание сырости и свежести.

В такой вечер я впервые читал, еще в школьные годы, статью Аполлона Григорьева о «Грозе». Впечатление было цельное, но концепция толком не вычленялась, в формулы не складывалась. Легко описать, но трудно выразить. Без «прекрасной ясности», одним словом. Осталось чувство недоумения, некоей растерянности, разброда-раздрая эмоционального – и восхищения от полной асимметричности построениям других критиков.

В классе мы тогда статью толком не обсудили. Отвлеклись, а там и звонок. А потом и забылось…

Очень характерно. Так подзабывали и самого Григорьева (в лучшем случае; в худшем – позабывали). Отодвигали в последние абзацы, сноски-ссылки. Нашего крупнейшего в 19 веке критика – поэта. Для многих он и сейчас только критик, своеобычный толкователь шедевров позапрошлого века. «Остальное» - вне поля внимания, а без этого толком нельзя понять и хорошо известного…

* * * 

Между тем «грибница» некоторых критиков и публицистов - порождающая их построения подтекстовая составляющая - яснее видна в их художественном творчестве. Это важнейший пласт «творческой личности», не совпадающей полностью с личностью в ее конкретике, «на самом деле». Что было «на самом деле» - только Бог знает.

Поэтичность видения Аполлоном Григорьевым «Грозы» Островского общеизвестна, понятна, убедительна. Не все знают, однако, что если принимать в учет прижизненные отдельные издания этого автора, то его формально следует признать в первую очередь поэтом. Ведь статьи под одной обложкой появились только в 1876 году, через двенадцать лет после ухода критика в мир иной, а «Стихотворения Аполлона Григорьева» - почти «на заре туманной юности», в 1846, крохотным тиражом в пятьдесят экземпляров. 62 стихотворения, включая переводы. Эта книжка так и осталась единственной, которую автор держал в руках.

Через семьдесят лет, в 1916 году, поэзия Григорьева была собрана в издании, подготовленном самим Александром Александровичем Блоком. Великий наш лирик (и мыслитель) подготовил к этому сборнику большую статью «о внутреннем пути Аполлона Григорьева». Панорамность обобщения, сложение всех доступных Блоку материалов в подобие единой картины с объяснением многовекторности жизненной динамики и творческих путей озарило новым, как бы «верхним» светом все наследие Григорьева, включая эпистолярное.

* * *

Решившего обратиться к корпусу поэзии Григорьева (огромный том в «Библиотеке поэта») не ожидает сладкое путешествие по волнам «мечтаний». Ни «пленительной сладости», ни «гармонической точности». Стихи, ставшие романсами, полны неясных и не светлых чувств; послания, сонеты и даже элегии напоминают монологи из трагедий; на каждой странице – если не самоистязание, то самотерзание; от идеалов «последний романтик» (такое обозначение себя встречается не раз в подзаголовках) не отказывается, ведет за них странную борьбу… с самим собой. Борьбу долгую, что подчеркивают повторы и вариации. Неразрешимую. Ни в любви (см. цикл «Борьба»), ни в картинах природы, ни в искусстве не находит лирический герой отдохновения. Цвета, краски, формы – всего этого нет. Ничто не оживляет внутреннее зрение читателя.

Ему настойчиво передается какой-то подспудный гул. Это тяжело звучит поступь эпохи. Небывалая поступь, ощущение которой не претворить даже в минорную музыку. Опора на великих Григорьеву-поэту не помогает. «Видения» и «Предсмертная исповедь» звучат навязчиво по-лермонтовски, с мужскими рифмами (суров – рабов, горд – тверд, взгляд – ад, жаль – печаль, нет - бред), с форсированием трагических нот, но без напора преображющего вдохновения («заглохший мир» - это уже не «сад с разрушенной теплицей»). Посвященная Фету поэма «Встреча» пропитана аллюзиями на «Евгения Онегина» - но без пушкинской легкости и полета. Овладев игрой на ставших уже классических инструментах, поэт пытается выразить глубинную дисгармонию бытия. Нам передается убеждение, что жизнь даже в середине 1840-х уже необратимо не та, что была еще недавно, что счастье или хотя бы мимолетный восторг, не говоря уже о «покое и воле», невозможны… Всюду избирательное увеличение-преувеличение – не картин, нет!ощущений (то «тяжело», то «душно», то «тревожно») - а рядом ничего не видно, никакого « остального мира», но звучат чувства в неровной экзальтации. Разорванность бытия ощущается героем глобально и подчеркнуто, он весь в борьбе за сосуществование тяжелых, трагических мыслей, не в силах преодолеть ни одну из них.

И, кстати, все (!) поэмы завершаются мрачными аккордами. Все.

Тревожащий гул мира, неизбежно-опасный для человека, Григорьев выразил как никто – до Блока.

* * *

Сам Григорьев метался в поисках высшего предназначения и щедро делился трудностями этих метаний с читателями.

Вся его проза автобиографична. Герои этих рассказов, повестей, очерков – отблески его «я». Никому из них не дано ни обрести благополучной жизненной дороги, ни фанатически отдаться выполнению миссии. Они сетуют на свою ненужность и неприкаянность, и при этом не могут раствориться в обывательской самоуспокоенности.

Характерны названия первых опытов. Заметки «Безвыходное положение» были опубликованы в 1863 за подписью «Ненужный человек». Потом появилось продолжение за той же подписью.

Даже зрелые воспоминания его - «Мои литературные и нравственные скитальчества». Интерес и любовь к «Гамлету», да и вообще к трагедиям, из той же серии… Высшие силы не посылали умиротворения ни героям Аполлона Григорьева, ни ему самому. Небо его художественного мира редко озаряется молниями, а рваные тучи несутся и никогда не рассеиваются.

Такая неопределенность, разлаженность (в смысле отсутствия «лада») творческой личности для того времени уникальна. Аполлон Григорьев не только, как постулировал Блок, «единственный мост, перекинутый к нам от Грибоедова и Пушкина». Это творец, переживавший многолетнее внутреннее бедствие от подлинного или мнимого «всеведенья»[1] и невозможности предотвратить надвигающиеся потрясения…

Примечание
[1] Интересно в этой связи сопоставить стихотворение А. Григорьева «Всеведенье поэта» (1846) с общеизвестными стихотворениями признанных классиков о свойствах и задач творца.




33. Татьяна Зверева, доктор филологических наук, профессор Удмуртского государственного университета. Ижевск

Две мадонны: сюжет созерцания картины у В. Жуковского и Ап. Григорьева

Имена В. Жуковского и Ап. Григорьева открывают и замыкают собой романтическую эпоху: Жуковский – «Колумб русского романтизма», Ап. Григорьев – «странствующий романтик», в жизни и творчестве которого ярко выражен распад предшествующего времени. Несмотря на принадлежность к одному направлению, их имена с трудом сопрягаются друг с другом, однако еще А. Пушкин указывал на «странные сближения», в которых угадываются тайные законы жизни. Пожалуй, именно Жуковскому и Григорьеву принадлежат лучшие поэтические описания своих встреч с живописными творениями. В 1821 г. первый из них откроет для русского читателя «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля, а в 1857 г. второй расскажет о «Мадонне» Мурильо.

«Я смотрел на нее несколько раз; но видел ее только однажды», – так начинает свое знаменитое письмо из Дрезденской галереи В. Жуковский. В письме, ставшем впоследствии манифестом романтической эстетики, поэт говорит о природе подлинного искусства, теснейшим образом связанного с Откровением. Рафаэлева Мадонна для Жуковского не столько живописное полотно, созданное великим гением, сколько окно в Божественный мир: «…занавес раздвинулся, и тайна неба открылась глазам человека».

Обретая ауральную ценность, картина обращается в икону. Именно поэтому постижение подлинной сути рафаэлевского сюжета доступно только в исключительные минуты, когда душа поэта способна резонировать с откровениями художника: «...это не картина, а видение: чем дольше глядишь, тем живее удивляешься, что перед тобою что-то неестественное происходит (особенно, если смотришь так, что ни рамы, ни других картин не видишь). И это не обман воображения <…> Здесь душа живописца, без всяких хитростей искусства, но с удивительною простотою и легкостию, передала холстине то чудо, которое во внутренности ее совершилось».

Подобная живопись сродни чуду, она преодолевает земные пределы. Как романтик Жуковский утверждает связь искусства и Откровения. Безусловно, душе поэта доступны и иные видения – рождающиеся в его балладах образы ночного мира (показательно, что одним из любимых художников Жуковского был Каспар Фридрих с его «ночными пейзажами» и чувством неизреченного). Но первостепенное дело поэзии – свидетельствовать о «гении чистой красоты», открывать завесу и вслед за Рафаэлем являть мгновения высшей жизни:

Чтоб о небе сердце знало
В темной области земной,
Нам туда сквозь покрывало
Он дает взглянуть порой.

Несмотря на светоносное имя Аполлона, Григорьев – поэт, чьему взору открылась ночная сущность мира. В одном из писем к Ф. М. Достоевскому Ап. Григорьев писал, что жизнь есть «бездна, поглощающая всякий конечный разум». Попытки постичь бытие в его сокровенной целостности не оставляли поэта на протяжении всего творческого пути. В поэтических откровениях Григорьева угадывалось не только нерасторжимое единство света и тьмы, Божественного и демонического, аполлонического и дионисийского; скорее, речь шла об особой природе света, неотделимого от породившей его тьмы. Искусство становилось средством противостояния мраку окружающей и внутренней жизни.

В 1857 г. Ап. Григорьев совершает поездку по Европе, пытаясь преодолеть очередной жизненный кризис и душевную опустошенность. «Жизнь отжита, совсем отжита – это я чувствую», – с горечью замечает поэт в одном из своих писем. Впечатления от увиденного во время европейского путешествия были настолько сильны, что впоследствии он признается М. Погодину: «…в Венере Милосской впервые запел для меня мрамор, как в Мадонне Мурильо во Флоренции впервые ожили краски». Во Флоренции поэт останавливается перед ликом мурильевской Мадонны. Также, как и В. Жуковский, Григорьев посещает ее несколько раз: «По целым часам не выхожу я из галерей, но на что бы ни смотрел я, все раза три возвращусь я к Мадонне. Поверите ли Вы, что, когда я первые раза смотрел не нее, мне случалось плакать… Да! Это странно, не правда ли? Этакого высочайшего идеала женственности, по моим о женственности представлениям, я и во сне до сих пор не видывал…».

Однако созерцая Божественную красоту, Ап. Григорьев не мог не видеть, что мурильевская Мадонна выходит из мрака: «Мрак, окружающий этот прозрачный, бесконечно нежный, девственно строгий и задумчивый лик, играет в картине столь же важную роль, как сама Мадонна и Младенец, стоящий у нее на коленях. И это не tour de force искусства. Для меня нет ни малейшего сомнения, что мрак этот есть мрак души самого живописца, из которого вылетел, отделился, улетучился божественный сон, образ, весь созданный не из лучей дневного света, а из розово-палевого сияния зари…». Если для Жуковского творчество связано с Откровением, то для Григорьева несомненна связь искусства с «разрушительным хаосом». Не только поэзия и живопись, но и музыка, по мнению поэта, помнят о своем родстве с породившей их бездной. Так музыка Бетховена обладает сходством с живописью Мурильо: «Но тут есть аналогия с бетховенским творчеством, которое тоже выходит из бездн мрака…».

В подобном ракурсе искусство – не путь восхождения к свету, а скорее, один из способов преодоления тьмы. В цикле «Импровизации странствующего романтика» Ап. Григорьева особое место занимают три последних стихотворения, непосредственно обращенных к «Мадонне» Мурильо. Глядя на «Сикстинскую Мадонну», Жуковский замирал перед «тихим, неестественным светом, полным ангелов», внутренним взором видел приближающуюся деву. Лик мурильевской Мадонны также полон тайны, но еще важнее, что поэту открылось внутреннее родство «болезненно-прозрачной девы» и «немого мрака»:

Глубокий мрак, но из него возник
Твой девственный, болезненно-прозрачный
И дышащий глубокой тайной лик…

Глубокий мрак, и ты из бездны мрачной
Выходишь, как лучи зари, светла;
Но связью страшной, неразрывно-брачной

С тобой навеки сочеталась мгла…

Форма этого стихотворения не случайно восходит к терцинам, помнящим о своей связи с «Божественной комедией» Данте. Оказавшись в сумрачном лесу, дантовский герой осуществляет немыслимый по своей трудности путь восхождения к свету. «Странствующий романтик» Григорьева также пытается обрести свою Беатриче, но финал ознаменован не обретением света, а трагическим осознанием недоступности божественного мира:

                           Когда бы знала ты,
Как осужденным заживо на муки
Ужасны рая светлые мечты
И рая гармонические звуки…

Мадонны В. Жуковского и Ап. Григорьева – два полюса русской романтической эстетики, сопряжение света и тьмы, гармонии и страдания, тишины и «кружащего вихря». В откровениях двух русских поэтов отразилась не только романтическая тоска по идеалу, но и получили словесное воплощение интенции двух гениев-живописцев. В условиях русской культуры «Сикстинская Мадонна» Рафаэля и «Мадонна» Мурильо обрели новую смысловую перспективу: картины обернулись иконами, а созерцание обнаружило свою молитвенную природу.






32. Ирина Пирожкова, ученица МБОУ СОШ № 115. Челябинск

Аполлон

«Рюмку живительного, для товарища Трисмегистова!». А право же обстоятельства рождения в совокупности со средой воспитания как никак определяют сущность человека. Мальчик, совершенно ничего не имеющий и даже полностью не обладающий родителями-чему виной его незаконнорождённость-был послан в Воспитательный дом. Пускай и на год, а какие яркие картины легли в его младенческой памяти, что стали фундаментом его литературных и нравственных скитальчеств.

«Ежели бы мой отец не дал мне того образования со своими гувернерами, не знать мне всех великих книг, что я крепчайше полюбил. Так выпьем же за тягу к книгам и премудрых преподавателей!». Действительно, благодаря обеспеченности и заботам отца Аполлона, тот рос в среде образования, о чем не жалел ни минуты после, ведь именно это привело его к порогу Московского Государственного университета.

"Да, и кстати, об ученье. Что за чудо это было, дрожать, ей богу, как кленовый лист, кабы научные гении не прикрыли твою ярмарку тщеславия...". Аполлон Григорьев, будучи человеком без званий, чинов и денег искал в ученье не только знания, но и средство самовыражения, ведь глубоко в своем сердце он считал себя неполноценным среди всех его сверстников. Однако, писатель успешно окончил курс юридического факультета «первым кандидатом», хотя сам признавался порою, что было это для него сложно и он буквально плакал над учебниками, ежедневно сталкиваясь с мыслью о возможности отчисления.

«Пошла жизнь, минуло детство, и я думал, куда ж ее теперь направить лучше: писать или судить? Оспорить или согласиться? И знаете, товарищи, что я выбрал? Правильно, выпить! За правильные решения, друзья!". После окончания обучения Аполлон Григорьев сперва работал заведующим университетской библиотекой, затем служил секретарём в университетском Совете, деятельно сотрудничал в «Московском городском листке», был учителем законоведения в Александровском сиротском институте, позже был переведён в Московский воспитательный дом. Благодаря знакомству с Галаховым у него завязались связи с журналом «Отечественные записки», в котором Григорьев выступал в качестве театрального и литературного критика. Также поэт писал в «Москвитянине» до его прекращения, после чего работал в «Русской беседе», «Библиотеке для чтения», был одним из трёх редакторов в первоначальном в «Русском мире», «Светоче», «Сыне отечества» и «Русском вестнике». Однако прочно он так нигде и не остановился. В журналах «Время» и «Эпоха» Григорьев публиковал литературно-критические статьи и рецензии, мемуары, вёл рубрику Русский театр. Почувствовав и в этой среде какое-то холодное отношение к его нереальным восклицаниям, он в конце концов уехал в Оренбург учителем русского языка и словесности в кадетском корпусе, но увлечение его весьма быстро остыло. Он вскоре вернулся в Петербург и снова зажил неосмысленной беспорядочной жизнью. Через несколько лет «Время» было запрещено, и для Григорьева его заменил еженедельный «Якорь». Аполлон Александрович умел тщательно и детально подойти к рецензионному одушевлению театральных картин, с красноречивой описательностью выделить актеров, что вызывало огромный успех его работ. Он также проявлял большое знакомство с немецкими и французскими теоретиками сценического искусства. В 1864 году «Время» воскресло в форме «Эпохи» и Григорьев опять взялся за амплуа «первого критика», но уже ненадолго.

"А вот вам еще одна пища для размышления... Знаете ли вы, друзья, что человек, в возрасте от двадцати до тридцати своих лет совершает самые страшные ошибки и самые правильные поступки?". Когда поэту стукнуло двадцать один, состоялась первая публикация его творчества-стихотворение "Доброй ночи!", а уже через два года, Аполлон Григорьев решил посвятить свою жизнь литературе. В 1846 году Григорьев даже издал отдельной книжкой свои стихотворения, однако произведения автора были оценены не более чем снисходительно, от этого направление литературной деятельности Григорьева переместилось на переводы зарубежной поэзии. В частности, он перевёл много произведений Байрона и Шекспира, в том числе «Ромео и Джульетту». Он занимался также и переводами с древнегреческого, английского и французского на русский (именно он перевёл знаменитую «Школу мужей» Мольера). Как оказалось позже, он был ещё и чрезвычайно талантливым критиком и стоял у истоков знаменитого «Литературного кружка», членами которого впоследствии стали многие известные литераторы, включая Островского, Страхова, Аверкиева, Достоевского и других, — связанных между собою как общностью симпатий и антипатий, так и личною дружбою. Все они питали глубокое уважение к Григорьеву.

«А слыхали, как мой приятнейший друг сказывал, Афанасий Афанасьевич? А так он сказывал: «Этот несчастный гордиев узел любви, который чем более распутываю, все туже затягиваю, а разрубить мечом не имею духу и сил». Грех ведь после таких слов не посвятить третью рюмку за несчастную любовь и за прекрасных сестер, спасающих разбитые сердца пьянствующих романтиков!». В свое время поэт питал глубокие чувства к Антонине Фёдоровне Корш, после отказа в любви которой, был вынужден покинуть Москву и отправиться в Санкт-Петербург. Однако минуло два года, и Аполлон Александрович обвенчался с Лидией Фёдоровной Корш-сестрой своей первой возлюбленной. Тот брак был вспомогательным для него и его творчества, но та протянутая ему рука, вскоре была опущена под влиянием губительного алкоголя.

«Что деньги, звания, чины? Мой долг давно уж вырос выше. А только дед меня учил-свою судьбу решаем мы же!». Жил поэт не по средствам, часто влезал в долги. Однажды из-за финансовых проблем и невозможности расплатиться с долгами Аполлон Григорьев даже попал в долговую тюрьму. Дед Аполлона Григорьева по отцовской линии тоже был крепостным, однако он сколотил состояние и завоевал уважение, получив к тому же дворянскую грамоту.

"Кто-нибудь видал Григорьева? Как, а Трансмегистова разве давно не бывало? Что же… Тогда, Доброй ночи!". Время шло, но Аполлон Григорьев держался своих дурных привычек, из-за чего востребованность в нем то постепенно угасала, то снова разгоралась, но в 60-х годах девятнадцатого века писатель потерял популярность настолько, что прекратили не только критиковать его произведения-их прекратили читать. И чем больше писал Григорьев, тем больше росла его непопулярность. Даже его друг и по совместительству редактор «Времени», Фёдор Достоевский имел опыт предложить Григорьеву взять псевдоним, чтобы хоть как-то оживить читателя его статей. Жизнь Аполлона Григорьева прервалась из-за его пристрастия к алкоголю. Он скончался, когда ему было всего сорок два года. Это был длительный, но последний в его жизни уход в запой. Аполлон Александрович Григорьев умер от инсульта 25 сентября 1864 года в городе Санкт-Петербург. Похоронен на Митрофаниевском кладбище, по злой иронии рядом с такой же жертвой вина — поэтом Меем; позднее он был перезахоронен на Волковском кладбище. А все разбросанные по различным журналам статьи Григорьева были собраны в один том Н. Н. Страховым уже через дюжину лет.






31. Александр Евсюков, прозаик, критик. Москва – Щёкино, Тульская область

Монолог на закате

 Нет, не рожден я биться лбом,
 Ни терпеливо ждать в передней,
 Ни есть за княжеским столом,
 Ни с умиленьем слушать бредни.
 Нет, не рожден я быть рабом,
 Мне даже в церкви, за обедней
 Бывает скверно, каюсь в том
А. Григорьев

Долговая яма.

Каково это?.. Он-то знает – каково. Не в первый раз в ней, есть с чем сравнить. Здесь, и правда, сидишь ниже земли, грязь в углу бурлит пузырями. Сырой студёный воздух совсем не тот, что воздух детства, звеневший стихами Пушкина. Отложил, нет, даже отшвырнул на край книгу в потрёпанном переплёте. Книга такая, что всё знаешь наперёд. Тошнит от неё, и от себя тоже… Рябой солдатик, его стороживший укрылся от непогоды. А из кабака неподалёку раздаётся смех, вернее – ржание.

Днём какой-то любопытный мальчонка заглянул к нему через прутья, сперва с интересом, затем, приглядевшись, с жалостью, и, покачав головой, как взрослый, просыпал крошки из кармана, будто голодному голубю. Видно, у самого больше не было. Но это ему, когда-то лучшему ученику, пусть и с ума сходившему от страха перед экзаменом! Ему, вчерашнему учителю словесности в далёком степном Оренбурге. Ему, больному, исхудавшему и небритому, ему, незадачливому человеку, живущему под именем античного бога-красавца с капризными женскими губами. Стыдно-то как!

Вот она его страсть вступать в неоплатные долги! Или дело вовсе не в нём?.. Тогда как ещё закончить литературному скитальцу из Воспитательного дома? А ведь какие подавал надежды! Подавал-подавал, да так всё и раздал, самому ничего не осталось. Сколько верёвочке не виться, а конец – тут, в яме. И чтобы сбоку этот болезненный северный закат…

И нечем залить-заглушить это осо-знание. Знания во всех возможных и даже невозможных областях лезли из него наружу. Он знал почти всё на свете, кроме одного – где сейчас достать денег и откупиться? Но сил никаких нет молчать самому с собою!

– Мне за сорок лет, и из этих сорока, по крайней мере, тридцать живу я под влиянием литературы.

Говорю так, потому что жить, мечтать и думать, начал я очень рано; а с тех пор, как только я начал мечтать и думать, я мечтал и думал под теми или другими впечатлениями литературными… Об этом я, кажется, писал или говорил где-то? Ах ты! Или вот спросили бы: какая у тебя «карьера» в литературе?! Отвечу: одна тоненькая книжка стихов да статьи по журналам. Горький смех, да и только!

Пытаясь рассмеяться, он закашлялся.

– …В молодости пьянство соединяло всех, пьянством щеголяли и гордились! А теперь пальцы холодные, а уши огнём горят. Служил в управе благочиния. Совершенно гоголевские типажи встречал! Узнал жизнь с разных сторон, как говорится. Но их нет, никаких разных сторон – жизнь она удивительно слитная и цельная. Смолоду бил топором по крышке будущего гроба, чтобы осталась хоть одна зарубка: я здесь был, я тоже здесь был! Да, разлетался и распылялся, не ехал в санях по наезженной. Но ведь всё едино – и стихи, и повести, и, прости Господи, критика! Удалось ли мне своим пером схватить все прошедшее в одно целое и одновременно закинуть сети в будущее? Вот в чём вопрос и не мне на него отвечать…

В кабаке заржали снова. Узник сжался, выждал и снова заговорил:

– Они мстят мне, что взял «не по чину», да я и сам уже начинаю так думать. Что стал идеальной мишенью – без денег и покровителей, без должной осмотрительности, зато с этим вечно никому не угодным мнением, так и не научившийся склоняться перед сильными. Как исправно вносят «кормовые» деньги за яму и будут вносить, чтобы здесь сидел, пока не издохну. И не поможет здесь никакая книга, вот в чём беда! Предали меня книги, все, которым служил. Не помогут и авторы – ни самые лучшие, мной раскрытые в полноте и хоть отчасти прославленные. Ни Островский, ни Достоевский – кто я для них? Ни милые душевные, но такие непрактичные забулдыги. Ни Алмазов, ни Левитов.

Он прикрыл воспалённые глаза.

– …Это ещё хорошо, гуманно даже. А раньше – до Петра – был бы правёж, палками по голеням при всех зеваках отстучали и опять в темницу уволокли. А назавтра снова, и снова. Пока выкупа не дождутся, – человек застонал и поджал колени, почувствовав эту боль. – Затем при матушке Екатерине сидели в нишах на Прачечном мосту. Да-да, не НА мосту, а внутри самого моста в каменной норе под ветром и брызгами. И вот – наводнение, а про тебя забыли, и ты, бедолага, тонешь, один, без исповеди, медленно и неотвратимо… Ну, вот – запугал сам себя и сил нет. Если бы кто меня сейчас услышал, точно решил бы – полнейший сумбур. А я бы тогда ответил: «Вы, сударь или сударыня, меня всю жизнь считали несвязным, зачем же теперь отступаться?» А потом бы, наверно, устыдился и захотел, чтобы поняли меня, наконец. Да кто ж поймёт?.. Госпо-оди, прости мне все сомнения, приди и выкупи меня! Пусть я тебя и не узнаю, пусть и в горячке и жить останется всего дня четыре, только дай вздохнуть на воле. Не дай умереть в этом сраме!

Он выдохся, затих и ждал знака, не очень-то на него надеясь. И вокруг тихо, никто уже не ржёт, как на конюшне. Ночь, вот и смеяться перестали. Затем расслышал как из того же кабака доносится негромкое пение. Сиделец заворочался. Привстал.

…каждый ваш случайный, беглый взгляд
Меня порой кидает в жар и холод...

Да это же романс на его стихи! Теперь он ловил каждое слово.

И в этом вы должны меня простить,
Тем более, что запретить любить
Не может власть на свете никакая;
Тем более, что, мучась и пылая,
Ни слова я не смею вам сказать
И принужден молчать, молчать, молчать!..

Допели. Со свистом выдохнув, человек с именем античного бога откинулся на сбитую камнем подушку.

Ровный петербургский дождик идёт-идёт-идёт. Кажется, всё на том же месте.




30. Анна Афонина, учитель русского языка и литературы. Поселок Ульт-Ягун, Сургутского района ХМАО-Югры

Творчество Аполлона Григорьева

Аполлона Александровича Григорьева (1822 — 1864) порой называют «последним романтиком». Сам он, подчеркивая свою бытовую неустроенность и неспособность влиться ни в одно из современных ему литературных направлений, назвал свои мемуары «Мои литературные и нравственные скитальчества». И действительно, он, оставив значительный след и в русской поэзии, и в русской критике, во многом и сейчас в истории отечественной культуры представляется фигурой одинокой. Его сравнивают со многими великими современниками, с некоторыми он продолжительно сотрудничал (например, с Ф. М. Достоевским в журнале «Время»), М. П. Погодиным (журнал «Москвитянин»), однако ни к одной из литературных «партий» своей эпохи он не примкнул. Вместе с тем, он один из самых «народных» русских поэтов.

Редкий русский поэт-классик может сравниться с Григорьевым по числу текстов, пошедших в народ и ставших песнями. В его поэтическом цикле «Борьба» таких текстов сразу два: «О, говори хоть ты со мной…» и «Цыганская венгерка». Народ продолжил творчество поэта, и обе песни известны в десятках фольклорных вариантов. А цыганская тема, открытая в русской поэзии Григорьевым, в дальнейшем ярко отразилась, например, у А. А. Блока (который, кстати, вернул интерес к «забытому поэту», издав в 1916 году его сборник), В. С. Высоцкого.

Свою первую поэтическую книгу Григорьев издал в 1846 году. В середине сороковых годов относится его первый поэтический подъем. Циклы «Борьба», «Титания», «Импровизации странствующего романтика» он создал в следующий период вдохновения — в середине уже следующего десятилетия. В это же время он много занимался переводами (перевел, в частности, поэмы А. Мюссе «Уста и чаша» и Дж. Байрона «Паризина»). Последний всплеск его поэтической энергии относится к 1862 году, когда он на последнем отрезке жизни написал поэтическую исповедь «Вверх по Волге» и перевел начала поэмы Байрона «Чайльд Гарольд». Современники, между прочим, отмечали, что для переводов он выбирает такие тексты и таких авторов, которые под его пером могли стать (и становились) как будто его собственными.

Все его поэтическое наследие пронизано спецификой его личного отношения к жизни. Его поэзия отличается страстностью, неудержимым порывом к свободе и неизбывным ощущением своей «несвоевременности». Он не случайно любил переводить романтиков и сам признавался, что чувствует себя современником, скорее, Байрона, чем Некрасова.

Однако, несмотря на то, что современники (да и сам Григорьев) считали его поэтом «стихийным», творящим исключительно «по вдохновению», никак нельзя сказать, что ему не свойственна была интеллектуальная рефлексия над художественным словом. Наоборот, он — один из самых интересных (хотя и не самых влиятельных) литературных критиков своего времени. На фоне борьбы «славянофилов» и «западников», шедшей в том числе и на литературном поле, Григорьеву удалось создать оригинальную, концепцию «органической критики».

Ключевое положение эстетической системы, с позиций которой он и оценивал литературный процесс, — требование «органичности» художественного произведение. Оно должно естественным образом вырастать из народной жизни. Естественно, как русский литератор он ценил прежде всего органичную «русскость». Однако не считал правильным славянофильское замыкание в пределах специфической тематики русской старины и деревни. Наоборот, подлинно органичное художественное произведение должно вырастать из опыта, реального пережитого и понятого художником. Именно поэтому, несмотря на то, лермонтовского Печорина Григорьев считал чуждым русской культуре, «хищным» типом (противовес национальному «кроткому» герою), сам роман «Герой нашего времени» он оценивал высоко.

Лучшими же его трудами считаются «Гоголь и его последняя книга» (1855; о «Выбранных местах из переписки с друзьями»), «Стихотворения Н. Некрасова» (1862), работы об «Униженных и оскорбленных» и «Записках из Мёртвого дома» Достоевского, а также написанная по заказу того же Достоевского статья «Парадоксы органической критики», считающаяся наиболее глубоким выражением его мировоззрения. Ключевой параметр его эстетики — ощущение, невыразимое до конца в рамках логических построений. Эту мысль историки культуры позже связали с концепцией французского философа А. Бергсона (важного для культуры уже ХХ века) и определили как «русского бергсонианца», предвосхитившего целое философское движение.

Ярким фактом литературы своего времени стали также письма Григорьева. Современные критики и литературоведы считают, что его эпистолярий — необходимая часть его эстетического и критического наследия.

«Мои литературные и нравственные скитальчества» Аполлона Григорьева в строгом жанровом смысле не могут считаться только мемуарами. Причина в том, что главной его задачей в этом произведении было не просто описание собственной жизни, а демонстрация той культурной и литературной среды, в которой эта жизнь прошла. В этой книге читатель находит не только характерный «аромат» и «пафос» эпохи, но и глубокие размышления о своем времени и его культуре. Видно, что писал ее не только поэт, умеющий точно и образно выразить свой опыт, но и критик, умеющий этот опыт анализировать и обобщать.

В целом, творческая личность Аполлона Григорьева со всеми его противоречиями и нереализованными планами, которых на момент смерти оставалось еще очень много, — одна из самых ярких страниц истории русской литературы.






29. Елена Анисимова, аспирант КФУ. Казань

Ночное небо Аполлона Григорьева

Вы любите смотреть на ночное безоблачное июльское небо? Поднимешь голову кверху - и мгновенно погрузишься в состояние невесомости. Словно в этот момент вокруг тебя ничего не существует – только ты и необъятная вселенная, которая так манит. Есть в этом что-то романтическое.

Звёзды. В нашей галактике их сто пятьдесят миллиардов, больших и маленьких, а для наблюдения доступны всего шесть тысяч. Вглядываешься так, словно боишься упустить важное. В этот момент мысли о самом главном вспыхивают из антитезы холодных и тёплых сияний. Мироздание. Истина. Вечность. Бог…

В немом восхищении, вспоминаешь строчки из стихотворения «Ночь» Аполлона Григорьева:

Немая ночь, сияют мириады
Небесных звёзд – вся в блёстках синева:
То вечный храм зажёг свои лампады
Во славу божества

Перекрёстная рифмовка здесь создаёт своеобразный рисунок, благодаря которому возникает ощущение «божественного света».

Говорят, когда на свет появляется человек, на небосклоне загорается звезда.

Если верить этому, то звезда русского поэта Аполлона Александровича Григорьева, переводчика, театрального и литературного критика, мемуариста, автора популярных романсов и песен, идеолога почвенничества зажглась двести лет тому назад, если быть точнее - 28 июля 1822 года.

Ночь навевает лирическое настроение. И в этот момент Григорьев возникает в сознании, прежде всего, как поэт.

Какие же созвездия можно увидеть в июле? И в каком месте среди них находится звезда Аполлона Григорьева?

В скоплении из двухсот тридцати пяти звёзд, расположенных между Змееносцем и Драконом, древние греки увидели Геракла, а римляне – Геркулеса. Значимых светил данное созвездие не имеет, поэтому и обнаружить его непросто. Возникает немыслимое предположение: а что если Геракл и есть сам Григорьев?

Если присмотреться, в образе Аполлона Григорьева много общего с данным мифологическим героическим персонажем. Григорьев тоже совершал подвиги, только другого порядка. Несмотря на отсутствие физической силы, внутри него ярким огнём пылали творческие порывы, определившие преданность литературе. Аполлон был так же влюбчив, как сын Зевса. Жаль только, что его искренняя любовь к Антонине Корш и трепетные чувства к Леониде Визард остались безответными.

Грандиозные подвиги и трагическая судьба Геракла стали источником сюжетов для многих художников и скульпторов древности, и личность Аполлона Григорьева претворилась в героях произведений известных писателей: Мити Карамазова у Достоевского, Фёдора Лаврецкого у Тургенева, Феди Протасова у Толстого.

Аполлона, как и Геракла, вознесли на Олимп, только литературный.

Созвездие небесного дракона внушительных размеров. Подобно огромному огнедышащему змею вспыхнул талант Григорьева в начале творческого пути.

Интересен тот факт, что дебютное стихотворение Аполлона Григорьева называлось «Доброй ночи!» и было впервые опубликовано в журнале «Москвитянин» в июле 1843 года, когда поэту исполнился двадцать один год. Публикацию встретили лестными отзывами.

Героиня стихотворения ложится спать, лирический же герой, желая ей доброй ночи, говорит о том, что он будет сторожить её сон от мифических существ:

В час ночной, тюрьмы подводной
Разломав запор,
Вылетает хороводной
Цепью рой сестёр.
Лихорадки им прозванье;
Любо им смущать
Тихий сон – и на прощанье
В губы целовать.

В этом стихотворении поэт позаимствовал из народной легенды образы девяти сестёр-лихорадок. Опасность нивелируется из-за вмешательства светлых сил. Заканчивается стихотворение благостно:

Спи же тихо – доброй ночи!..
Под лучи светил,
Над тобой сияют очи
Светлых божьих сил.

Звукопись стихотворения напоминает колыбельную песню, от которой веет спокойствием. Традиционный монолог в романтическом стиле – мужчина обращается к своей возлюбленной. Лихорадка здесь – любви недуг. Любовь как болезненное состояние, что характерно для романтизма. Фольклор и романтические начала сливаются во сне героини. Интересно, что и сам Аполлон Григорьев в конце жизни называл себя «последним романтиком».

Хорошо видна в небе в это время Северная Корона, небольшое созвездие, которое находится между Волопасом и Геркулесом. В его состав входит Гемма – светило, имеющее видимую величину.

Аполлон Григорьев коронован судьбой. Корона его, может быть, не настолько большая, но имеет неоспоримую ценность. Бриллианты, которыми она инкрустирована, отражают свет от алмазных всполохов звёзд Блока, Фета, Достоевского, Пушкина…

Есть у поэта стихотворение «Комета», в котором у него скопления звёзд – сонм звёзд, а сама комета летит неправильной чертой. Словно о себе говорит поэт:

Недосозданная, вся полная раздора,
Невзнузданных стихий неистового спора,
Горя ещё сама и на пути своём
Грозя иным звездам стремленьем и огнём….

Данное стихотворение пронизано большей эмоциональностью. Эпитеты недосозданная (комета), невзнузданных стихий, неистового спора выступают в роли эмоциональных маркеров, раскрывающих внутренние переживания поэта. Не смог обуздать Аполлон Григорьев свои страсти и пороки, и внутри был полон противоречий. Отчего–то не хочется говорить об этой стороне жизни Григорьева. Пусть она останется лишь тёмной декорацией июльской ночи, не более того. Аполлон был светлым человеком, попавшим в неудачные обстоятельства. Неслучайно Фёдор Достоевский назвал его русским Гамлетом. Важнее всего – творчество поэта.

В настоящее время учёные располагают во внимании восьмьюдесятью созвездиями, каждое из которых неповторимо и уникально.

В микрокосме поэзии Аполлона Григорьева много достойных внимания стихотворений-звёзд, их темы разнообразны. Июльская ночь навеяла сотканные из галактического небесного полотна вирши.






28. Юлия Шкаранда, писатель, поэт. Симферополь

Светите

Нет, не рожден я биться лбом…

Добрый вечер, моя жоржсандовская героиня. Страницы этого дневника пишутся мной подальше от чужих глаз и, как можно ближе к вам. Вчера я видел вас с другим. Он холоден и расчетлив, как казночей. Равнодушен к страстям человеческим, скрупулезный. А как он надевает перчатки, вы заметили? Нет, а я скажу. Он надевает эти чертовы белоснежные (как будто руки не чем вовсе не марает), поправляя каждый палец медленно и отрешенно, словно они и не его вовсе. Разве такой вам нужен? Разве с таким можно согреть вашу светлую душу?

Забудьте его, прошу! Нет, умоляю! Нет, со мной вам не видеть ни дня покоя, ни минуты затишья. Но каково же это жить без скитальчества, без свободы мысли и с вечным холодом в глазах. Не знаю. И знать такого не хочу! И вы не знайте. Вашим черным волосам нужен сквозняк, вашим тонким пальцам нужно касаться диковинных цветов, голубым глазам взирать на просторы и, конечно, говорить, говорить со мной обо всём на свете под звёздами.

Тоня. Написал и сам себе не верю, что смогу так просто вас называть. Не смогу, не позволите Антонина Фёдоровна в ровне с вами идти, шептать вам в танце: над тобой мне тайная сила дана, это − сила звезды роковой… На расстоянии меня держите, для таких далей, что между нами и названия не придумать. Играете каждым жестом, словом, манерничаете, а я ведь всё это люблю в вас. Всё − и настоящее, и показное, и сказанное, и замолчанное, и улыбку, адресованную не мне, и взгляд в мою строну с укоризной. Вы полностью мной любимы и приняты.

Вчера после нескольких стаканов красного вы явились ко мне в полудреме. Растрепанная, вольная, в цыганском платье невиданной расцветки. Играли плечами, кружились надо мной в цыганочке, хохотали, резвились. Вы сровнялись со мной в бесшабашности. Теперь мы ровны, хоть во сне я вам подхожу под стать. Только знайте, что такой вы мне не нужны, не интересны.

Нет, пойте, танцуйте, кричите, оставьте всё же своё кокетство, мне интересно вас разгадывать, как ребус. Читать ваши мысли за отстраненным взглядом, верить и ждать, что из вас наружу вырвется пламя страсти к жизни и ко мне. Верить и ждать без проявления каждый день. В этом ваша ценность для меня. Проявитесь вы хоть на миг своей закрытой стороной, откройтесь полностью и, тогда я перестану вас любить. Вы станете одной из многих, а мне нужна многоликая звезда, пусть и роковая, пусть с самых холодным светом. Светите, Антонина Фёдоровна, как можете и кому сможете.






 27. Наталья Романова, учитель. Нижний Новгород

Странствующий романтик

Нам каждый миг в блаженстве дорог…
А. Григорьев

Кажется, что человек с именем древнегреческого бога света должен вырасти чувствительным и романтичным. Ожидания нашли отражения в реальной жизни. Только романтик способен рисовать, как «озера зыбь отражает много зреющих слив» и тонко улавливать голоса и настроения природы:

Внимали ночи мы: неслось в окно
Полуоткрытое весны благоуханье,
Был ветер нем, пуста кругом равнина…

Истинные романтики всегда живут в гармонии с природой, замечая, как пьют «и пищу свежую, и кровь из вольной жизни». Несмотря на влияние лучших европейских авторов, Аполлон Григорьев глубоко чувствует русскую душу. Он признаётся, что и сердце его – «северный гений», а в зимнее время прислушивается к свисту самовара и треску мороза, понимая, что это божественный дар:

Слушай лучше… Тоном выше
Тянет песню самовар,
И мороз трещит на крыше …

Поэт прекрасно осознаёт, что рождён не для борьбы, а для песен:

Нет, не рождён я биться лбом,
Ни терпеливо ждать в передней,
Ни есть за княжеским столом,
Ни с умиленьем слушать бредни…

Настоящий романтик всегда в движении, не случайно в стихотворении Григорьева лейтмотивом звучат слова: «Не смейте, вихри, дуть! Судёнышко готово. Плыви куда-нибудь!». Его герой привык равняться не на людей, а на более совершенные создания природы, замечая: «Серебряный тополь, мы ровни с тобой». Тополь для него – ровесник и верный товарищ.

Поэт пристально наблюдает за окружающими и склонен к самоанализу: «Я не таков, и лицемерить не создан я». Природа у него предстаёт то в облике любящей матери, то в образе вечного храма:

Немая ночь, сияют мириады
Небесных звезд – вся в блёстках синева:
То вечный храм зажёг свои лампады
Во славу божества.

Любовь к природе и человеку сливаются в один порыв, а возлюбленная, подруга граций, лишь подчёркивает это единение, тихо обещая: «Я приду под сень таинственных акаций». Его благородный и великодушный герой желает возлюбленной, с которой расстался, счастья и нового сильного чувства:

О, полюби, коль можешь ты, опять,
Люби сильней и глубже, чем любила...

Прозорливый ум способен разглядеть душу человека за юной прелестью:

За Вами я слежу давно
С горячим, искренним участьем,
И верю: будет Вам дано
Не многим ведомое счастье.
Лишь сохраните, я молю,
Всю чистоту души прекрасной…

Перед природой все равны, стоит лишь обратить взор на её мудрое совершенство:

Из недр природы розу нам
Извёл отец творенья,
И богачам и беднякам
Равны в ней наслажденья.

Даже самый интеллектуальный романтик привык доверять своим чувствам и глубоким переживаниям:

Как и вправду не любить?
Это не годится!
Но, что сил хватает жить,
Надо подивиться!

Душа поэта всю жизнь оставалась такой же юной и трепетной, как в день рожденья:

Я в тридцать лет так глупо сердцем молод,
Что каждый ваш случайный, беглый взгляд
Меня порой кидает в жар и холод...

Чувствительная душа поэта даже в Петербурге замечает не богатство, а боль, спрятанную за вычурной роскошью:

Страдание одно привык я подмечать,
В окне ль с богатою гардиной,
Иль в тёмном уголку,– везде его печать!
Страданье – уровень единый!

Пока жизнь, полная горького веселья, пролетает, расправив свои огненные крылья, поэт влюбляется до беспамятства, страдает до глубины души, самоотверженно любит и радуется иногда, остро ощущая роковую быстротечность времени и бренность тела:

Стареем мы прескоро в наш скорый век.
Так в ночь, от приговора, седеет осужденный иногда.

Романтичные люди верят в торжество справедливости и в древнего бога, который всё ещё жив. Вот так и Григорьев вслед за Гёте восклицает: «Здесь на земле есть всему воздаянье!» и напоминает о ценности каждого мгновения.

Каждый из нас немного романтик и очарованный странник, который вечно в поисках любви, родственной души и великой цели, иначе жить становится слишком трудно, а порой просто невыносимо.






26. Анастасия Шолохова, блогер

Аполлон Григорьев и Фёдор Достоевский

Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил.
Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Цитата, выбранная для эпиграфа, довольно полно и точно отражает суть жизни нашего сегодняшнего героя — Аполлона Григорьева.

Даже в его происхождении есть некая широта: его родители были из разных сословий (отец-дворянин, мать-крепостная). Их отношения и последующий брак, конечно же, явились для окружающих мезальянсом, но дело в другом: в Григорьеве словно воплотились разные стороны русского человека. По словам Достоевского: «Человек он был непосредственно... почвенный, кряжевой. Может быть, из всех своих современников он был наиболее русский человек как натура (не говорю — как идеал; это разумеется)».

Даже в имени Григорьева этой широте есть место. Вероятно, он был назван в честь мученика Аполлона Египетского, но всё же имя «Аполлон» отзывается скорее античной лучезарностью, чем аскетизмом древних христиан.

«Широк» образ жизни Григорьева: достойное восхищения трудолюбие, работа в различных литературных сферах (переводы, публицистика, поэзия) сочетается здесь с безобразными «загулами», интеллектуальные взлëты с уничтожающими самую личность падениями. И снова Достоевский: «Литератор Аполлон Григорьев. Отравляет водкой источник будущей силы...».

Вторая же причина для выбора мной эпиграфа: Аполлон Григорьев является одним из прототипов Дмитрия Карамазова. Пусть биографию для своего героя Достоевский взял у другого человека, многие черты великий писатель позаимствовал именно у Григорьева.

К моменту их знакомства в 1860 году, Григорьев и Достоевский заочно симпатизировали друг другу. Автор посвящённой нашему сегодняшнему герою книги Борис Егоров пишет по этому поводу следующее: «Почвенничество» Достоевского прямо вытекало из григорьевских статей из «Русского слова» — о Пушкине и о Тургеневе».

По мысли Григорьева, «почва, это есть глубина народной жизни, таинственная сторона исторического движения».

Григорьев «вошёл в круг Достоевского» и начал активно публиковаться в его журналах: сначала во «Времени», затем в «Эпохе».

По мнению Егорова, «Комплект его статей во «Времени» и «Эпохе» — вершина его литературно-критического творчества».

Григорьев высоко оценил произведения Достоевского, в частности, роман «Униженные и оскорблëнные» и повесть «Записки из подполья». К слову, Григорьев оказался практически единственным из окружения Достоевского, кто эту повесть одобрил.

Всё это способствовало доброжелательным отношениям двух литераторов, но со временем между ними возникли разногласия. Достоевский напишет потом: «В нём решительно не было этого такта, этой гибкости, которые требуются публицисту и всякому проводителю идей». И ещё: «...он не имел ни малейшего понятия о практической стороне издания журнала».

Достоевский взял от Григорьева для своего героя — Дмитрия Карамазова не философские взгляды, а «романтический безудерж». То, что осталось читателям не в статьях Григорьева, а в его стихах:

И сердце ведает моё,
Отравою облитое,
Что я впивал в себя её
Дыханье ядовитое…
Я от зари и до зари
Тоскую, мучусь, сетую…
Допой же мне – договори
Ты песню недопетую.

Поэзию Григорьева принимали далеко не все. К примеру, Виссарион Белинский писал: «Он певец вечно одного и того же предмета - собственного своего страдания... Не много есть у г. Григорьева стихотворений, в которых не говорилось бы о "гордости страданья", о "безумном счастии страданья". Это значит сделать из страданья ремесло, - что кажется нам не совсем истинным и не совсем естественным».

Для Достоевского же Григорьев «вечно декламирующая душа».

Как тебя мне не узнать?
На тебе лежит печать
Буйного похмелья,
Горького веселья!
Это ты, загул лихой,
Ты — слиянье грусти злой
С сладострастьем баядерки —
Ты, мотив венгерки!

Эту болезненная страстность, надлом он передал Дмитрию Карамазову.

Несмотря на разногласия, Достоевский помогал Григорьеву, навещал его в долговой тюрьме. И он же оказался одним из немногих провожавших Григорьева в последний путь.

Достоевский написал об Аполлоне Григорьеве следующее: «И так как раздваивался жизненно он менее других, и, раздвоившись, не мог так же удобно, как всякий "герой нашего времени", одной своей половиной тосковать и мучиться, а другой своей половиной только наблюдать тоску своей первой половины, сознавать и описывать эту тоску свою, иногда даже в прекрасных стихах, с самообожанием и с некоторым гастрономическим наслаждением, то и заболевал тоской своей весь, целиком, всем человеком, если позволят так выразиться».






25. Игорь Сухих, критик, литературовед, доктор филологических наук, профессор СПбГУ. Санкт-Петербург

Критик с гитарой

Еще чего, гитара!
Засученный рукав.
Любезная отрава.
Засунь ее за шкаф.

Пускай на ней играет
Григорьев по ночам,
Как это подобает
Разгульным москвичам
А. Кушнер

Действительно, самое известное, связанное с его именем – неистовая цыганщина: «Единственные в своем роде перлы русской лирики <…> “О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная...” и “Две гитары”» (А. Блок).

Но в жизни этого разгульного москвича было столько причудливого и трагического, что она тянет и на книгу серии ЖЗЛ (которая, впрочем, существует), и на роман в духе Ф. Достоевского (в его журналах Григорьев поработал тоже).

В юности дружил с Фетом и завывал(позднейшее словечко поэта) с ним над стихами Бенедиктова.

Университетский выпускник- отличник, гимназический учитель и, кажется, масон.

Конечно, пил горькую.

Всю короткую жизнь скитался, не имея ни постоянного пристанища (Москва – Петербург – Венеция – Оренбург – снова Петербург и Москва), ни своего, постоянного издания («Репертуар и пантеон», «Финский вестник», «Москвитянин», «Русское слово», «Время», «Якорь»).

Последние годы его спутницей, невенчанной женой стала «дама легкого поведения». (Привет некрасовскому «Когда из мрака заблужденья / Я душу падшую извлек» и будущей Настасье Филипповне из «Идиота»!)

Трижды сидел в долговой тюрьме, где, между прочим, переводил шекспировскую «Ромео и Юлию», и умер вскоре после освобождения под залог на деньги поклонницы. «Самая внезапная смерть его, чуть ли не с гитарой в руках — минута трагическая», - напишет поэт Я. Полонский драматургу А. Островскому (которого в современной литературе Григорьев ставил выше всех).

Поэт другого поколения увидел финал григорьевской судьбы в сходном, но более резком, ракурсе: «В последние месяцы с Григорьевым происходило что-то "странное" и для друзей "непонятное". "Geh' und bete" <"Иди и молись" (нем.)>, - кричал он приятелю, тыча пальцем в пустую стену. Должно быть, он хотел спрятаться: просто почувствовал смерть и ушел с глаз долой, умирать, как уходят собаки» (А. Блок).

«У Аполлона Григорьева три биографии: жизнь Григорьева-поэта (частично и жизнь прозаика) отличается от жизни Григорьева-критика, а жизнь Григорьева в его письмах во многом отличается от поэтической и критической», - начинают послесловие к тому писем исследователи и биографы Григорьева Р. Виттакер и Б. Ф. Егоров.

Третья, эпистолярная, жизнь литератора обычно скрыта от современников. Ее заслуживают (не все) только post mortem.

Поэтическая биография Григорьева – несколько томов, больше Тютчева и Фета. Но поэзией в ХIХ веке, как и сегодня, заработать даже на черствый хлеб было невозможно. Главной для Григорьева-литератора все-таки была/стала вторая жизнь.

Шестидесятые годы - золотой век литературной критики. Оттаявшая после смерти императора Николая русская литература задышала, ожила. Споры о новинках Тургенева или Островского стали обязательной приметой литературного пейзажа. Более того: некоторые журналы (поэзию уже мало кто ценил, хорошей прозы на всех не хватало) ценились и выписывались только потому, что там сотрудничали отчаянные сорванцы, «железные забияки» (Набоков): Чернышевский, Добролюбов, Писарев или В. Зайцев.

Сверкающая поверхность литературной жЫзни мешает увидеть другое. Русская критика шестидесятых годов была не только полемична, но теоретична. Она ненароком открыла основные принципы анализа, интерпретации литературного произведения.

Н. Добролюбов (с опорой на учителя Чернышевского и, конечно всеобщего учителя Белинского) провозгласил реальную критику. Ее основная задача – «не принимать уголь за алмаз», не хлопотать о художественных тонкостях, а соотносить произведение с действительностью, исследовать то, что объективно сказалось в нем и на этом основании судить как само произведение, так и отраженную в нем реальность.

Вождь «эстетического триумвирата» А. Дружинин в споре с реалистами напомнил и заново основал эстетическую/артистическую/чисто художественную критику, которая опирается на вечные законы искусства и занимается разъяснением его художественности. До злобы дня чистому художнику вроде Пушкина нет дела, - рассуждал Дружинин.

Григорьев, занимался критикой с конца сороковых годов, но попытался осознать свои принципы позднее, когда споры реалистов и эстетов уже кипели вовсю.

Его манифест - огромная статья-трактат «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства» (1858), ключевая мысль которой выражена в последней фразе. Отрицая исторический (реальный) и эстетический взгляд на искусство, Григорьев предлагает идею органической критики: «Между искусством и критикою есть органическое родство в сознании идеального, и критика поэтому не может и не должна быть слепо историческою, а должна быть, или, по крайней мере, стремиться быть, столь же органическою, как само искусство, осмысливая анализом те же органические начала жизни, которым синтетически сообщает плоть и кровь искусство».

Григорьев сотни раз по разным поводам повторял определение органический/ая но, кажется, ни разу не довел его до точной формулировки (такова, вообще особенность его критического стиля: «новый мир “органической критики”, призрак будущего великого здания, которое так и не было достроено» - Блок). Однако логика его мысли понятна. Ключевым для него оказывается не «объективность» или «художественность» произведения, а искренность и полнота отражения в нем души художника/поэта.

Живые произведения сохраняют эту органическую связь и заслуживают внимания критика, деланные удостаиваются презрения и насмешки. «В созерцании, первостепенных, то есть рожденных, а не деланных созданий искусства, можно без конца потеряться, как теряется мысль в созерцании жизни и живых явлений. Как рожденные, и притом рожденные лучшими соками, могущественнейшими силами жизни, они сами порождают и вечно будут порождать новые вопросы о той же жизни, которой, они были цветом, о той же почве, в которую они бросили семена». Григорьев мог бы (но не стал) перевернуть добролюбовский афоризм: задача критики не в том, чтобы понять то, что непроизвольно сказалось, а то что хотел сказать (и сказал) художник-творец, то, что органически воплотилось в его создании.

При взгляде издалека разные критики 1860-х годов, открывают семиотический треугольник, обозначают принципиальные аспекты еще не существующей дисциплины. Рассматривая искусство как вторичную семиотическую систему, мы можем сосредоточиться на отражении в нем внешней реальности (семантика), его структуре (синтактика) или своеобразии его отношений с пользователем, создателем или реципиентом (прагматика).

Реальная, эстетическая и органические критики - исторические вариации этих трех принципиально возможных подходов к произведению/тексту, которые можно увидеть, обнаружить, прощупать в любую эпоху.

Из современников Григорьев выше всего ценил Островского. Но на особое место, конечно, ставил Пушкина. «А Пушкин — наше всё…», - самая знаменитая его критическая формула (которую иногда приписывают более авторитетному Достоевскому). Здесь цитирование обычно обрывают, хотя в полном виде мысль Григорьева выглядит по-иному: «Пушкин представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что останется нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужими, с другими мирами. Пушкин — пока единственный полный очерк нашей народной личности <…> Пушкин есть первый и полный представитель нашей физиономии».

Для Григорьева-почвенника Пушкин - не индивидуальный гений, а «полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности» . Такого Пушкина мог увидеть только органический критик.

Для реалиста Писарева Пушкин был «так называемым великим поэтом», на самом деле - «легкомысленным версификатором <…> совершенно неспособным анализировать и понимать великие общественные и философские вопросы нашего века».

Эстет Дружинин видел в нем действительно великого поэта – и только.

Только Григорьев понял поэта как органический феномен не просто литературы, но – русской жизни в целом. «Поэты суть голоса масс, народностей, местностей, глашатаи великих истин и великих тайн жизни, носители слов, которые служат ключами к уразумению эпох — организмов во времени, и народов — организмов в пространстве»

Однако такие вещи видны издалека. Современникам представлялось иное: смена журналов, лихорадочный речевой поток, обрывы и обрывки мыслей, перенос огромных кусков текста из одной статьи в другую, множество философских понятий и биологических метафор (Добролюбов в «Свистке» освистал метафору «допотопный талант» Лажечникова, над этим в «Парадоксах органической критики» добродушно посмеялся и сам Григорьев).

«Я дошел до глубокого сознания своей бесполезности в настоящую минуту. Я - честный рыцарь безуспешного, на время погибшего дела. Все соглашаются внутренне, что я прав, - и потому-то - упорно молчат обо мне» - жаловался Григорьев бывшему своему профессору (М. П. Погодину, 29 сентября 1859). Верным его учеником и последователем был лишь Н. Н. Страхов. Его замечательные разборы романов «Отцы и дети» и «Война и мир» сделаны с позиций органической критики.

Григорьева роднила с Белинским психологическая неистовость. А еще он почему-то он напоминает мне Венедикта Ерофеева: то ли Веничку-героя, то ли самого Автора философско-иронической поэмы, тоже безумной и неистовой.

При жизни Григорьев не увидел ни одного приличного своего издания. Такова, впрочем, судьба критиков: немногие в ХIХ веке доживали до собрания журнальных статей под книжным переплетом.

Позднее Григорьева-поэта оценил и составил его сборник А. Блок (Статья «Судьба Аполлона Григорьева» цитировалась выше.). Медленно появлялись другие книги: поэзии, прозы, критики, даже писем. Дважды предпринимались попытки издать достаточно полные Собрания сочинения, но обрывались на первых томах

Только в прошлом году, накануне юбилея, стало известно об издании практически полного десятитомного Собрания сочинений, которое в основном подготовил недавно ушедший из жизни Б. Ф. Егоров, занимавшийся творчеством Григорьева более полувека. Первые три (поэтические) тома уже появились. Критике предполагается посвятить три или четыре следующих. Надеюсь, мы доживем до окончания издания и увидим, наконец, Григорьева академического: оригинального критика с лирической гитарой.







24. Игорь Федоровский, писатель, поэт, журналист. Омск

Бэтман – Аполло русской литературы

В нём всё – парадокс, оксюморон, даже имя и фамилия рисуют нам контрасты. Бог и забулдыга. Аполлон и Григорьев. Супермен и горький пьяница – две ипостаси одного и того же человека будут преследовать нас, не узнавая, мы будем обращаться к биографии, но и там! Конечно же и там.

Опять они, два призрака опять...
Старинные знакомцы: посещать
Меня в минуты скорби им дано,
Когда в душе и глухо, и темно.

Он родился от связи судебного чиновника, титулярного советника с крепостной, дочерью крепостного кучера. Год воспитательного дома, как говорится, без роду и племени. А потом всю жизнь отчаянные попытки доказать себе и другим своего Аполлона. Мы знаем подобные примеры в русской литературе. Жуковский, Фет, с последним, кстати, Григорьев будет долгое время очень близок.

Еще от детства, — начал он,—
Судьбою был я обречен
Страдать безвыходной тоской,
Тоской по участи иной…

Внешность – далеко не суперменская, но как доказать, в первую очередь себе, что он, именно он – «наше всё»? Единственный способ – учёба, «плакал над учебниками, посвящёнными наукам, к которым не имел расположения, постоянно дрожал от страха об отчислении». В результате окончил курс юридического факультета «первым». Но так ли нужно ему будет потом полученное образование? С лета 1845 года он живёт литературным трудом. Доказал себе и миру, что может. Если бы молодёжь нынешняя знала Григорьева, ей был бы он удивительно близок. Но у каждого поколения свои «бэтмэны».

Первые серьёзные чувства (к Антонине Корш из известной семьи литераторов), и снова крах, вроде бы неудача, несданный предмет. И снова Аполлон поднимается над Григорьевым и женится в итоге на Лидии Корш, сестре своей первой любви.

И дебютировал-то он в печати стихотворением «Доброй ночи!», которым уместно завершать творческий путь. Григорьев пришёлся не ко двору как поэт. Время 40-х было не поэтическое. Здесь судьба нашего героя напоминает Некрасовскую: первая книжка стихотворений была встречена прохладно. Однако, в отличие от своего сверстника, Аполлон практически порывает со стихотворчеством и возвышается критическим исполином. Не терпит ранимая душа Бэтмена поражений.

«Московский городской листок», «Отечественные записки», «Москвитянин» «Русская беседа», «Библиотека для чтения», «Русское слово», «Русский мир», «Светоч», «Сын отечества», «Русский вестник», «Время», «Эпоха»… нигде Григорьев не чувствовал себя своим, нигде не находил «русской чистой души», идею которой проповедовал. Он в ту пору «органической критикой», стремится взрастить искусство на национальной почве, однако, может, Аполлону необходимо было просто подняться над этой почвой? Ведь чудовищное пьянство и сгубило нашего Бэтмена. Пение цыган опускают на землю, опрокидывают навзничь даже сверхчеловека. Пьянство, русское, славянофильское, которым в кабаках щеголяют и гордятся – это вам не в кино играть.

Но снова парадокс. Чем больше погружается Григорьев в богемный, «попсовый» образ жизни, тем больше растёт его непопулярность и от него отворачиваются даже близкие по духу и образу жизни литераторы. Даже Достоевский (вдумайтесь, на что таинственный и сложный писатель) не понимал и не принимал туманных рассуждений о чётко не сформулированном «органическом» методе. Пришла пора «соблазнительной ясности». Но и тут наш Аполлон сумел перестроиться. Мало кто даже из литераторов помнит сейчас питерскую газету «Якорь», где писал театральные рецензии, неожиданно имевшие большой успех благодаря необыкновенному одушевлению, которое Григорьев внёс в репортёрскую рутину и сушь театральщины. Вот тебе и «прекрасная ясность» Бэтмена! Но увы, раскрыться полнее его критическому дарованию в новой форме и в более серьёзном издании было не суждено.

И умер он - как многие из нас…

Григорьев умер в 1864 году в Петербурге в возрасте 42 лет. Всю жизнь он пытался доказать, «что может, что достоин, что способен». И, если честно, попытавшись вылепить из нашего героя эдакого сверхчеловека, хотелось лишь показать неуверенную, робкую, стихийную и незаурядную личность. Если кому Бэтмен помог увидеть героя, так пусть он поможет увидеть и Григорьева.





23. Елена Новокрещенных, кандидат филологических наук, преподаватель литературы Колледжа искусств им. П. И. Чайковского. Улан-Удэ

Многогранный талант Аполлона Григорьева

В истории русской литературы А.А. Григорьев в большей степени известен как представитель «органической» критики, в меньшей – как поэт и ещё меньше как прозаик. А.А. Блок говорил о личности А.А. Григорьева: «Чем сильнее лирический поэт, тем полнее судьба его отражается в стихах. Стихи Григорьева отражают судьбу его с такою полнотой, что все главные полосы его жизни отпечатались в них ярко и смело».

Обращаясь к крайним эмоциональным состояниям лирического героя – безысходной тоске, неистовой страсти, загулу души, Григорьев создавал поэзию, которая требовала от читателей большого эмоционального напряжения. Тонкий психологизм, напряженная интеллектуальная рефлексия создают пронзительно достоверную картину душевной жизни лирического героя.

Для поэзии Григорьева характерны, с одной стороны – экспрессия, музыкальное начало, плясовые ритмы; с другой – подавленное, страдальческое состояние и поиск себя, своего внутреннего «я». Эти настроения присутствуют и в автобиографической прозе Григорьева.

А. А. Григорьев известен как любитель цыганской музыки и автор знаменитого стихотворения «Цыганская венгерка». Историю его возникновения он описывает в «Моих литературных и нравственных скитальчествах» так: «И сижу я это, бывало, над «психологическими очерками»… и мучу я свой бедный мозг не над тем, чтобы понять читаемое, ибо так себе, безотносительно взятое, оно все, что читаемое-то, очень просто, но над тем, чтобы внимание приковать к этому читаемому… а за стеной вдруг, как на смех, - Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли - И мятежная дрожь венгерки бежит по их струнам, или шелест девственно-легких шагов раздается над потолком, и образы встают вслед за звуками и шелестом, и жадно начинает душа просить жизни, жизни и все жизни…» (Курсив здесь и далее наш – Е.Н.). Торжественный и возвышенный строй мыслей автобиографического героя представлен с помощью темповой и ритмической организации повествования. Повествование начинается вяло и достигает экспрессии в конце отрывка благодаря индивидуальной системе знаков препинания, эпитетам «мятежная», «девственно-легких»; многосоюзию, экспрессивному повтору. Автор передает ощущение испытываемого им восторга от цыганской музыки с помощью опоэтизированного прозаического повествования. Впечатления автобиографического героя передаются сложной синтаксической конструкцией – объёмными придаточными предложениями, представляющими душевные движения, необычайный темперамент, неистовость автобиографического «я». А.А. Фет в своих воспоминаниях отмечал страсть Григорьева к музыке: «Говоря о цыганских и русских песнях вообще, Григорьев однажды с величайшим энтузиазмом стал рассказывать о двух вольноотпущенных гитаристах, играющих в одном погребке в «Сокольниках» «Это несомненные таланты! – восклицал Григорьев. – И надо непременно зазвать Дмитрия Петровича Боткина, так как он в душе музыкант, и я обещаю ему величайшее наслаждение».

Итак, основными чертами лирического героя А.А. Григорьева являются: двойственность, характерная для романтической поэтики, – поэт фиксировал таким образом факт существующего в себе двоемирия; элегическая тоска, непосредственность, истинность переживания, безответность в любви (это характерно и для личной биографии А.А. Григорьева – история с Леонидой Визард). Романтические настроения обусловили тематический мотив одиночества лирического героя, его мятущейся души.

Многое о личности А.А. Григорьева говорят его воспоминания. Следует отметить, что он, в отличие от современников А.А. Фета и Я.П. Полонского, начал писать воспоминания не в преклонном возрасте, а достаточно рано, к началу 1860-х годов, осмысляя свое положение как положение человека, ушедшего в прошлое, «последнего романтика». Не ставя перед собой цель, акцентировать внимание читателя на частной стороне своей жизни, автор определил «Мои литературные и нравственные скитальчества» как историю своих впечатлений: «Я намерен писать не автобиографию, но историю своих впечатлений; беру себя как объекта, как лицо совершенно постороннее, смотрю на себя как на одного из сынов известной эпохи, и, стало быть, только то, что характеризует эпоху вообще, должно войти в мои воспоминания; моё же личное войдёт только в той степени, в какой характеризует эпоху». Эпоха характеризовала в личности то, что было достойно литературного отражения.

Страдальческая, ранимая натура Григорьева в воспоминаниях предстаёт личностью артистичной, с постоянным стремлением к идеалам. Художественная манера автобиографического повествования характеризуется ироничностью, которая проявляется как в отдельных словах, так и в развернутых характеристиках. Например, в данном фрагменте: «Вечная память этой грязной комнатке! Вечная память и тебе, мой добрый наставник, если ты уже умер, и дай бог тебе долгих дней, коли ты ещё жив и не спился…». Выражение «вечная память» в данном отрывке безусловно имеет иронический оттенок. Семейный обед А.А. Григорьев называет священнодействием, вкладывая в это определение иронический смысл: «Начиналось священнодействие, называемое обедом... Да! у нас именно это было священнодействие, к которому приготовлялись еще с утра, заботливо заказывая и истощая всю умственную деятельность в изобретении различных блюд». Заметим, что такого рода ироничность повествования была свойственна всей русской литературе 19-го столетия в целом, в частности, романной прозе.

А.А. Григорьев полагал, что новизна его «скитальчеств» - это размышление: «Давно уже получил я проклятую привычку более рассуждать, чем описывать». В историю русской литературы А.А. Григорьев вошел как создатель «органической критики», и его воспоминания по стилю изложения схожи с его критическими работами, так как наличие рассуждений о литературе, философии, эпохи, их аналитический и оценочный характер сродни критике. «Мои литературные и нравственные скитальчества» стали закономерным итогом творчества А.А. Григорьева. Познавательность воспоминаний А.А. Григорьева заключается в том, что они содержат в себе ценный литературоведческий, исторический, культурологический материал. Будучи предельно откровенными, исповедальными, воспоминания вместе с тем и объективны, и историчны, благодаря изображению национального колорита, который воссоздан панорамой духа и облика Москвы 1830-х годов, включающей живописные описания монастырей, Замоскворечья, университета. Именно в автобиографической прозе А.А. Григорьев достигает подлинных художественных высот. Можно определить автобиографическую прозу А.А. Григорьева как лирико-исповедальную. Исповедальность, лиричность, философичность – отличительные черты в целом творчества А.А. Григорьева.

Тексты
1. Григорьев, А.А. Мои литературные и нравственные скитальчества [Текст] / А.А.Григорьев // Воспоминания. – М.: Наука, 1988. – С. 5-82.
2. Фет, А.А. Ранние годы моей жизни. Мои воспоминания [Текст] / А.А. Фет // Воспоминания. – М.: Правда, 1983. – 496 с.
3. Блок, А.А. Судьба А.Григорьева [Текст] / А.А. Блок // Григорьев А. Стихотворения и поэмы. – М.: Современник, 1989. – С. 5-38.






22. Михаил Калинин, безработный. Юрга, Кемеровская область

«Ходячий волкан»

Аполлон Григорьев получил великолепное образование. По его собственному признанию «плакал над учебниками, посвящёнными наукам, к которым не имел расположения, постоянно дрожал от страха об отчислении». В результате окончил курс юридического факультета «первым кандидатом» (1842), его сочинение высоко оценили Т. Н. Грановский, Н. И. Крылов и сам попечитель С. Г. Строганов. В годы студенчества Григорьев организовал у себя дома философский кружок, в который входили С. М. Соловьёв, А. А. Фет (он жил в это время в доме Григорьевых), Я. П. Полонский, К. Д. Кавелин, В. А. Черкасский, Н. М. Орлов. В кружке обсуждались идеи Гегеля[1].

В связи с отличным образованием впечатляет переводческая деятельность Аполлона Григорьева. В его творчестве присутствуют переводы с немецкого (Гёте, Шиллер, Гейне). Поскольку в организованном философском кружке обсуждались идеи Гегеля, надо полагать, читали немецкого философа в подлиннике, чтобы не было никаких недопониманий. Поэтому и немецкий язык молодёжь знала хорошо.

Так как весь XIX век говорил на французском языке, то у Григорьева есть переводы с французского (Беранже) и с английского (Байрон). Как указывает доктор филологических наук Б. Ф. Егоров в примечаниях к изданию «Аполлон Григорьев. Стихотворения и поэмы» (издательство «Советская Россия», 1978), «Григорьев переводил в стихах и прозе почти со всех известных ему языков: с немецкого, французского, английского (в том числе три пьесы Шекспира), итальянского (либретто 15 опер), древнегреческого (трагедию Софокла «Антигона»), польского (стихотворения и отрывки поэм Мицкевича)».

Особенность стихов Аполлона Григорьева состоит в том, что от частного он переходит к общему. Благодаря этой способности, поэт умеет превратить публицистические события в незаурядные произведения. Часто лирик обращается «К Лавинии» (сентябрь 1843; декабрь 1843; январь 1845). В первом стихотворении «К Лавинии» появляется тема гнёта общественного мнения над индивидом, и как по-разному на него реагируют влюблённые: для лирического героя это «тупой топор», женский образ боится пересудов, и попытки лирического героя переубедить в обратном свою Лавинию напрасны. Поэт как будто повторяет эпистолярный жанр, заявленный в повести Жорж Санд «Лавиния» (1838).

Во втором стихотворении «К Лавинии» речь идёт уже от имени обоих персонажей, которые не просят покоя, между ними вспыхивает страсть. Над ними в свете луны качаются старые тополи и дрожат листья, напевая «детские сны». Поэт как будто воспроизводит эпизод из повести «Лавиния», когда герои остаются одни на скале. В неспешном движении природы отражено воспоминание о прошлой любви.

И проклятия право святое
Сохраняя средь гордой борьбы,
Мы у неба не просим покоя
И не ждём ничего от судьбы…

Как отмечает Б. Ф. Егоров в книге «Аполлон Григорьев» (2000), в стихах, прозе, драме, очерке, театральной и литературной критике «прямо или косвенно отражена драматическая любовь автора». В 1842 году Аполлон Григорьев был приглашен в дом доктора Фёдора Адамовича Корша. Там Аполлон увидел его дочь Антонину Корш и страстно влюбился в неё[2].

Но уже в стихотворении «Нет, никогда печальной тайны…» (июль 1843) лирический герой как будто прощается со своей возлюбленной, намекая на то, что с его стороны любовь умерла. Как мужчина, персонаж удары судьбы принимает на себя. Узнав о предпочтениях своей возлюбленной (увлечение К. Д. Кавелиным), поэт как будто отходит в сторону.

Нет, никогда печальной тайны
Перед тобой
Не обнажу я, ни случайно,
Ни мыслью злой…
Наш путь иной… Любить и верить –
Судьба твоя;
Я не таков, и лицемерить
Не создан я.
Оставь меня… Страдал ли много,
Иль знал я рай
И верю ль в жизнь, и верю ль в бога –
Не узнавай.
Мы разойдёмся… Путь печальный
Передо мной…
Прости, – привет тебе прощальный
На путь иной.
И обо мне забудь иль помни –
Мне все равно:
Забвенье полное давно мне
Обречено.

В цикле «Старые песни, старые сказки» (июль 1846), обращаясь к Софье Григорьевне Корш, матери Антонины и Лидии, автор как будто просит не ворошить прошлого: «Что бы то ни было, – книга забытая, // О не буди, не тревожь // Муки заснувшие, раны закрытые…», – так как старшая сестра, первая любовь Григорьева, как пишет Б. Ф. Егоров, «предпочла солидного К. Д. Кавелина».

«Дневник любви и молитвы» (начало 1850-х) воспроизводит эпизод любви с первого взгляда под сенью храма. Зарождается новое чувство. Впечатляет и описание самого храма, притом, что, как говорят историки литературы, Аполлон Григорьев был атеистом.

Появляется воспоминание, связанное с фигурой отца. Как говорится в комментариях к изданию «Аполлон Григорьев. Стихотворения и поэмы» (издательство «Советская Россия», 1978), цикл посвящён Леониде Яковлевне Визард. В статье «Поэзия Аполлона Григорьева» Б.Ф. Егоров пишет: «Многолетняя безответная любовь Григорьева к Леониде Яковлевне – самое сильное его чувство, оно преследовало его всю жизнь, даже перед смертью он пишет стихотворение, обращённое к “далёкому призраку”, Леониде Яковлевне».

Доктор филологических наук Н. О. Осипова в статье «Русская культура в итальянском ландшафте: Николай Гоголь и Аполлон Григорьев» пишет: «Ап. Григорьев всего полтора года (в 1857 – 1858 гг.) прожил в Италии, куда он по протекции М. Погодина выехал в качестве учителя юного князя Ивана Трубецкого, при этом всегда подчеркивал, что поездка в Италию (главным образом Флоренцию) воспринималась как «послушание», «служение»: ”Недаром же Бог именно меня, т. е. ходячий волкан, послал в этот мирок...”»[3].

Стихотворение «О, говори хоть ты со мной…» (1857) наполнено танцевальной музыкой. Появляется мотив одиночества в толпе. Стихотворение приобретает функцию психологической разгрузки. И так как цикл «Борьба» отражает «историю любви Григорьева к Л. Я. Визард»[4], то слова «вон там звезда одна горит» посвящены ей.

Связывающая Аполлона Григорьева с современностью черта – фразеологизмы, которые использует современный человек. К одним из таких фразеологизмов относится «Язык мой – враг мой» из стихотворения «Страданий, страсти и сомнений…» (16 февраля 1858, Флоренция). Полностью стих звучит: «Язык мой – враг мой, враг издавна…» В стихотворении говорится, что лирический герой, как христианин, привык прощать своих врагов.

Анализируя комментарии, исследования литературоведов и биографические статьи, приходим к заключению, что стихотворное творчество А. А. Григорьева во многом автобиографично. В этой статье мы не рассматриваем критическую и публицистическую деятельность автора.

Уже в статье 1915 г. «Судьба Аполлона Григорьева» Александр Блок называет томик его стихов и первый том «Сочинений» библиографической редкостью. Надеюсь, что сегодня, по прошествии уже более века, дела как-то изменились.

Примечания
[1] https://ru.wikipedia.org/wiki/Григорьев,_Аполлон_Александрович
[2] http://ptiburdukov.ru/Справочник/Биографии/Григорьев_Аполлон_Александрович
[3] https://cyberleninka.ru/article/n/russkaya-kultura-v-italyanskom-landshafte-nikolay-gogol-i-apollon-grigoriev
[4] Примечания к циклу «Борьба» в издании «Аполлон Григорьев. Стихотворения и поэмы» (издательство «Советская Россия», 1978), с.277




21. Нарек Матевосян, 11 лет, Чистенькая школа-гимназия 4 класс. Симферополь

Аполлон Григорьев

Нет, не рожден я биться лбом,
Ни терпеливо ждать в передней,
Ни есть за княжеским столом,
Ни с умиленьем слушать бредни…

XIX век недаром называют золотым веком русской поэзии. В это время творили многие великие художники слова, в том числе Аполлон Григорьев. Его биография, изложенная в эссе, даст вам общее представление об этом талантливом человеке. Аполлон Александрович Григорьев известен как русский поэт, переводчик, театральный и литературный критик, мемуарист. Его некоторые стихотворения были особенно близки моему сердцу, в других было интересно наблюдать за ходом мыслей автора или его чувствами. Читаешь и понимаешь, насколько интересной личностью он был. Произведения Аполлона Григорьева посвящены различным темам: это и дружба, и смысл жизни, и смерть, и одиночество, и, конечно же, любовь. Стихи Григорьева о любви особенно прекрасны, лиричны. Они наполнены волнением, чувствами, искренностью, иногда нежностью, иногда отчаянием. И мне они показались самыми простыми в изложении. Он также внес весомый вклад в "критику" и в развитие русского городского романса. Между тем он - автор самобытных воспоминаний, страстных исповедных дневников и писем, романтических рассказов, художественных очерков. Собранное вместе, его прозаическое наследие создает представление о талантливом художнике, включившем в свой метод и стиль достижения великих предшественников и современников на поприще литературы, но всегда остававшемся оригинальным, ни на кого не похожим.

Аполлон Григорьев еще при жизни добился значительной популярности. Сочинив много интересных произведений, он прославился, а потому побывал во многих знатных домах, где его всегда принимали как дорогого гостя.

Аполлон Александрович родился в Москве 28 июля 1822 года. Как и большинство молодых людей той эпохи, первое образование Аполлон Григорьев получил дома. Это позволило ему поступить сразу в Московский университет, минуя гимназию. Его однокурсниками были Я. П. Полонский и А.А. Фет. Вместе с ними он организовал литературный кружок. В 1842 году Аполлон Александрович окончил университет. После этого он работал в библиотеке, а затем стал секретарем Совета.

С 1843 года начал издаваться стихи Аполлона Григорьева и были очень популярны в период с 1843 по 1845 год. Этому способствовало безответное чувство к А. Ф. Коршу. Многие темы лирики Григорьева объясняются именно этой любовной драмой - непосредственность и необузданность чувств, роковая страсть, любовь-борьба. К этому периоду относится стихотворение «Комета», где хаос любовных чувств сопоставляется поэтом с космическими процессами. Григорьев писал как драмы, стихи, прозу, так и театральную и литературную критику, обладал широкой натурой, которая заставляла его менять свои убеждения, бросаться из крайности в крайность, искать новые идеалы и привязанности. В 1879 году этот цикл был опубликован полностью, уже после смерти Аполлона Григорьева. Стихи в ней посвящены прекрасной незнакомке и безответной любви к ней. Как критик, Аполлон Григорьев в это время становится главной фигурой в театральных кругах. Он проповедовал естественность и реализм в актерском мастерстве и драматургии. Аполлон Григорьев оценил многие пьесы и спектакли.

Аполлон Григорьев известен как автор фразы «Пушкин — наше все». Работу Александра Сергеевича он, конечно, ставил очень высоко. Очень интересны его рассуждения, в частности то, что Аполлон Григорьев сказал о Евгении Онегине. Критик считал, что ханжество Евгения связано с его природной врожденной критичностью, которая свойственна русскому здравому смыслу.

Аполлон Григорьев, став домашним учителем и воспитателем князя И.Ю. Трубецкого, уехал в Европу (Италия, Франция). В период с 1857 по 1858 год жил во Флоренции и Париже, посещал музеи. Поездка по Европе произвела на писателя огромное впечатление. Впервые в жизни этот человек получил возможность посмотреть на европейское искусство вживую, а не на черно-белых литографиях в альбомах и журналах. Григорьев был потрясен. А. Григорьев относился к живописи экстатически, целыми днями просиживая перед любимыми полотнами в Лувре, Галерее Уффици, Галерее Питти. Вернувшись на родину, Григорьев продолжал писать, начиная с 1861 года, активно сотрудничая с журналами «Эпоха» и «Время», возглавляемыми Ф. М. и М. М. Достоевскими. М. Достоевский посоветовал Аполлону Александровичу создать мемуары о развитии современного поколения, что и было осуществлено Аполлоном Григорьевым. К его творчеству относятся «Мои литературно-нравственные скитания» - результат осмысления предложенной темы.

Поэтическое творчество Григорьева развивалось под влиянием Лермонтова. Сам Аполлон Александрович называл себя последним романтиком. Мотивы дисгармонии мира и отчаянного страдания являются главными мотивами в его творчестве. Поэтическое наследие Аполлона Григорьева отличаются яркостью и необычайной эмоциональностью. Аполлон Григорьев за свою жизнь был очень эмоциональным человеком. В конце концов, все эти крайности его сломили. Аполлон Григорьев запутался в долгах. В 1861 году ему пришлось остаться в долговой тюрьме. После этого он в последний раз попытался изменить свою жизнь, для чего отправился в Оренбург. Здесь Григорьев был преподавателем в кадетском корпусе. Однако эта поездка только усугубила состояние поэта. Совершенно опустошенный душевными переживаниями, Аполлон Григорьев скончался от апоплексического удара в Петербурге. Биография его заканчивается 25 сентября 1864 года.

И все же ты, далекий призрак мой,
В твоей бывалой, девственной святыне
Перед очами духа встал немой,
Карающий и гневно-скорбный ныне,
Когда я труд заветный кончил свой.
Ты молнией сверкнул в глухой пустыне
Больной души... Ты чистою струей
Протек внезапно по сердечной тине,
Гармонией святою вторгся в слух,
Потряс в душе седалище Ваала –
И все, на что насильно был я глух,
По ржавым струнам сердца пробежало
И унеслось - "куда мой падший дух
Не досягнет" - в обитель идеала.

После смерти писателя его друзья собрали многочисленные статьи, написанные им, в один сборник и опубликовали его. Это была своеобразная дань уважения Аполлону Григорьеву. Его творчество, в основном достаточно легкое и романтичное, и сегодня имеет массу поклонников. Классика никогда не стареет, и стихи А. Григорьева служат ярким тому подтверждением.






20. Алена Бадмажапова, ученица МАОУ СОШ № 49. Республика Бурятия

Аполлон Григорьев

О, говори хоть ты со мной,
Подруга семиструнная!
Душа полна такой тоской,
А ночь такая лунная!

Строки стихотворения «О, говори хоть ты со мной…» яркого поэта, литературного и театрального критика, переводчика Аполлона Александровича Григорьева, со дня рождения которого прошло ровно двести лет! К сожалению, он не настолько известный, как творцы, жившие с ним с одно время, чьи произведения изучают сейчас в учебной программе школьники и студенты, хоть Аполлон и был довольно талантлив.

В 1822 году в Москве на свет появился незаконнорожденный ребёнок, сын крепостной и чиновника. Опасаясь, что его могут зачислить в крепостные, родители отдали мальчика в Московский воспитательный дом, в котором его записали в мещанское сословие. Через год забрали обратно. Дома он получил хорошее образование и легко поступил в Московский университет. Учёба давалась с трудом, но сквозь слезы и пот он продолжал с ней бороться. По его собственному признанию «плакал над учебниками, посвящёнными наукам, к которым не имел расположения, постоянно дрожал от страха об отчислении». Усердно занимаясь юридическими науками, увлекался философией, театром и литературой. Спустя время оканчивает университет лучшим студентом юридического факультета. После этого он работал в библиотеке, а затем стал секретарем Совета. Однако Григорьеву не пришлась по вкусу такая работа. В 1843 году он тайно от родителей уезжает в Петербург. В годы студенчества вокруг него образовался кружок авторов, таких как С. М. Соловьёв, А. А. Фет, Я. П. Полонский, К. Д. Кавелин, В. А. Черкасский, Н. М. Орлов. Вот что писал о нем Полонский:

«Григорьев как личность, право, достоин кисти великого художника. К тому же это был чисто русский по своей природе — какой-то стихийный мыслитель, невозможный ни в одном западном государстве».

Что ж, творческий путь начинается с печати его стихотворения "Доброй ночи!", опубликованным под псевдонимом А. Трисмегистов в журнале «Москвитянин». В 1844—1846 он пишет рецензии на драматические и оперные спектакли, статьи и очерки, стихи и стихотворную драму «Два эгоизма», повести «Человек будущего», «Моё знакомство с Виталиным», «Офелия». Позже он издал свой сборник стихов, но он не пришелся по вкусу публике. Григорьев занялся переводом произведений зарубежных авторов: Шекспира, Байрона, Мольера, Делавиня.

Григорьев возвращается в Москву, где женится на Лидии Фёдоровне Корш. Там же начал свою работу в качестве учителя и театрального критика в журнале «Отечественные записки». В конце 1850 года стал главой кружка авторов «молодая редакция» журнала «Москвитянин», в состав которого входили А. Н. Островский, Писемские, Б. Н. Алмазов, А. А. Потехин, Печерский-Мельников, Е. Н. Эдельсон, Л. А. Мей, Николай Берг, Горбунов и другие. Но в 1856 году «Москвитянин» закрылся. Нашел себе работу в «Русской беседе», «Библиотеке для чтения», «Русском слове», «Русском мире», «Светоче», «Сыне отечества», «Русском вестнике», к сожалению, ни в одном из этих журналов он надолго не оставался. Но на горизонте появляется новый журнал братьев Достоевских «Время», в котором он нашел своих единомышленников, но и здесь он не задержался и уехал в Оренбург. Здесь он преподавал в кадетском корпусе, вскоре вновь вернулся в Петербург, где поддался соблазну богемной жизни. Далее он занялся критикой театральных постановок, это взыскало популярность в народе.

Но скоропостижна была эта слава. Запойный образ жизни дал о себе знать и привел писателя к смерти. Умер 25 сентября (7 октября) 1864 года от инсульта.

Так прошла жизнь очень эксцентричного человека. Черты его характера нашли свое отражение в персонажах его коллег-писателей: у Тургенева — в образе Лаврецкого, у Достоевского — Карамазова Мити, у Толстого — Протасова Федора.

Аполлон Григорьев был личностью довольно спорной, но оттого очень интересной. С самых малых лет был очень чувствительным и впечатлительным. Он никогда не опирался на логику и объективность, отталкиваясь только от личного ощущения. Именно поэтому его было трудно понять многим. главной чертой его была двойственность, присущая, по его словам, русскому человеку. Над ним насмехались, критиковали за инфантильность, за беспечный образ жизни, за пьяные дебоши, добавлявшим и без того неоднозначной личности больше скандальной славы. Григорьев ввел понятие «органической» критики, которая подразумевает предпочтение «мысли сердечной» перед «мыслью головной». Аполлон был независим, его произведения отличались от современников, из-за чего тому приходилось оставаться непринятым обществом. Стоит также признать, что он оказал большое влияние на творчество Достоевского, Страхова, Данилевского. Но в начале следующего века он обрел, наконец, свою славу. Его превозносили как критика, на полстолетия опередившего свое время.

Это был человек, искренне любивший искусство.

И до зари готов с тобой
Вести беседу эту я…
Договори лишь мне, допой
Ты песню недопетую!





19. Раиса Мельникова, педагог, автор книг в прозе и стихах. Вильнюс

«И признаваться, и страдать»

«Я вас люблю…Я виноват»
Аполлон Григорьев

Во все времена порывы духа поэтов сопровождались творческими и жизненными метаниями, переменами настроения, стихийными всплесками. Звезда Аполлона Григорьева сверкнула в золотом веке русской литературы. Григорьев Аполлон Александрович, русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист родился 20 июля 1822 года в Москве. Он прожил короткую, пол.ную штормов жизнь. Сам Аполлон Григорьев в стихах признавался, какие в нём бурлили страсти: «стихия бурная, слепая…» Возможно, она – эта первосущность двигала мыслями и действиями поэта.

Постоянная борьба, перемежаясь с короткими промежутками растерянности и поисков нового пути, с юного возраста сопровождает будущего поэта. Ему приходилось напрягаться, преодолевая свою неуверенность и чувство неполноценности. Поступив на юридический факультет Московского университета, он боялся показаться неумехой и много занимался, позже признаваясь, как «плакал над учебниками». Картины детства остались в памяти поэта и вылились в его позднейших произведениях.

Деятельная натура Аполлона искала возможности проявления творческой энергии. В студенческие годы он организовал философский кружок, куда входили С. М. Соловьёв, А. А. Фет, Я. П. Полонский и другие начинающие литераторы. Участники обсуждали философские идеи Гегеля, представляли товарищам свои литературные опыты. Мировоззренческие горизонты расширялись, Григорьев начал печататься в журнале «Москвитянин», позже вышла его отдельная книжка стихов.

В 1850 году вместе с А. Н. Островским возглавил объединение авторов «молодая редакция» журнала «Москвитянин». По признанию Григорьева, подобрался «молодой, смелый, пьяный, но честный и блестящий дарованиями» кружок литераторов. Григорьев числился главным теоретиком кружка. Он высоко ценил дружбу со своими талантливыми современниками, Островского, к примеру, он называл: «глашатай правды новой».

События жизни неизменно влияют на творчество. Неразделённая любовь к Антонине Фёдоровне Корш вызывает у Аполлона Григорьева взрыв ярких бурлящих образов, языковых находок. Будучи «глупо сердцем молод», он чувствовал себя «как зверь, попавший в сети». В стихотворении «Комета» выплёскиваются необузданные и роковые любовные чувства, которые проявляются в эмоциональном образном языке. В поисках идеального выражения жизни автор, обращаясь к Всевышнему, просит: «искрой любви освяти мою душу больную», молит указать путь праведности, «зла и добра разделенья». И в его стихах «О, боже, о, боже» просматривается проявление смятенной души поэта.

Разочарования и душевные муки, кажется, преследуют поэта, его широкая натура, мятущаяся, меняющая взгляды и убеждения находится в постоянных шараханьях. Женитьба на сестре Антонины не приносит ему ясности и желаемого счастья. Он мучительно переживает семейную драму и разочарование. Вновь безответно влюбляется, в результате появляется цикл стихов «Борьба» с «Цыганской венгеркой». Проникновенные слова – производное его души. Представления переживаний возникают и во время «мучительных свиданий» и ожидание их, когда поэт мог «целый день бродить в чаду мечты».

Появляющиеся статьи Григорьева с туманными и запутанными рассуждениями не всегда вызывали признание. Следует помнить, что его идеи не могли находиться на пике популярности, так как его голос звучал рядом с признанными голосами величайших критиков. В то время просвещёнными умами владели великие критики: В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский.

Однако, мы понимаем, что Аполлон Григорьев оставил после себя значительное наследие в области критики. Он полагал, что чисто «технической» критики не существует, в неё входят и сведения о жизни автора, и его мировоззрения, и связи с тенденциями своего времени. Он верил, что важнейшим назначением критики является проникновение в содержание художественного произведения, раскрытие смысла и «оживотворение себя их содержанием».

Соответственно его «органической критике», искусство должно произрастать из национальной почвы. По его мнению, настоящие художники уже рождаются «с чувством красоты и меры». А критик как «половина художника», тоже являясь художником, обладающим «судящей и анализирующей силой», призван углублять понимание произведения и рассматривать творение совместно с почвой, на которой оно рождено.

Выступая театральным и литературным критиком, он смог обаять публику тонким вкусом. Страстные, иногда пафосные, театральные рецензии Григорьева имели большой успех. Богатство идей и дар яркого изображения, фантазия и изобретательность отличали его, подёрнутые флёром романтичности и одухотворённости, критические тексты. Следует подчеркнуть, что он прекрасно знал французскую, английскую литературу, много переводил.

Человеческая организация поэта содержит образ духовного. Он ищет себя, и эти поиски продолжаются всю жизнь. В стихах А. Григорьев упоминает: «Цель очищения и цель самосозданья», он желает избавиться от неупорядоченной жизни и стремился к новой, наполненной духовностью. Видимо, идеи Гегеля о том, что любовь «примиряет человека с добродетелью» всё-таки были живы в нём. И поэт обозначал их: «как христианин православный, / Всегда прощать моих врагов.» Свои идеи он получал из собственного опыта, и его творческое мышление исходило из игры внутренних сил и обозначения событий естественно изменялись в зависимости от игры поэтического воображения.

Известно, что прямые линии существуют только в геометрии. И нам понятны порывы мятущейся чувствительной души поэта, реагирующей на культурные события века. Накапливавшиеся противоречия, которые он, как творческий человек, переживал особенно остро, только ещё глубже погружали талантливого критика в пьянство.

Литература – неотделимая часть человеческой жизни, она не принадлежит прошлому, потому что может преодолевать дистанцию времени, и это происходит до тех пор, пока содержание обладает смыслом в настоящем. Принадлежащее перу Григорьева известное высказывание: «Пушкин – это наше всё», уже стало поговоркой, и мы даже не задумываемся, кто автор фразы.

С бегом времени изменяется интерпретация прошлого. В XIX веке в России было известно творчество Жана Поля. У него существовало такое меткое высказывание: «счищать чешую с золотых рыбок». Это задача критика. Несколько лет назад находясь в Байрейте, побывав у величественного памятника Жана Поля, мне вспомнились эти слова. Теперь невольно возникли исторические параллели. Было бы интересно провести сравнительный анализ творческих работ Жана Поля и Аполлона Григорьева.

Понятно, что творчество Аполлона Григорьева требует дальнейшего изучения и проникновения в тонкости связей в литературных кругах и влияния мировоззренческих позиций, и его творчество невозможно рассматривать отдельно от биографии творца.

Ушедший из жизни в 42 года, он понимал о себе: «И чувствовать, что надо погибать, / И знать, что бегство больше невозможно.»

P.S. В данном эссе нет примечаний, так как, по мнению автора, читатели знакомы с творчеством Аполлона Григорьева.






18. Евгений Татарников, писатель, подполковник милиции в отставке. Ижевск

Безответная любовь Аполлона к своей Музе

Поэт, не признанный при жизни, забытый после смерти на полвека. Единственная книга его стихотворений вышла в 1846 году ничтожно малым, даже по тем временам, тиражом в 50 экземпляров. Театральный и литературный критик, создавший оригинальную эстетическую систему, но на статьи, которого не принято было ссылаться, чтобы не смущать умы читателей какой-то «органической» критикой. Идеолог почвенничества, автор исповедальных, до боли искренних повестей и рассказов, художественных очерков и воспоминаний о детстве, московском быте, литературных нравах и автор ряда популярных песен и романсов. Спросите каких? Ну, хотя бы этого:

Я её не люблю, не люблю...
Это - сила привычки случайной!
Но зачем же с тревогою тайной
На нее я смотрю, её речи ловлю?
Что мне в них, в простодушных речах
Тихой девочки с женской улыбкой?
Что в задумчиво - робко смотрящих очах
Этой тени воздушной и гибкой?.

Есть сведения, что Аполлон Григорьев был прототипом Мити Карамазова у Достоевского, Феди Протасова в «Живом трупе» Льва Толстого, Лаврецкого в «Дворянском гнезде» Тургенева. Это был последний русский романтик и идеалист 40-х годов. Себя он назвал «ненужным человеком», и в этом самоопределении слышатся нотки отчаяния из-за падения дорогих ему романтических ценностей. Леонид Гроссман в статье «Основатель новой критики» (1914) объявил Григорьева «одним из величайших европейских критиков новейшей формации» и первым (по значению) критиком России, превосходящим даже Белинского. Вообще, жизнь Григорьева была бурной и беспорядочной, он долгое время сидел в долговых ямах, умел любить. «Этот неряха и пьяница, безобразник и гитарист, никогда, собственно, и не хотел быть светлой личностью, не хотел казаться беленьким и паинькой. Он не ставил себе идеалов, к которым полагается стремиться», — писал Александр Блок в статье к 50-летию со дня смерти поэта.

24 мая 1850 года Аполлон Григорьев назначается учителем законоведения в Московский воспитательный дом, в то самое богоугодное заведение, куда его поместили родители сразу после рождения. Каким образом Аполлону Александровичу удавалось совмещать свои кабацкие загулы с педагогической деятельностью – загадка для всех его биографов. Тем не менее, среди коллег в Воспитательном доме он пользовался уважением и был радушно принят в семье надзирателя и учителя французского языка Якова Ивановича Визарда, которому по должности полагалась казённая квартира при Воспитательном доме, куда преподаватели часто приходили. Кроме того, жена Визарда держала частный пансион в наёмном доме на Большой Ордынке, где часто собирались друзья и родственники. Скоро и Аполлон Григорьев стал постоянным гостем на Ордынке. Там он и встретил свою новую любовь - совсем юную Леониду Визард (1835-1893), которая и стала для поэта музой. Григорьев часто посещает дом Визардов и со временем он становится своеобразным интеллектуальным центром их вечеров. Известный физиолог Иван Сеченов вспоминает о нём: «Змеем-искусителем для дома Визардов и меня был Аполлон Григорьев. Добрый, умный и простой в сущности человек, несмотря на некоторую театральную замашку мефистофельствовать, с несравненно большим литературным образованием, чем мы, студенты, живой и увлекающийся в спорах, он вносил в воскресные вечера Визардов много оживления своей нервной, бойкой речью и не мог не нравиться нам, тем более, что, будучи много старше нас летами, держал себя с нами по-товарищески, без всяких притязаний».

Леонида Визард

За Вами я слежу давно,
С горячим, искренним участьем,
И верю: будет Вам дано,
Не многим ведомое счастье.
Лишь сохраните, я молю,
Всю чистоту души прекрасной,
И взгляд на жизнь простой и ясный,
Все то, за что я Вас люблю!

Аполлон посвятил это стихотворение ей – Леониде Визард, которую полюбил страстно и безрассудно. Младшая сестра Леониды, Евгения, вспоминала: «Во время «большой перемены» отец приводил часто учителей к нам на квартиру «выкурить трубку». Из всей массы заходивших учителей один только Григорьев «пришёлся нам ко двору», стал настоящим знакомым. Моя старшая сестра Леонида была замечательно изящна, хорошенькая, очень умна, талантлива, превосходная музыкантша. Не удивительно, что Григорьев увлекся ей, но удивительно, что он и не старался скрывать своего обожанья. Ум у нее был очень живой, но характер очень сдержанный и осторожный. Григорьев часто с досадой называл её «пуританкой». Противоположностей в ней было масса, даже в наружности. Прекрасные, густейшие, даже с синеватым отливом, как у цыганки, волосы и голубые большие прекрасные глаза. С её стороны не было взаимности никакой». Аполлон, конечно, не встретил взаимности. Вряд ли его возлюбленная подозревала, какие чувства она ему внушает, но Григорьев постоянно терзался. Он понимал, что из-за семейного положения не имеет никаких шансов, и, тем не менее, не мог задушить эту горькую любовь.

И тут, как 10 лет назад, вновь явился его соперник – офицер в отставке, дворянин, пензенский помещик Михаил Владыкин. Театральный завсегдатай и драматург-любитель, он проводил зиму в Москве, здесь и познакомился с Леонидой Яковлевной. Молодые люди полюбили друг друга, и вскоре состоялась помолвка. История замужества возлюбленной Григорьева была, таким образом, достаточно банальна и ясна. Молодой литератор – помещик и добронравная представительница интеллигентного семейства, для которой его предложение «руки и сердца» решало жизненные проблемы, счастливо соединяют свои судьбы. А человек семейный, «гулящий», без средств, Григорьев оказался в этой ситуации лишним и бешено ревновал, долго не мог поверить, что всё кончено, а когда поверил, с головой ушёл в работу. Поэт собрал новые стихотворения, присоединил к ним несколько изменённые стихи «коршевского» периода и составил большой цикл из 18 стихотворений под названием «Борьба». Кульминацией «Борьбы» стали всем известные стихотворения «О, говори хоть ты со мной...» и «Цыганская венгерка», которые Александр Блок назвал «перлами русской лирики».

О, говори хоть ты со мной,
Подруга семиструнная!
Душа полна такой тоской,
А ночь такая лунная!
Вон там звезда одна горит
Так ярко и мучительно,
Лучами сердце шевелит,
Дразня его язвительно.

Красиво, не правда ли?

Непредсказуемым оказался лишь итог любовной бури, пережитой Григорьевым, безвозвратное душевное опустошение. Страсть не покинула поэта в одночасье, как ураган покидает одинокий остров, оставляя за собой хаос и опустошение. Это было медленное и мучительное угасание.




17. Даниэль Хатипов, студент Ростовского Государственного Университета путей сообщения

Аполлон Григорьев

В русскую литературу входят произведения много великих писателей и поэтов. Современная литература даже разделила «лучшие моменты» литературы России на «Золотой» и «Серебряный» века. К самым знаменитым писателям и поэтам «Золотого» века можно отнести: Пушкина, Достоевского, Лермонтова, Тютчева и ещё многих других писателей, а к писателям и поэтам «Серебряного» века – Булгакова, Маяковского, Есенина и др. писателей. Но, кроме всех, тех писателей и поэтов, которых проходят в школах, существует и много других. Например, Аполлон Александрович Григорьев – русский поэт, критик, переводчик, мемуарист, автор ряда песен и романсов. В этом году, 28 июля 2022 года исполняется 200-летие со дня рождения Аполлона Григорьева. Мало кто, знает его историю. Где родился, где учился, какие произведения он написал?

Аполлон Григорьев родился 28 июля 1822 года на территории современной Москвы в семье титулярного советника. Так как он был рождён от крепостной и, являясь незаконнорожденным, то он был сначала помещён в Московский императорский воспитательный дом. Лишь через год его забрали родители. В детстве Григорьев учился у студента Московского университета С. И. Лебедева. Дальше, в период с 1836 по 1838 год, он обучался под руководством И. Д. Беляева. В 1838 году Григорьев поступил в Московский университет на юридический факультет слушателем. В студенческие годы Аполлон Григорьев основал философский кружок, в который входили С. М. Соловьёв, А. А. Фет, Я. П. Полонский, К. Д. Кавелин, В. А. Черкасский, Н. М. Орлов. В феврале 1844 года он уехал в Петербург.

Первым произведением, опубликованным им в печать, было стихотворение «Доброй ночи!» под псевдонимом А. Трисмегистов. С 1844 по 1846 год Григорьев писал рецензии на спектакли для журнала. Также он писал в тот период повести «Человек будущего», «Офелия», «Моё знакомство с Виталиным», а также различные стихи, статьи и очерки. Также он переводил множество различных произведений на русский язык. В конце 1850 года возглавил кружок «молодая редакция» журнала «Москвитянин». Там Григорьев писал до 1856 года, затем он работал ещё в журналах «Русская беседа», «Библиотека для чтения», «Светоч», «Сын Отечества», «Русский вестник» и газете «Русский мир». В 1861 году Аполлон Григорьев начал работать в журнале «Время», но в том же году уехал в Оренбург работать учителем русского языка и словесности в кадетском корпусе. Но уже в 1862 году он вернулся в Петербург, где устроился через год в еженедельном журнале «Якорь». В 1864 году Григорьев вернулся в журнал «Время», который к тому моменту уже был запрещён, и поэтому он работал в преемнике этого журнала «Эпоха». Григорьев большую часть своей жизни вёл нездоровый образ жизни, вследствие чего 7 октября 1864 года писатель скончался от инсульта.

Подводя итог, можно сказать, что хотя Аполлон Григорьев прожил не такую долгую жизнь, он внёс значительный вклад в российскую литературу.



16. Анастасия Селькова, преподаватель в университете. Екатеринбург

Неразгаданный

Ровно двести лет тому назад на свет появился Аполлон Александрович Григорьев – поэт, литературный и театральный критик, мыслитель и философ. Сам он называл себя «последний романтик» и «ненужный человек». Действительно, при жизни он не попал в тот сонм литературных героев, куда были, например, записаны его друзья - Фет и Достоевский и где над всеми возвышалась фигура Белинского. Напротив, Григорьева постоянно критиковали: то за непоследовательность в философии, то за неровность стихотворной формы, то за бесконечные метания в политике, то за инфантильность и непрактичность в жизни.

После смерти Григорьева о нем и вовсе забыли, вплоть до того момента, когда творчество поэта заново стали открывать деятели времен Серебряного века. Но и они больше рассуждали о Григорьеве с точки зрения его принадлежности к тому или иному лагерю политической и литературной мысли, оставляя в стороне его уникальность и самобытность. По сей день, этот замечательный русский поэт пребывает в тени всех знаковых деятелей нашей литературы. В чем же причина?

Просто личность Аполлона Григорьева столь уникальна, что не может быть вписана в какой-либо канон. Натура эксцентрическая, мятущаяся, вечно в поиске. Как неприкаянный странник шёл по жизни Григорьев, широко и вольно ступая по ней, отдаваясь необузданным страстям и чувствам, каждое из которых, будь то Любовь или Ревность, Отчаяние или Тоска, проживалось им со всепоглощающей силой.

Судьба, как и читающая публика, не была благосклонна к Григорьеву и одаривала всяческими сложностями и препятствиями. Несчастия сыпались на поэта уже с детства. Довольно уже того, что рождён он был вне брака и взят под отчий кров лишь спустя год пребывания в воспитательном доме. Мальчиком Аполлон был чрезвычайно нервным и впечатлительным, всецело погружённым в фантазийный мир грез. Праздность и скука, царившая в родительском доме, резко контрастировали с многообразием интенсивной внутренней жизни мальчика, остро ощущавшего пламень неясных стремлений в душе своей. И этот огонь, по мере взросления поэта, только расширялся, превращаясь в пожар, который ничем нельзя было потушить.

Да Григорьев и не пытался этого сделать. Ведомый страстью, он всегда целиком ей отдавался. Одной из главных была литература. Писал Григорьев много, вдохновенно, восторженно, в каком-то упоении, в эмоциональном вихре. Поэт, критик, прозаик - ни в одной из этих ипостасей, Григорьев не добился признания, а лишь встречал шквал критики и град насмешек. Смеялись оттого, что не понимали этих страстных исповедей души, этих мечтательных строк, навеянных экзальтированной и необузданной фантазией. Между тем, Григорьев не стремился соответствовать чьим-либо эстетическим вкусам и ориентировался лишь на собственное мировосприятие и чувствование. Конечно, всеобщие травля и глумление больно ранили душу поэта. Так он стал предаваться второй своей страсти, заключённой в бутылке со спиртным.

Пьянство вело Григорьева к безудержной душевной сумятице и усиливало чувство ненужности. Хандра превратилась в привычное, будничное состояние поэта. Пропивая все, он следовал по уже начертанному сценарию - садился в долговое отделение, брал с собой гитару и литературную работу, которая, с каждым разом всё труднее давалась. То был закат этой мятежной, лихорадочной и беспорядочной жизни, полной поисков себя и своего места в Божьем мире...

Поэт умер. В последний путь Григорьева провожали лишь немногие знакомые, среди которых сильнее всех выделялись пансионеры, сидевшие с ним в одной комнате долговой тюрьмы. Казалось бы, непонятый литературной средой при жизни, он и после смерти останется такой же загадкой. Но историческая справедливость победила. Творчеством Григорьева, наконец, стали интересоваться и посвящать ему отдельные исследования. Конечно, их число до сих пор явно недостаточно для того, чтобы охватить всё наследие поэта, оставившего нам множество оригинальных идей, мыслей, концепций. И нам и последующим поколениям ещё предстоит глубже окунуться во Вселенную, созданную воображением поэта, столь чутко уловившего многие оттенки русской души и истории.






15. Елена Величко, выпускница Литературного института им. А. М. Горького. Королев, Московская область

«Горькое веселье» Аполлона Григорьева

Анализ стихотворения «Цыганская венгерка»

Если говорить об образе Аполлона Григорьева как поэта в массовом сознании, то, пожалуй, самое известное его стихотворение – это «Цыганская венгерка». Впрочем, высокая оценка данного произведения вполне заслуженна: в нём, как в кристалле, не только отразилась судьба и личность поэта, но и запечатлелась эпоха. Даже больше – можно сказать, это стихотворение – о русской душе вне времени.

Название отсылает к танцу «венгерка», который исполняли цыгане. В русской литературе тёплое отношение к цыганам присутствует в творчестве многих писателей: это и Пушкин, и Лесков, и Горький… Видимо, разгульные цыганские песни и пляски оказались созвучны струнам русской души. Танец «венгерка» состоял из нескольких частей, различающихся по ритму. В своём стихотворении Аполлон Григорьев постарался это отобразить. Его текст тоже несколько раз резко меняет ритмический рисунок. Можно сказать, автор хотел передать само звучание музыки, её волнующие переливы, замедления и ускорения. Пожалуй, ритм, музыка – главная действующая сила данного стихотворения. Повторы также подчёркивают песенное звучание.

Содержание стихотворения типично для стилизации фольклора. Несчастная любовь, разлука и одиночество – тематика, характерная не только для цыганских песен, но и для русских народных. Надо сказать, что Аполлон Григорьев не просто прибегает к типичному сюжету. Вероятно, важную роль тут сыграла его собственная биография. Как известно, Григорьев дважды пережил несчастную любовь, и оба раза с одинаковым финалом: его возлюбленные вышли замуж не за него. Стихотворение «Цыганская венгерка» было написано в 1857 году, уже после второго такого инцидента. Вероятно, повторение подобной ситуации должно было особенно тягостно подействовать на Григорьева, убедить его в существовании «злого рока». Такое ощущение явственно присутствует в стихотворении.

Перейдём к тексту. «Две гитары, зазвенев,/ Жалобно заныли... С детства памятный напев,/ Старый друг мой – ты ли?» Эти строки являются экспозицией, предваряющей содержание стихотворения. Лирический герой, видимо, находится в каком-то увеселительном заведении, где выступают цыгане. При первых звуках гитары он вспоминает своё прошлое… «Горькое веселье» – прекрасный оксюморон, не только передающий суть кутежа с цыганами, но и затрагивающий глубины русской души, нашего менталитета, который построен на противоречиях. А дальше в текст вплетаются фольклорные мотивы, образы и выражения. «Что за горе? Плюнь, да пей!/ Ты завей его, завей/ Веревочкой горе!/ Топи тоску в море!» Пока герой слушает цыган и пьёт, он как бы приобщается к народному миру, и его язык меняется. Если в начале стихотворения лирический герой – человек интеллигентный с характерной высокопарной речью, то в компании цыган он как будто теряет внешний лоск и обнажает своё нутро. Вероятно, это можно рассматривать как проявление почвенничества – направления философской мысли, к которому Аполлон Григорьев был близок. Тут ещё, думается, сыграло роль происхождение Григорьева: сын дворянина и крепостной, он не унаследовал дворянства, и вынужден был всю жизнь находиться между двумя полюсами. «Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка», – звучит как новаторская попытка передать звуки музыки, неологизм. Автор старается максимально расширить диапазон средств художественной выразительности. Удивляет, до чего свободно он прибегает к просторечию, к имитации речи крестьянства: «Отчего б не годилось,/ Говоря примерно?/ Значит, просто всё хоть брось.../ Оченно уж скверно!» В какой-то момент стихотворение почти не отличить от народной песни: «Да лютая та змея,/ Доля, – жизнь сгубила./ По рукам и по ногам/ Спутала-связала,/ По бессонныим ночам/ Сердце иссосала!» Использование постоянных эпитетов и образов, характерных для фольклора, довершает чудесное превращение прекрасно образованного дворянского сына в простого крестьянского парня. Аполлон Григорьев как бы говорит: если мы можем одинаково чувствовать любовь и боль, значит, все мы братья? Значит, нет причин дворянскому сословию превозноситься, если простые человеческие чувства способны всех уравнять.

В завершение первой половины стихотворения, отделённой многоточием, автор как бы раскрывает карты, показывая, что история крестьянского парня – всего лишь картинка, возникшая в воображении лирического героя: «Как болит, то ли болит,/ Болит сердце – ноет.../ Вот что квинта говорит,/ Что басок так воет». И всё-таки очевидно, что этот простонародный персонаж оказывается двойником лирического героя. Как тут не вспомнить тему двойничества у другого писателя-почвенника – Фёдора Михайловича Достоевского?..

А после многоточия следует сложно сконструированное предложение, чтобы никто, не дай Бог, не подумал, что автор – да и лирический герой – из простонародья: «Шумно скачут сверху вниз/ Звуки врассыпную,/ Зазвенели, заплелись/ В пляску круговую./ Словно табор целый здесь,/ С визгом, свистом, криком/ Заходил с восторгом весь/ В упоеньи диком». Но музыка продолжает звучать и действовать на лирического героя. И снова, через звукоподражание, осуществляется переход к простонародной речи. «Басан, басан, басана,/ Басаната, басаната,/ Ты другому отдана/ Без возврата, без возврата.../ Что за дело? ты моя!/ Разве любит он, как я?/ Нет – уж это дудки!»

А затем всё с той же внезапностью крестьянский парень превращается обратно в барчука. «Я у ног твоих – смотри –/ С смертною тоскою,/ Говори же, говори,/ Сжалься надо мною!» Удивительно, что его оценка своего возможного греха, по сути, противопоставляется оценке, данной его простонародным двойником. Если там «на тебе греха не будет», «меня Бог простит», то здесь «тебя сгубил бы я,/ И себя с тобою». Видимо, в представлении русского крестьянства Господь был более милосерден, чем в представлении высших сословий… Удивительно, что Аполлон Григорьев, желая того или нет, выявляет это различие.

Тем временем цыганская музыка становится всё более зловещей, инфернальной: «вновь бесовский гам,/ Вновь стремятся звуки.../ В безобразнейший хаос/ Вопля и стенанья/ Всё мучительно слилось». Видимо, музыка достигает своего накала, после чего постепенно утихает. Вместе с ней пропадает и «светлое виденье» возлюбленной. Лирический герой хочет пережить катарсис, который в его сознании сливается со смертью: «Пусть больнее и больней/ Занывают звуки,/ Чтобы сердце поскорей/ Лопнуло от муки!»

Таким образом, музыка будоражит чувства лирического героя, пробуждает в нём народное сознание, заставляет его пережить множество различных состояний. И всё это должно оборваться в высочайшей точке – наслаждением или смертью. Или и тем, и другим одновременно. Потому что весь текст построен на противоречиях: простонародное и дворянское начало в лирическом герое, прощение и муки ада, надежда на счастье и разлука… И из этих противоречий рождается целый мир, а может быть, поэт просто выхватывает его из русской жизни… Потому что «горькое веселье» – характерное состояние не только лирического героя Аполлона Григорьева, но и русской души.





14. Марта Селезнева, по профессии педагог-психолог

Новое слово

Глядя на писателей и поэтов, читая строки из их биографии, невольно думаешь, что творчество — попытка высказать всё, что накипело, наболело, способ найти то, что не можешь найти.

Каждого поэта и писателя, взять любого из школьной программы, терзает что-то своё, свои муки, свои противоречия, которые отражаются в произведениях.

Вот и Аполлон Григорьев не стал исключением. Всю жизнь метался, бросался из крайности в крайность, то в пьянство, то в религию. А в перерывах, приученный к литературе с детства, творил. Писал стихи, прозу, даже критические статьи.

Творчество Григорьева часто не понимали. А над некоторыми критическими статьями откровенно насмехались. Так например, Аполлон Александрович в своей статье «русская литература», которая вышла в 1851 году объявил Островского «новым словом в литературе». Только какой смысл он в него вкладывал никто не понял.

Зацепившись за фразу «новое слово», вся враждебно настроенная критика долгое время потешалась над писателем.

«Новое слово», — писал Дудышкин — показывается лишь в самом конце долгого умозрительства А. Григорьева, как отрадное видение, как светлый призрак заряд будущего/ Он ещё не нашёл его, но ждёт его от А. Островского, и уже заранее приходит в восторг при мысли, какое это будет удивительное "новое слово"».

Оглядываясь с высоты современности, слова насмешников можно было бы трактовать как похвалу. Если тебя критикуют, значит задело за живое, значит в глубине души ты понимаешь, что автор прав.

Завершить повествование хочется стихотворением «Отзвучие карнавала». Это, как и многие творения автора смесь из противоречий. Здесь тебе и яркие волшебные узоры, и гремучий извивающийся змей, который колит, сжимает сердце, но всё равно манит и дурманит, так и хочется упасть в «упоение пред новым кумиром».

Помню я, как шумел карнавал,
Завиваяся змеем гремучим,
Как он несся безумно и ярко сверкал,
Как он сердце мое и колол и сжимал
Своим хоботом пестрым и жгучим.

Я, пришелец из дальней страны,
С тайной завистью, с злобой немою
Видел эти волшебно узорные сны,
Эту пеструю смесь полной сил новизны
С непонятно живой стариною.

Но невольно я змею во власть
Отдался, закружен его миром, —
Сердце поняло снова и счастье, и страсть,
И томленье, и бред, и желанье упасть
В упоенье пред новым кумиром.




13. Марианна Дударева, кандидат филологических наук, доктор культурологии. Москва

«Искатель Абсолютного»: апофатика смерти Аполлона Григорьева

А. Майков
А. Жемчужников
Н. Некрасов
А. Григорьев

Сколько юбиляров мы вспоминаем в последние два года, сколько закруглений нас поджидает. Двести лет — каждому из них, два века унесла река времен, оставив нам, метафизически отрешенным, забывшимся цифровым сном, идеи великих, до которых еще предстоит дорасти. Поразительно то, что у всех этих художников слова, столь разных по стилю и поэтическому языку, непреходящая жажда Абсолюта и поиск его. Конечно, этот Абсолют связан с алканием Истины, с присутствием божественного на земле. Аполлон Григорьев назидательно писал Аполлону Майкову: «Абсолют, говоришь ты — тебя не беспокоит. Т.е. ты можешь переносить внутреннее раздвоение?.. Высший голос спрашивает нас вовсе не о том, что мы сделали для человечества как художники, критики, лекаря и пр., а как мы установили в себе центр своего малого мира, т.е. как мы слили этот малый мир с великим миром… Да и врешь ты, чтобы абсолют тебя не беспокоил, просто себя тешишь»[1]. Но что есть Абсолют? Как приблизиться к его апофатическому горизонту? Апофатичны, то есть непостижимы, все основные Абсолюты культуры, будь то Красота, Любовь, Смерть... Как ни парадоксально, но именно последнее является, если хотите, той лакмусовой бумажкой, которая истинно проверяет веру человека. Аполлон Григорьев всегда настаивал на эстетическом переживании религиозного чувства, на что, кстати, обращает пристальное внимание прот. В. Зеньковский: «В этом религиозном пробуждении момент национальный, а отчасти эстетический играет очень большую роль»[2]. Григорьев, как и Майков (стихотворение «Ex tenebris lux»), Жемчужников (цикл «Сельские впечатления и картинки»), Некрасов (поэма «Кому на Руси жить хорошо»), дает эстетическое переживание смерти, оставляя свой след в отечественной художественной танатологии.

Смерть всегда апофатична, но это не значит, что человечество на протяжении многих эонов истории не пытается приблизиться к ее тайне. Взгляд на этот вопрос русского народа совершенно особенный и обусловлен он и нашим язычеством, до которого в важных вопросах бытия изразцом не дотронулось православие, о чем пишет Аполлон Григорьев в одном из размышлений о русской вере: «Православие народное выросло как растение, а не выстроено по русской земле: оно не тронуло даже языческого быта... Все, что было в язычестве старом существенно-народного, праздничного, живого, даже веселого без резкого противоречия духу Того, Кто Сам претворил воду в вино на браке в Кане галилейской — все уцелело под сенью этого растения…»[3]. И действительно, и языческий архаический взгляд на мир, и православный сходятся в одном корневом вопросе — вопросе о смерти. Для русской души, которая напитывается и тем и другим, смерти нет, она является точкой перехода в горнее, которое апофатически важнее, чем мир дольний. Конечно, здесь речь идет не о любом и каждом, ведь некоторые бы филистерски возразили, что, дескать, если смерти нет, то и рассуждать об этом незачем. Мы говорим об этом так, как об этом бы рассуждали Платон или Кант, когда описывали бы свои вечную идею и вещь в себе. Шопенгауэр в работе «Мир как воля и представление», переведенной А. Фетом, показал сближение этих вещей, настаивая на том, что только идея непреходяща и имеет подлинное бытие. И вот поэтому идея смерти имеет первостепенное значение для русского человека, для русской литературы, где герой всегда оказывается на пороге. Проговаривание этой идеи в Логосе, вживание в ее бытие оказывается важнее самого факта, может, и оттого у нас в жанрах фольклора, особенно в волшебной сказке, представлена эйдология поиска «иного царства», предпорога.

В одном из стихотворений «Тихо спи, измученный борьбою...» (1845) мир невидимый превозносится поэтом во всем покое и величии его таким образом, что смерть становится не страшна:

Тихо спи, измученный борьбою,
И проснися в лучшем и ином!
Буди мир и радость над тобою
И покой над гробовым холмом!

Жизнь — борьба, испытание, но за эти страдания человек сполна отблагодарен там:

Отстрадал ты — вынес испытанье,
И борьбой до цели ты достиг,
И тебе готова за страданье
Степень света ангелов святых.

Но важно не только это. Волнует, тревожит душу нашу, тех, кто пока на земле и испивает земную юдоль, лучезарный надзвездный свет:

Он уж там, в той дали светозарной,
Там, где странника бессмертье ждет,
В той стране надзвездной, лучезарной.
В звуках сфер чистейших он живет.

Душа растворяется в этом нетварном свете, где концы и начала сходятся, где добро и зло суть одно, потому что жизнь и смерть одно. В «Воспоминаниях» А. Фет пишет: «Всякий человек умеет отличить добро от зла. Эти слова я всегда считал фразой весьма условной и в сущности требующей перифразы: никто не может отличить добра от зла... Что касается меня... я никогда не умею отличить добра от зла, так как и эти два понятия тоже относительны»[4]. Относительны они — в надзвездном пространстве. Но и жизнь, и смерть тоже относительны в этом пространстве. Свет, вечерний и невечерний, есть божественная энергия, свет нетварный, который мы постигаем не умственно в пороговый час своего бытия. В мировой культурной апофатической традиции можно было бы вспомнить locus amoenus, особое место, которое озаряется всего лишь на миг таким светом[5]. У Григорьева в заключительной строфе стихотворения душа обретает такой свет в смерти и после:

До свиданья, брат, о, до свиданья!
Да, за гробом, за минутой тьмы,
Нам с тобой наступит час свиданья,
И тебя в сияньи узрим мы!

Смерть — минута тьмы, всего лишь мгновение, которое ведет нас к свету, к со-единению, со-бытию со всеми. Но только размышление о смерти, художественное ее разрешение и переживание ее бытия позволяет это не филистерски увидеть. В студенческие годы «Григорьев познакомился с философией Артура Шопенгауэра, которым увлекался Афанасий Фет, квартировавший в доме Григорьевых»[6], что немаловажно для понимания апофатики смерти в художественном творчестве поэта. Но и сам Григорьев апофатически мыслил идеал и жизнь: «Идеал может быть затерян, храним под спудом в ожидании его яркого рассвета; и тогда “сидящие во тьме и сени смертной” ищут его ощупью и возвращаются к сознанию его многотрудным путем отрицаний всего того, что не есть он...»[7]. А что тогда есть этот идеал? Для Григорьева — это и краткий миг тьмы, то есть смерть, с последующим пребыванием в надзвездном пространстве, и в этом есть корневое восчувствование Абсолюта…

Примечания
[1] Григорьев А. Воспоминания. М.; Л.: Academia, 1930. С. 165.
[2] Зеньковский В., прот. История русской философии. СПб.: Академический Проект, Раритет, 2001. С. 387.
[3] Григорьев А. Письма. М.: Наука, 1999. С. 110.
[4] Фет А. А. Полн. собр. стихотворений: в 2 т. СПб., 1912. Т. 2. С. 259.
[5] Брагинская Н. В., Шмаина-Великанова А. И. Свет вечерний и свет невечерний // Два венка: Посвящение Ольге Седаковой. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2013. С. 73–92.
[6] Писарчик Т. В. Философия почвенничества Аполлона Григорьева // Вестник ОГУ. 2012. № 1 (137). С. 68.
[7] Соч. Ап. Григорьева. Т. 1. СПб., 1876. С. 187.




12. Дмитрий Овчинников, литератор. Новосибирск

Последний романтик

Григорьев был бесспорный и страстный поэт.
Ф. М. Достоевский

Сегодня Аполлон Григорьев мало известен за узкими рамками специфической филологической среды. Ну, разве что как автор цыганских романсов. Это объяснимо: пантеон выдающихся деятелей российской литературы содержит столь большое число неординарных имён, что некоторым, даже отнюдь не рядовым, но чуть менее ярким и талантливым фигурам, на нём банально не хватает места. Одним из таких людей можно назвать Аполлона Григорьева. Его роль в истории русской эстетической мысли весьма значительна, хотя долгие годы она не была оценена по достоинству.

Он и впрямь был неординарным и очень противоречивым человеком, порождением идейных и философских исканий отечественной интеллигенции середины XIX века, тяжело переживавшим «муки во всём сомневающегося сердца» (выражение из письма Григорьева Н.Н. Страхову). Друг Фета и Достоевского, автор собственного, оригинального критического метода, почитатель европейской культуры и один из идеологов русского почвенничества, замечательный поэт и, по общему мнению, ещё более замечательный критик (в этом он, к слову, похож на Николая Добролюбова), атеист и в то же время верующий, даже воцерковлённый человек. Отличительной чертой Григорьева были двойственность, парадоксальность, синкретичность мышления, которые сам он считал особенностями, присущими всякому русскому человеку. Это же в Григорьеве отмечал Фёдор Достоевский, называвший его «русским Гамлетом» и «самым русским из русских». Много позже Григорьев послужит прототипом для Дмитрия Карамазова, героя последнего романа Достоевского «Братья Карамазовы». И это весьма символично – во всём творчестве Достоевского тема двойственности занимает особое место.

В юности Григорьев формировался под влиянием философии Гегеля и Шеллинга. Через всю жизнь он пронёс идеи о роли личности в истории и искусстве, а также представление о художественном произведении как высшей форме материального, вещественного бытия. Обретаясь между западниками и славянофилами, позитивистами и идеалистами, Григорьев создал собственную идеологическую концепцию, свой критический метод, получивший название «органическая критика», с помощью которого оценивал лучшие художественные произведения своего времени.

По своей сути органическая критика была попыткой Григорьева примирить «реальное» и «эстетическое» направление в критике и эстетике, предложить концепцию, в которой это противоречие хотя бы в какой-то степени нивелировалось. Здесь нужно понимать контекст эпохи, а именно – 50-60-х гг. XX века, когда в российском обществе всё больше обострялось идейно-политическое размежевание, а литературная критика становилась частью общественно-политического процесса. Григорьева подобный status quo не устраивал. Он всегда стремился оставаться «вне партий», чем и обрёк себя на одиночество и отсутствие надёжных соратников и единомышленников.

Оставаясь в общем и целом в рамках идеалистических представлений, Григорьев не был чужд общественной проблематики искусства, которую он рассматривал сквозь призму нравственных исканий. Но при этом он был противником материалистической эстетики революционных демократов, их доктрины утилитарного, прикладного значения искусства, которое для него имело самоценный, самодовлеющий смысл.

Одним из самых ярких примеров органической критики стал цикл статей Аполлона Григорьева, посвящённых роли Пушкина в русской культуре, которая заключалась в том, что он привнёс в неё максимальную открытость всему новому вместе с осознанием собственной самобытности: «Пушкин – наше всё: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остаётся нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами».

Отличительная особенность органической критики – её противоположность критике исторической или прогрессистской, в рамках которой история литературы рассматривается как бесконечное развитие от худшего к лучшему. Метод Григорьева основывается на рассмотрении особых связей между искусством и жизнью, причём описание этих связей у него порой приобретает некие мистические оттенки. Так, в «Парадоксах органической критики» он писал: «Для меня жизнь есть действительно нечто таинственное, т.е. потому таинственное, что она есть нечто неисчерпаемое, «бездна, поглощающая всякий конечный разум», по выражению одной старой мистической книги, - необъятная ширь, в которой, в которой нередко исчезает, как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной головы, - нечто даже ироническое, а вместе с тем полное любви в своей глубокой иронии, изводящее из себя миры за мирами…».

При жизни Григорьева его идеи, не совпадавшие с магистральным движением русской эстетической мысли не получили должного признания. Он именовал себя «последним романтиком» и «одним из ненужных людей», а после смерти и вовсе оказался прочно и надолго забыт. Лишь через полвека, в эпоху модерна, его имя и творческое наследие заново открыли литераторы Серебряного века. Историк литературы Альфред Бем превозносил Григорьева как критика, на полстолетия опередившего своё время, а поэт и критик Владимир Княжнин провозгласил Григорьева «нашим современником». Наибольших же похвал Аполлон Александрович удостоился от писателя и литературоведа Леонида Гроссмана, который в своей статье «Основатель новой критики», опубликованной в 1914 году, объявил Григорьева «одним из величайших европейских критиков новейшей формации» и первым по значению критиком России, превосходящим всех прочих. Гроссман утверждал, что основные идеи Григорьева соответствуют последнему слову современной мысли: «Григорьев стоял на своей независимой точке зрения, остававшейся в пределах главных традиций русской мысли. За вою независимость он заплатил дорогой ценой: идя не в ногу с другими, он оказался в одиночестве. Он не только отстаивал свои взгляды, но и писал в манере и стиле, не похожих на манеру и стиль современников. Его сугубо личная, интимная манера подходит больше беседе, а не формальному трактату. Этот стиль соответствует месту, которое Григорьев занимает в русской литературе – месту самого значительного критика-поэта. О Григорьеве можно, пожалуй, сказать, что он писал критику в лирическом стиле».

Романтического в жизни Григорьева было немало: тут и рождение от крепостной отца, Татьяны Андреевны, и увлечение Антониной Корш, нашедшее отражение в знаменитой «Цыганской венгерке». При этом, конечно, он не был последним российским романтиком. Но он был последним представителем первого в России романтического периода – с конца XVIII века по середину XIX века. Он трагически переживал свою «ненужность» и непонятость современниками, но, как правильно заметил Сергей Есенин, «большое видится на расстояньи». И сегодня Григорьева можно с полным правом назвать мостом, перекинутым в прошлое. Тем, кто изучает историю русской культуры и литературы, русскую душу и национальный характер, на мой взгляд, совершенно необходимо пройти по этому мосту. И многое после этого станет гораздо яснее.






11. Полина Полозкова, ученица МБОУ СОШ № 1. Шушенское, Красноярский край

Аполлон Григорьев

19 век неспроста нарекают золотым веком русской поэзии. Аполлон Александрович Григорьев популярен как русский поэт, переводчик, театральный и литературный критик, Аполлон Александрович родился в Москве 20 июля 1822 года. Его дед был крестьянином, уехав в Москву на заработки из глухой провинции, вскоре получил дворянство. Отец Аполлона Григорьева, слушаясь воли родителей женился с дочери крепостного кучера. Но поженились только через год после рождения сына, поэтому будущий поэт считался незаконнорожденным ребенком. Аполлону Григорьеву удалось получить личное дворянство только в 1850 году, когда он был в чине титулярного советника. Поэтическое творчество Григорьева развивалось под воздействием Лермонтова. Аполлон Александрович сам называл себя последним романтиком. Доводы дисгармонии мира и безысходного страдания являются ключевыми в его творчестве. Они зачастую изливаются в стихию надрывного веселья, разгула. Многочисленные стихотворения Григорьева в особенности цикл о городе, но из-за острой социальной направленности трудно было опубликовать. Это стало возможно лишь в заграничной русской прессе. В целом его поэтическое наследие очень неравноценно, впрочем, лучшие его творения выделяются яркостью и необычайной эмоциональностью. Аполлон Григорьев за свою жизнь был эмоциональной личностью. В конце концов, все эти крайности сломили его. Аполлон Григорьев запутался в долгах. В 1861 году ему пришлось отсидеть в долговой тюрьме. Затем он в последний раз попробовал изменить свою жизнь, для чего отправился в Оренбург. Здесь Григорьев был преподавателем в кадетском корпусе. Однако эта поездка только усугубила состояние поэта. Возвратившись из Оренбурга, он работал, но с перерывами. Григорьев сторонился сближения с литературными партиями, хотел служить лишь искусству. В 1864 году Аполлону Александровичу довелось еще дважды отсидеть в долговой тюрьме. Вконец опустошенный душевными переживаниями, в Петербурге от апоплексического удара 25 сентября 1864 года скончался.





10. Виолетта Саввина, ученица МБОУ СОШ №12 им. А. И. Виноградова. Брянск

Аполлон Григорьев

Григорьев Аполлон Александрович – великий театральный критик, русский поэт, литератор и переводчик. Девятнадцатый век-золотой век. И недаром его так называют.

Аполлон Григорьев крестьянского происхождения. Родился в Московской области двадцатого июля тысяча восемьсот двадцать второго года. Его дедушка, приехав в Москву, получил дворянство за усердный труд в чиновничьих должностях. Отец против воли родителей женился на дочери крепостного кучера-Татьяне Андреевне, после чего родился Аполлон и считался незаконнорождённым. Полный скандалов брак состоялся спустя год после его рождения в тысяча восемьсот двадцать третьем году. Родители боялись, что их сын будет относиться к низкому чину и отдали его в воспитательный дом, где все воспитанники были записаны в мещанское сословие.

Обучение проходило в домашней форме. Великому поэту улыбнулась удача. Благодаря домашнему обучению он смог сразу поступить в Московский университет на юридический факультет, успешно сдав вступительные экзамены, и обошёлся без обучения в гимназии. На выбранный факультет настаивал отец Аполлона, так как хотел, чтобы у сына была более прибыльная профессия, сам же юноша планировал поступать на литературный факультет.

Учëба стала для будущего поэта буквально спасением. На предметах он забывал о своих комплексах по поводу происхождения и дал волю рвению показать себя со стороны знаний. Всë оказалось сложнее, чем он предполагал.

С ним на лекциях присутствовал Афанасий Афанасьевич Фет, который задевал Аполлона тем, что он талантливее его. Помимо него были хвастливые дворяне, у которых было преимущество полноправных студентов, а не просто слушателей. В университете нашлись молодые поэты, которые создали литературный кружок, где зачитывали произведения друг другу.

Закончил обучение в тысяча восемьсот сорок втором году, получив звание первого кандидата. Он был оставлен на работу в библиотеке, а затем секретарëм Совета, который ему не давался. В этом же году ему пришло приглашение от доктора Корша к нему в дом. Там Аполлон Григорьев впервые влюбился. Антонине было девятнадцать лет, и первые любовные стихи он посвятил именно ей. В доме доктора он чувствовал раздражение, но появлялся там каждый Божий день. Прекрасная девушка взаимностью не ответила. После безответной любви решает начать новую жизнь и отправляется в Петербург.

Первые стихи были опубликованы в тысяча восемьсот сорок третьем году в журнале «Москвитянин», где Аполлон использовал псевдоним Трисмегистов. В Петербурге началась ожесточённая борьба журналов. Критика была довольно слабой и защищаться она не могла за исключением Аполлона Григорьева. В тысяча восемьсот сорок пятом году начинает сотрудничать с «Репертуаром» и «Пантеоном», а также с «Отечественными записками», где в своих статьях публикует критику и стихи. Через год появляется критика к первому выпущенному сборнику, который не воспринимают всерьёз. Поэт стал заниматься переводом зарубежной литературы. Например, переводил Шекспира и других. Возвратившись в Москву, собирается жениться на сестре Антонины-Лидии Корш. Девушка была ветреной и легкомысленной, из-за чего брак и распался. На основе разочарований Аполлон пишет произведения, которые посвящены душевным мукам. Цикл «Дневник любви и молитвы» посвящены прекрасной девушке, к которой юноша испытывал большие чувства, и его безответной любови.

С тысяча восемьсот сорок восьмого года Григорьев Аполлон Александрович преподавал в различных учебных заведениях. В театральном искусстве он становится главным лицом и критиком, где проповедует реализм и драматургию. Произведение А. Н. Островского «Гроза» Аполлон описывал, как «произведение искусства», так как автор точно изобразил русскую национальную жизнедеятельность. Григорьев больше подмечал красоту и величие природы, чем трагичность событий. Однажды он сказал: «Пушкин-наше всë», после чего прославился. Он ставил поэта очень высоко, считал его идеалом русской поэзии. Аполлон не боялся высказывать своё мнение о «Евгении Онегине». Критик оправдал хандру и поведение Онегина тем, что это свойственно для здравомыслящего русского человека.

Тысяча восемьсот пятидесятый год. Аполлон Григорьев избавился от мещанского происхождения и стал высшего сословия.

В тысяча восемьсот пятьдесят втором году Великий поэт вновь влюбляется, на этот раз избранницей становится девушка с необычным именем Визард. К сожалению, любовь опять безответна. В тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году появляется цикл «Борьба», которую Аполлон прозвал «перлами русской лирики».

Поэт стал учителем князя Трубецкого, а затем отправился во Францию и Италию. Там он активно посещал культурные достопримечательности. В тысяча восемьсот шестьдесят первом году печатался в журналах «Время» и «Эпоха», где главными были братья Достоевские. М. Достоевский дал совет о создании мемуаров, посвящённых развитию современного поколения, и Аполлон осуществил идею. В тысяча восемьсот шестьдесят третьем году журнал «Время» закрыли. Постановки в «Якоре» обрели огромную славу и успех.

На философские и эстетические взгляды оказали влияние славянофилы. Поэт признавал национальное, патриархальное и религиозное начало в жизни общества, но в творчестве это сочеталось больше с абсолютизацией общинного начала и пуританских суждений в творчестве. Также он упрямо отстаивал идеи петровского времени о единстве народа, так как он считал, что для славянофильства и западничества необходимо ограничение рамками схем истории.

За свою жизнь Аполлон успел побывать и пьяницей, и масоном, и атеистом, и мистиком, и славянофилом, и товарищем с доброю душой, и врагом, и просто нравственным человеком. Критик и поэт был окутан долгами. Окончательно запутавшись в них, он попадает в тюрьму в тысяче восемьсот шестьдесят первом году. После Оренбурга часто ссорился с супругой Дубровской, а в тысяча восемьсот шестьдесят четвëртом вновь сел за решётку, но уже с душевными переживаниями.

Двадцать пятого сентября тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года Великий русский критик, поэт и переводчик скончался в Санкт-Петербурге, где похоронен на Митрофаниевском кладбище, а позже был перезахоронен на Волково кладбище. В тысяча восемьсот семьдесят шестом году все статьи и публикации были собраны в один том. Кружок критиков и литераторов увидел, что основным занятием Аполлона была критика. Ни один из критиков не смог составить ясную и полноценную картину мировоззрения А. Григорьева, потому что они считали, что всë, что он делал, было неорганизованно и разгульно, поэтому точная формулировка его мировоззрения останется загадкой.




9. Анна, преподаватель литературы, журналист

Пьяный ботик

Первое понятие о фигуре Аполлона Григорьева я получила на третьем курсе Литинститута, когда Ольга Юрьевна С. донесла до нас три факта об этом недооцененном классике, а именно: это был любимый поэт Александра Блока; он пил неумеренно и умер от злоупотребления; именно он, а вовсе не А. С. Пушкин является основоположником жанра цыганского романса в русской литературе. После трагического, нараспев, исполнения его небезызвестных стихов о сердечке и колечке преподаватель перешел к личности Блока, и, в общем, так зерно просвещения, упав в скудную почву, почти не дало ростка.

Впоследствии классик (оказывается, это был совершенно такой поэт, как Некрасов, Кольцов, Никитин и Апухтин по масштабу, а возможно, даже и более некоторых) встречался нам в самых разных и неподходящих местах. Порой он заменял Пушкина, упоминаемый по поводу и без, служащий своего рода измерительной шкалой, чтобы не сказать шкаликом: «…пил, конечно, но не так, как Аполлон Григорьев»; «…играл, конечно, но не так, как Аполлон Григорьев»; «…жизнь вел беспутную, но не так, как Аполлон Григорьев». Таким образом, представление о творчестве автора состояло всего из двух-трех романсов да его редакторской деятельности, тоже сродни анекдоту, в то время как другие характеристики Григорьева приобретали монструозный масштаб. К пятому курсу это был уже практически Саврасов русской литературы, только, увы, без его грачей, ведь нельзя же их приравнять к колечку. В аспирантуру он перешагнул уже только в виде тени Блока, причем тени позднего периода, когда таковые сгустились. Самостоятельность его утратилась.

С тех пор это был кто угодно, но только не поэт. Вот и сейчас, разбирая ЖЗЛ-ку, посвященную Аполлинарии Сусловой, я его встречаю в качестве одного из кредиторов Ф.М. Достоевского и не могу не усмехнуться комизму ситуации. А ведь если подумать, он взял на себя изрядную долю теневой стороны отечественной литературы. Конечно, есть исследования о склонности к картам и рулетке у Пушкина и Достоевского, о психопатологических странностях Гоголя или Блока, но вообще у нас не принято рассматривать классиков с этих сторон. Как бы мы ни кричали, что талант тоже человек и незачем его слишком облицовывать мрамором, а в школах и даже некоторых вузах преобладает скучная идеализирующая традиция. Возможно, это и хорошо, однако Григорьева начинают изучать как раз там, где других заканчивают: с образа жизни. На выходе с третьего курса мы может и путали малоизвестные стихи Тютчева и Фета, но твердо знали, что Тэффи страдала расстройством концентрации, Хлебников мог претендовать на аспергера, у Некрасова было чуть ли не раздвоение личности, а Григорьев, как Всешутейший Папа, перекрывал их всех своими злоупотреблениями. Если бы можно было составить классификацию классиков по масштабам их отклонения от их собственного среднестатистического образа, думаю, это была бы перевернутая пирамида, где Некрасов был бы сравнительно скромным человеком рядом с каким-нибудь Тиняковым.

Кстати, о классификациях. Наибольшую проблему при преподавании представляют пресловутые ряды, прямо как в алгебре. Сама я веду курс литературной грамотности в частном заведении и добросовестно пытаюсь передвинуть в этом курсе Тютчева из второго ряда хотя бы чуть поближе к первому. А вот что делать, скажем, с Некрасовым, очевидно, что это все-таки не Лермонтов, а из Фета, то есть второго ряда, он уже определенно вышел. Какой-нибудь Никитин или Орешин прочно осел в третьем ряду, но и тут есть затруднения. Встречается энтузиаст, который оскорбляется за Никитина и требует объяснений, и начинаются потоки воды о диапазоне и отзывах современников, хотя на самом деле я не уверена, что проблема в этом, и потому неубедительна. Действительно, Григорьев отсутствует даже и там, на галерке. Сашу Черного знают больше. Если поэта никто не вспомнил, наверное, он должен быть перемещен в… курс истории литературы, а не подвергаться тщательной реанимации, как это было у нас, разве нет?

Поскольку это послание в свободном жанре анонимно, то хочется проявить смелость и заявить, что это прекрасно, когда существуют юбилеи и премии имени Есенина, Клюева и даже Передреева, но когда проходит фестиваль, посвященный творчеству Курдюкова, многие люди, не чуждые литературе, делают умное лицо, потому что не могут в этот момент вспомнить ни строки пресловутого автора. Ну, если они только не входят в отдел, занимающийся наследием этого Курдюкова. Получается абсурдная ситуация, когда мы пытаемся подогреть тот огонек, который, собственно, в народной памяти уже потух. И если Аполлон Григорьев дошел до нас в виде Чапаева, то есть анекдота, то почему бы и не оставить его там, да еще на откуп блоковедам.

Конечно, мне возразят, что мои рассуждения верх наивности и для того-то и существуют премии имени малоизвестных авторов, чтобы сохранять их наследие, ну и заодно связывать новые дарования с прежними, что вообще существует понятие о школах и традициях, единстве и памяти места и о многом таком, что мне, как простому обывателю, постичь не представляется возможным. Однако горькая правда в том, что о наследии Курдюкова пекутся в основном его потомки или товарищи по былому цеху, а от народа он уже так же страшно далек, как толстый журнал от бабушки Дуси: да, она как бы хранит его на растопку, потому что сынок привез архив в ее дом, оскорбительно называя его теперь дачей, но нет – не осознает его значения, хотя однажды все же почитала и сказала, что нынче молодежные книги ерунду печатают. А что еще можно было ждать?

Поэтому мы должны найти в себе мужество и признать, что и фестиваль, и премия, и памятная дата – события в равной мере закрытые и даже узкоспециальные, а читатель тут особо и ни при чем. Наука для науки, корабль во тьме, но Григорьеву еще повезло, все-таки он плывет на нем вместе с Блоком.





8. Иван Образцов, поэт, прозаик, публицист. Барнаул

Аполлон Григорьев Life

«Две годовщины этого дня меня терзали: одна — когда читалась «Бедность не порок» и ты блевал наверху, и когда читалась «Не так живи, как хочется» и ты блевал внизу в кабинете...»
Из письма А. Григорьева Эдельсону от 23 ноября 1857 г. в день именин А. Н. Островского

Трагедия жизни — фраза банальная, тривиальная и т.п., в литературном смысле — штамп. Банальность данной фразовой констатации о трагизме и жизни содержит в себе не столько трагизм жизненный, сколько трагическую скоротечность устойчивых языковых формул. Применимо к человеку, данное определение его бытия нуждается в конкретике и вот здесь происходит самое трагическое — факты превращаются в сухую статистику. Как правило, и довольно часто, это уже бесполезно обсуждаемому статистикой гражданину. Мёртвому, как известно, припарка без надобности, вот и статистика мертвецу такая же припарка в пустоту.

Как мы сегодня блюём информационно-медийным бредом, так блевали литераторы веков ушедших. Но они-то хотя бы делали это в реальности, наша же блевота даже и не есть предметна, материальна. Другими словами, о нас и написать-то завтра будет не о чем, ибо виртуал есть виртуал, ничего не попишешь. Вот потому мне крайне обидно за Аполлона Григорьева, чья реальность намного живее многого происходящего в настоящем времени.

Итак, речь вообще-то пойдёт о поэте, точнее и конкретнее об одном большом и неотредактированном стихотворении, которое так и осталось помеченным 25 марта 18...года. Черновое название тоже так и осталось черновым [Дневник любви и молитвы]. И, пожалуй, не напрасно эпиграфом к этому стихотворению стоит цитата из гётевского «Фауста», те слова, что довольно точно отображают внутреннее состояние григорьевской биографии, стихотворения,.. непонимания. Да, да, именно непонимания, в самом экзистенциальном смысле этого слова.

В эпиграфе у Григорьева гётевское: «Зови его как хочешь (имеется в виду чувство в сердце): Любовь, блаженство, сердце, бог!» В стихотворении Григорьева: «И, ко всему святому равнодушный, Над верою толпы, живой и простодушной, В душе как демон злобно хохотал». Так если толпа оказывается хоть и простодушной, но живой, то кто тогда мёртв? Очевидное для читателя, словно невидимо для погружённого в контекст стихотворения лирического героя, а то и самого автора-поэта. Потому возникает после то демоническое «ленивою душой» и «скучно мне», что от Лермонтова до Врубеля будет терзать русское художественное высказывание.

Разве может быть что-то более равнодушное и мёртвое, чем дальнейший взгляд на вошедшую в храм молодую вдову? Все вдруг возникшие образы «первой любви», «и слёзы, и мечты души» - всё это пошлое и пустое кривляние с романтическим уклоном. Пустота, пошлость, омертвелость открываются сразу, как только, буквально через запятую, в этот ряд мечт и слёз включаются «мраморные плечи», «ножка лёгкая», «девственная грудь».

Не будем утомительно статистичны, скажем кратко — дальнейший текст посвящён томлению о теле молодой вдовы, фантазиям и терзаниям неудовлетворённой похоти. И даже финальное «Прочь демон, прочь!» довольно малоубедительно, ведь последняя строка не о раскаянии, а опять «Во мне Она, А надо мною — провиденье».

Так вот, к чему мы сейчас вспомнили давно недописанное, давно недопонятое стихотворение, давно мёртвого человека? Да всё по той самой причине органического реализма, которым, оказывается, до сих пор пронизана та ушедшая жизнь. Те пьяные компании, что составляли литературную реальность времён Аполлона Григорьева, они то ли реальнее, то ли живее, то ли материальнее всего того, что пытается претендовать на значимость в современном социуме.

Более того, данное сомнительное ощущение реальности актуальных литературных тенденций всё настоятельней превращается из сомнительного в незначащее. Данное незначащее становится единственной реальностью, что маячит в ближайший десяток лет последнему десятку лет того, что сидит по виртуальным и магазинным полкам с наклейкой «тренд», «бестселлер» и прочая лихая братва. Мошенничество заключено в самом способе существования этой типа-литературы, в её так называемой актуальности, в её макулатурности на злобу дня. Правда, даже макулатурой стать огромному потоку виртуально-злободневного не светит, также как печатному в большинстве случаев не светит стать литературой.

А что Аполлон Григорьев? Тот отрывок из письма, что взят эпиграфом к настоящему эссеистическому опыту художественного осмысления литературы, он намного более актуален своим метафорическим натурализмом, ибо этот текст не статистически мёртв, но трагически жив.





7. Елизавета Донская , ученица школы № 25. Томск

К 200-летию Аполлона Григорьева

Григорьев Аполлон Александрович прежде всего был русским поэтом и переводчиком. Особое внимание он уделял переводам произведений Уильяма Шекспира и Джорджа Байрона. Мужчина родился 28 июля 1822 года в городе Москве, где и поступил в 1838 году в одно из старейших учебных заведений Российской империи-Императорский Московский университет на юридический факультет. Жизнь Аполлона сложилась несладко, скончался он в возрасте 42-ух лет из-за многократного употребления алкоголя, сильно пошатнувшего его здоровье.

Учебный процесс не доставлял писателю удовольствие. Своё время он проводил перед научными учебниками со слезами (т.к. никакого таланта к науке у него не было), чтобы хоть как-то избавиться от своего комплекса неполноценности и не отставать от других в учёбе. Аполлону повезло, что его выпускное сочинение высоко оценили, ведь благодаря этому и начался его путь к литературному делу. Уехав из Москвы в Санкт-Петербург, начинающий деятель искусства, поддался бурному образу жизни, в котором главным составляющим были пьянство и гулянки. Только любовь к Лидии Фёдоровне Корш ненадолго смягчила ситуацию. Григорьев был человеком талантливым, но добился он успеха благодаря связям с известными личностями. Так, если бы не Алексей Галахов, то сотрудничества с журналом «Отечественные записки» не было бы. Являясь скандальной личностью и высказывая своё мнение, Аполлон Александрович потерпел в свою сторону много критики и стал объектом для насмешек.

Таким образом можно сказать, что Аполлон был человеком со своей устойчивой точкой зрения. Не обращая внимания на окружающих, которые над ним смеялись и обсуждали, он прожил счастливую жизнь, хоть и немного «под градусами». Людям в настоящее время стоит поучиться у писателя ассертивности и самодостаточности.




6. Мария Давыденко, поэт, писатель

Аполлон Григорьев: Бастард литературного Олимпа»

Скучаю я, — но, ради Бога,
Не придавайте слишком много
Значенья, смысла скуке той.
Скучаю я, как все скучают…
О чем?.. Один, кто это знает, —
И тот давно махнул рукой.

Случается, что гении купаются в лучах своей славы и удачи. Сама судьба направляет их творческий процесс, приводит прямиком к бессмертию и всеобщему обожанию. Они ничего не доказывают и находятся в зените своего мастерства. Всё им даётся довольно легко и по праву. Но Аполлона Александровича Григорьева ожидал иной путь. Сын дворянина и крепостной он с детства был вынужден отстаивать свою состоятельность, независимость, исключительность. Он не был потомком благосостоятельного рода в десятом поколении, своё шаткое положение он получил по милости деда и настойчивости отца. Некая двойственность (или множественность) утвердилась в его натуре. Противоречивость стала одним из основных его качеств.

Поэт, литературный критик, переводчик, преподаватель, гувернёр, правовед – это неполный перечень занятий Григорьева. Домашнее образование позволило Аполлону Александровичу в 1838 году поступить в Московский университет на юридический факультет. Учёба давалась ему трудно, он осознавал, что юриспруденция ему чужда, что он не хочет посвящать ей своё время, свою жизнь, но прилежно сдаёт экзамены. Он чувствовал свою ответственность перед семьёй и хотел им угодить. Именно в Московском университете он познакомился с Афанасием Фетом, Сергеем Соловьёвым, проникся «гегелизмом», театром, оперой, литературой. Канцелярская работа давалась творческой натуре со скрипом, и в 1843 году Григорьев принимает решение сбежать от семейной гиперопеки в Санкт-Петербург. Здесь он становится богемой не праздной и пресыщенной, но нищей и запойной. Тяжёлая работа, ночной литературный труд, финансовые проблемы, депрессия (или хандра, как это характеризовали в то время), неуверенность в собственных силах уже тогда стали спутниками Аполлона Александровича. Это сформировало его литературный стиль, который позволил Белинскому назвать Григорьева «певцом вечно одного и того же предмета – собственного страдания». Он обвинил поэта в воспевании мук и полном отсутствии стремления обрести некое духовное равновесие и радость.

А. Е. Варламову

Быть может, оба мы равны
Безумной верой в счастье муки.
Быть может, оба мы страдать
И не просить успокоенья
Равно привыкли.
1845

Афанасия Фета литераторы часто называют «поэтом без биографии». Он стремился отделять жизнь создателя от его творений. Благополучие житейское позволило ему наладить и быт творческий. Этого нельзя сказать об Аполлоне Григорьеве, которого нередко преподносят вкупе с его другом юности и квартирантом его родственников. Личные переживания сформировали поэзию автора. Неразделённое чувство к утонченной Антонине Корш, которую он прозвал Лавинией, можно назвать периодом расцвета его поэзии. Именно тогда у Григорьева появились невероятно точные поэтические формулировки, обезоруживающая ясность мысли.

Что не тогда явились в мир мы с вами,
Когда он был
Ещё богат любовью и слезами.
И полон сил?

И грезится только иная.
Та жизнь без сознанья и цели,
Когда, под рассказ усыпая,
Качали меня в колыбели.
1843

Неотделимость поэзии от злого рока его судьбы становится для Аполлона Александровича авторским стилем. Ему не нужно было придумывать себе страданий, подобно Афанасию Фету или Льву Толстому, чтобы продемонстрировать всю палитру эмоций: все муки человеческие он испытывал на собственном опыте. Григорьеву приходилось заниматься не столько литературой, сколько собственной жизнью. Пытаясь сформировать творческий замысел, он стремился тем самым наладить быт. Его благосостояние, материальное и духовное, зависели от его литературных успехов. Как любому бедному автору, ему требовалось жертвовать ради искусства всем: благополучием, семьёй, друзьями, здоровьем, душой. Хотел бы он не писать (ударение по усмотрению), да организм не позволяет. Может быть, этот выбор был не вполне осознанным, но всепоглощающим и фатальным. Находясь на рубеже иерархических и жанровых ступеней (а Григорьев поражал романтизмом поэтики на фоне расцветающего реализма), Григорьев стал редким явлением в русской литературе. Вряд ли с кем-то из соплеменников его можно сопоставить. Возможно, именно это и сыграло с автором злую шутку. Он до конца оставался недостаточно понят, недостаточно признан, недостаточно раскрыт.

Художником он себя с годами уже не чувствовал, но художественное понимание у него было колоссальное. «Ведь извольте видеть, – будь я художником, я уже не был бы ненужным человеком. В том-то и беда великая, в том то и «горе-злосчастье» всей моей жизни, что я всё, совершенно всё понимаю, – и ничего, совершенно ничего не произвожу». Достоевский считал Григорьева бесспорным и страстным поэтом, именно он стал прототипом Мити Карамазова в эпохальном романе. Порой эксцентричность и яркость натуры Григорьева затмевала его литературную составляющую. Поэзия в России уступала место прозе, великие гении заполонили круг его знакомых. И здесь Григорьев ощущал свою неполноценность. Харизматику Аполлона Александровича можно сравнить, пожалуй, разве что с Артюром Рембо. Эти авторы схожи некой маргинальностью, невообразимыми душевными скитаниями, отчаянностью, симпатией к убогим, юродивым и обделённым, нонконформизмом. Есть что-то схожее с французским поэтом в этих строках «Воззвания»:

Восстань, о Боже! – не для них,
Рабов греха, жрецов кумира,
Но для отпадших и больных,
Томимых жаждой чад твоих.
Восстать, восстань, Спаситель мира!

Но если один стал мессией и угадал настроение времени, то второй столкнулся с невообразимой конкуренцией и собственным бескомпромиссным и безошибочным литературным чутьём. Аполлон Григорьев стал самым жестоким своим критиком. Он болезненно ощущал собственное несовершенство и несоответствие собственным литературным критериям. Критик в нём всё время боролся с поэтом. На рубеже иерархических и поэтических ступеней он старался забыть ответы на вопросы, которые он не задавал. Он обладал неким знанием, которое причиняло ему только страдания.

«Мои нравственные и литературные скитальчества» нередко сравнивают с «Былое и думы» Александра Герцена и признают значительность этих произведений. Книги-осмысления, книги-исследования, книги-признания. Аполлон Григорьев с присущим ему психологизмом раскрывает каждый очаг влияния на его тонкую творческую натуру. Нервные приступы матери, воспитание дворней, фривольность их нравов – автор досконально рисует свой психологический портрет. Замоскворечье глазами автора превращается в некую сказочное королевство, где мальчик даёт волю своей фантазии, интересуется всем вокруг и верит, что в его судьбе всё будет благополучно. Дети не умеет страдать, они всё воспринимают как должное. Григорьев говорит о своей привычке больше рассуждать, чем описывать. Рефлексию он характеризует как основное качество своего поколения, а он один из сынов своей эпохи. «Пожалейте нас больше, чем всех ваших предков. У них было много горя, которое делало их достойными сострадания; у нас не было того, что их утешало». Дед Аполлона Григорьева пришёл в Москву и из крепостного превратился в помещика. Сам Григорьев сумел донести свой всесторонний литературный талант до читателей многих поколений. «Моё личное войдёт только в той степени, в какой характеризует эпоху».





 5. Евгений Тищенко, студент Кубанского государственного университета. Краснодар

Русский Дон Кихот

Современники говорили, что Аполлон Григорьев умер совсем не так, как того заслуживал. В долговой яме, пьяный, но при всём при этом - безмерно талантливый.

Это человек, искавший что-то всю свою жизнь - начиная с самых ранних лет, где Аполлон Александрович, как и многие не слишком уверенные в себе люди, испытывал собственную неполноценность. Будущий поэт говорил, что буквально «плакал над учебниками», посвящённым тем наукам, к которым Григорьев никакого расположения не имел.

Он был примерным учеником, окончившим юридический факультет Московского университета с отличием, до смерти боялся отчисления, которое перед ним даже не мелькало вдалеке. Поэт был куда ближе к профессорскому креслу, чем к позорному вылету из университета.

Однако студенческая пора проходит, как и всё в этой жизни. Юрист Григорьев остался одинок, несмотря на восторженные возгласы его преподавателей Тимофея Грановского и Никиты Крылова, что пророчили студенту большое будущее в юриспруденции. Аполлон Александрович же только незадачливо качал головой и думал над тем, как бы не оставаться наедине с самим собой, но учёба покинула его жизнь. Прилежные ученики, заканчивая со студенческим периодом, всегда остаются на перепутье. Большую часть их жизни занимала учебная деятельность, позволявшая заполнять пустое время. С окончанием её начинается новый виток, в котором неизменно приходится искать нечто новое.

И Григорьев начал искать - писал, читал, но ничего не давало нужного (в духовном плане) результата. Вдобавок к этому поэт был отвергнут его возлюбленной Антониной Корш, после чего он буквально вынужден перебраться Санкт-Петербург подальше от навязчивых воспоминаний.

Из Москвы, где ему было плохо от несчастной любви и одиночества, поэт переехал в город, от которого только и делает, что веет холодом – здесь мне не дадут соврать русские классики.

Скрываясь от себя, Григорьев пытался согреться спиртным - не выходило. Потому с ним вечно происходили странные ситуации: то выведут из театра после того, как он на весь зал начнёт подсказывать актёрам их реплики, то один из знакомых Григорьева найдёт его спящим у себя на диване и издающим странные звуки «со свистом и шипением», то писатель Боборыкин, войдя в бильярдный клуб, найдёт пьяного поэта спящим на бильярдном же столе.

При всём при этом, Григорьев оставался востребованным в литературной среде. Его мнением дорожили Островский и Достоевский. Второй, даже после длительных скандалов, приглашал Григорьева в свои журналы - «Время» и «Эпоха». Аполлон Александрович писал в «Москвитянине», «Русском слове» и «Библиотеке для чтения» - в уважаемых, на тот момент, изданиях.

И всё же, не имея достаточного количества денег, чтобы жить в достатке, Григорьев никогда не помышлял о работе ради работы. Для него слово и поиск смыслов - нечто бОльшее, чем написание простых текстов для высокопоставленных людей: «С чего бы ни начал - я приду всегда к одному - к глубокой, мучительность потребности верить в идеал… жизнью стремиться к идеалу, ибо всё существует только потому, что в идеале, в Слове», - говорит Григорьев.

И ты ему беспрекословно веришь.

Этот русский Дон Кихот скитался по стране, как некогда по Испании бродил хитроумный идальго. Да и сам Григорьев подписывал письма подобным образом, называя себя то Дон Кихотом, то «последним романтиком».

И то, и другое, в целом, верно.

Будучи не принятым полностью ни в круги славянофилов-почвенников, ни тем более в круги западников, поэт снова остался один. Вернее, он стал чётко осознавать потребность в одиночестве. Этот уход от общества уже не подростковый, а вполне обдуманный. Григорьев словно вынужден был в одиночку выстоять против этого мира, вновь оставаясь наедине со мглой холодного Питера.

В своих письмах к Е.С. Протопоповой из Венеции - от 1 сентября 1857 года он пишет: «Что ждет меня {в России}? Все то же - тоска, добывание насущного хлеба, пьянство людей, к которым я горячо привязан, безнадежная, хотя и чистая борьба с хамством в литературе и жизни, хамская полемика и Ваша дружба, то есть право терзать Вас анализом, пугать донкихотством и удивлять цинизмом и безобразием».

К ней же, из Флоренции, 24 ноября: «Здесь я все изучаю искусство, - да что проку-то? В себя-то, в будущую деятельность-то, во всякое почти значение личной жизни утратил я веру всякую. Все во мне как-то расподлым образом переломано... Нет! глубокие страсти для души хуже всякой чумы, - ничего после них не остается, кроме горечи их собственного осадка, кроме вечного яда воспоминаний».

Русский Дон Кихот в своей борьбе остался даже без Санчо Панса. Впрочем, его оруженосцем мог бы выступить Ф.М. Достоевский, но и тот, в силу нового времени и ушедших рыцарских традиций, готов был лишь подкинуть ему непыльную журнальную работу.

А Григорьев, проходя через непонимание и неприятие его творчества, продолжал верить в Слово. И всегда приходил к одному - к потребности верить в идеал. Его испанский прототип из Ламанча ровно так же смотрел на мир. В начале - влюблёнными глазами [юриста-ботаника], а затем - не в силах найти свою Дульсинею - с полным разочарованием и осознанием глупости и жестокости этого мира.

Садясь в очередную долговую яму, он брал с собой гитару и спокойно писал, в то время как люди говорили о его собачьей жизни. Своим слогом Григорьев спасал беглых каторжников и входил, как ко льву в клетку, к не принимающему его обществу. Это ведь оно глядело на него глазами бешеной собаки - «Лучше бы ты, Аполлон, так и оставался прилежным учеником», - но Аполлон должен был быть прилежным поневоле.

Теперь он теневой персонаж русской литературы, в котором наши гении почему-то видели большого мыслителя.

Недаром Яков Полонский писал Островскому: «Не попробуете ли Вы когда-нибудь воссоздать этот образ в одном из Ваших будущих произведений? Григорьев как личность, право, достоин кисти великого художника».

Островский не стал брать образ Григорьева, иначе занялся бы настоящим копированием, ведь такой образ уже был описан со своими особенностями - чисто испанскими - Сервантесом.

Образ же русского Дон Кихота отошёл на второй план или забылся вовсе. «О Григорьеве не написано ни одной обстоятельной книги», - восклицает Блок. Есть ощущение, что слова поэта применимы и к сегодняшнему времени.

Конечно, ведь браться за образ Григорьева крайне сложно: выпивая, подрывая своё здоровье и оставаясь в должниках, он продолжал молиться и верить в идеал. В свой, практически рыцарский, русский идеал жизни. Он не принимал настоящую жизнь, уходя от неё, чтобы однажды оказаться в мире, где есть только великое Слово и не менее великая молитва.

О таком, увы, просто так не напишешь.





4. Милана Прохоренко, ученица школы № 87. Казань

Аполлон Григорьев

Аполлон Григорьев – русский писатель, поэт, публицист, переводчик, теоретик славянофильства. Для многих его имя сейчас ни о чём не говорит, однако в своё время, а если точнее, то в XIX веке, эта личность была довольно популярна в читательских кругах. Даже в наше время многие используют «наследие» А. Григорьева. Например, за столом могут напевать слова из «Цыганской венгерки»:

Две гитары, зазвенев,
Жалобно заныли
С детства памятный напев,
Старый друг мой, - ты ли?..

К слову, сам Аполлон Александрович был частым гостем застолий, так как имел страсть к выпивке. Также мало кто знает, но именно этот поэт сказал, что Пушкин – «наше всё». Из-за зависимости от алкоголя в литературных кругах Аполлона Александровича считали маргиналом. А. Григорьев был довольно скандальной личностью, отчего его как раз-таки многие и обсуждали. Когда он писал литературную критику, то ему тут же приходили ответы, комментарии к ней, а критику он писал довольно часто. В своё время его многие не понимали. Современники как на Родине, так и за рубежом поддерживали некую «спасительную» патриархальность, а сам Аполлон Александрович, несмотря на все недопонимания и насмешки, придерживался своего мнения, которое отличалось от мнения большинства насчёт вопроса «что делать?». Я считаю, что если человек не сломался под давлением большинства и до конца держался своей позиции, не боясь осуждения, то это признак сильной личности, потому что именно такие люди совершают перевороты. 28 июля 2022 года будет двухсотлетие Аполлона Григорьева. Об этом писателе я узнала совсем недавно, но хочу сказать: жаль, что такие люди забываются обществом со временем. Может быть, в свой век этого писателя окружающие недолюбливали, однако сейчас я читаю его работы и испытываю восторг, восхищение. Основываясь на биографии писателя А. Григорьева, я хочу сказать, что не надо бояться высказывать мысли, позицию, мнению, потому что даже если в этот час над тобой смеются, через двести лет в твою честь могут открыть конкурс эссе. Главное – не терять мотивацию, работать над собой, быть смелым, не забывая при этом об осторожности и рациональности.





 3. Татьяна Лашук, историк. Гродно, Беларусь

Ускользающая красота

В одинаковых деревянных колыбельках дружно верещали младенцы Воспитательного дома, требуя молока кормилиц. Лишь один ребенок с библейски грустными глазами молча корчился в тугом свивальнике, требуя свободы. Он был плодом незаконной любви чиновника Григорьева и крепостной крестьянки Танюши. Ничто не предвещало этому упрятанному в казённый приют подкидышу счастья, богатства или славы земной, но вмешалась Муза.

Год, в котором Муза поцеловала мальчика, был 1822-ой. В Российской империи царствовал Александр Павлович, победивший Наполеона, а молодой Александр Сергеевич уже написал «Узника» и перешёл к «Евгению Онегину».

...Дела Аполлона пошли на лад. Родители повенчались и забрали сына домой в купеческое Замоскворечье. Церкви, сады, хрюкавшие и кудахтавшие дворики. Дворовое общество манило Полошеньку к себе сказками. В застывших от восхищения и ужаса зрачках ребенка отражались бледнолицые русалки с мокрыми волосами и персями и чешуйчатым влажным хвостом, косматая Яга летела над травой в окровавленной ступе, из кустов лез и кряхтел покрытый поганками и мхом леший, протягивал свои когтистые лапы – аж горло перехватывало. Мечтательный и нервный барчук видел и сцены народного пьянства, ибо дворовые крепостные смягчали свои экзистенциальные муки хмелем и грубыми физическими амурами. И потому мокрые портки и блевание под забором у окружающих воспринимались Полошенькой как часть повеседневности.

Детство миновало – у родителей был свое виденье судьбы первенца: карьера юриста и женитьба на купеческой дочке. И Аполлон стал студентом: зубрил и зубрил ненавистные науки, дико боясь быть отчисленным и не оправдать родительских чаяний. Но к учебе и службе его душа не лежала, органически отторгаясь. Начал писать стихи, влюбился и ушел на свою многострадальную жизненную тропу. Он напечатал в 1846 г. дебютный сборник стихов, с вежливой прохладой встреченный критиками. Нужно было ещё много перестрадать, чтобы звук стихов перестал фальшивить, осталось только чистое чувство и простота.

Аполлон зачастил в дом литератора Корша. Там за самоваром разливали чай две барышни: круглолицая пухлогубая Антонина и младшая спокойная ласковая Лидия. Нина степенно выходила с ним в сад и показывала его розам, а потом вдруг предлагала поиграть в прятки, и он терялся, как себя вести с этой ребячески кокетливой mademoiselle. Она казалась ангелом, но приблизившись к ней, он слышал дыхание ее груди в корсете, видел потный блеск лба в жаркий день и приставшую крошку бисквита к розовым губам... настоящая и непонятная женщина из плоти, грозная как полки со знамёнами, и ее голубоглазый взгляд больнее пули бил сердце насквозь.

Сестры музицировали на фортепиано и читали книги очень модной Жорж Санд. Аполлон нервно курил у окна, неловко отвечал на вопросы светской беседы и сам себя проклинал за страсть к ней, за свое ничтожное положение в обществе и безденежье. Жалкий студентик в долгах, бледный и злой, чайльдгарольдски мрачный: не зря же переводил Байрона с упоением. А напротив Нины садился румяный, состоятельный и светски лощеный историк Кавелин, и все было очевидно. Впрочем, Аполлону следовало бы и раньше насторожиться, когда Нина начала читать биографию Наполеона вместо французских романов. Ее лёгкие ножки в белых чулочках и туфельках с перекрещенными на щиколотках ленточками пошли к алтарю с Кавелиным.

Вы рождены меня терзать –
И речью ласково-холодной,
И принужденностью свободной,
И тем, что трудно вас понять…

Аполлон отчаялся и посватался к младшей копии кумира. Но Лидия была – не та. И Аполлон не смог скрывать свое разочарование и в жене и в браке, и супруга этого не простила... Родились дети, не примирившие родителей. Лидия начала утешаться хмелем и оскорбительно откровенно искать связи на стороне. Однажды она заснула с папироской во рту и погибла во сне. Аполлон стал пить запойно, бурно, пропадая в кабаках и борделях, в обществе проституток и фабричных рабочих. Нет, пьющий поэт на Руси явление не удивительнее березы в лесу. Но однако же, общество ожидало неких границ благопристойности.

Из этой зловонной тины бытия как солнечный луч блеснула поездка в Италию. Ее он сразу почувствовал как музыку: вот звучит скрипка Рафаэля, вот стонет виолончель Мурильо и нежно вступает чувственная флейта Тициана. Мадонна Мурильо навсегда станет для него образцом совершенной Красоты: мистической, обожествленной, ускользающей. Мир спасет красота, – это именно он обронит эту мысль Достоевскому, и уже Федор Михайлович, более успешный, неистовый литератор превратит это замечание в бронзовый на века афоризм.

Итак, Италия... Он путешествовал и слагал в сердце своем. Солнце вставало над рыжим кирпичным куполом Дуомо, с площади Сан-Марко взлетали в воздух белые голуби, шумно хлопая крыльями, и зеленоватая вода умиротворяюще плескалась по замшелым древним стенам. Здесь все были счастливы, даже нищие босоногие мальчишки, жадно выпрашивающие сольди у богатых туристов. Аполлон не был солидным паломником: он сопровождал как гувернер юного князя Трубецкого. Уроки превращались в экскурсии по соборам и пинакотекам, и посвящались то истории Рима, то современности, ибо в Италии чувствовалась революционная атмосфера, как тучи перед грозой. Однажды, подслушав эти разговоры, встревоженная княгиня-мать воскликнула:

– Вы не боитесь воспитать демократа?

– В ком: в наследнике девяти тысяч душ?! – с иронией спросил Григорьев, и они оба посмотрели друга на друга и засмеялись.

Аполлон хоть и был романтиком, но тем острее чувствовал реализм жизни. Трубецкие привезли его с собой в Париж, и там на званом обеде гувернер так непристойно напился, что назавтра ему дали расчет и отказали от дома.

Аполлон вернулся на родину, но ничего не изменилось. Стихи не производили впечатления на искушенную публику, пресыщенную страданием и безответной любовью в поэзии. Он отпустил бороду с и с восторгом открыл для себя пьесы Островского. Быт и типажи купеческой России были для него знакомы, и он стал театральным критиком: живость языка и субъективность тут принесли ему популярность. Как в насмешку, судьба вернула его на первый круг ада: он снова возвратился в Воспитательный дом, но на сей раз учителем законоведения. Снова в его жизнь вошла чужая женщина: дочь коллеги умненькая и хорошенькая Леонида Визард. У нее были голубые глаза и темные локоны как у несбывшейся Нины, она прекрасно играла на фортепиано, остроумно шутила и мечтала стать врачом. А он мечтал стать ее мужем, обнять эту тонкую талию... Но снова победоносно вошёл и оттеснил его другой, офицер и пензенский помещик. Леонида вышла замуж, в Швейцарии стала врачом и даже защитила диссертацию «Влияние цианистого калия на кроликов». Кролики умирали. А он в тоске по ней тоже умирал и написал свой лучший романс:

Две гитары, зазвенев,
Жалобно заныли…
С детства памятный напев,
Старый друг мой – ты ли?

Но он уже бился в паутине. Фиаско, и снова Каин и коньяк. Алкоголь подавлял волю, кредиторы напоминали о процентах, в ломбарде уже нечего было заложить. В долговой тюрьме мучительно хотелось курить, но папироски приходилось выпрашивать у сокамерников, прачка не давала чистого белья. Из этого ада его выкупила добрая душа, богатая генеральша Бибикова, литературная дилетантка, чьи сочинения он редактировал.

В сорок два года его внезапно и милосердно быстро сразил инсульт. Он привычно сел в кресло и взял в руки гитару, и вдруг свет стал невыносимой болью и страхом. И увиделось, быстро промелькнуло и простилось навсегда: погладила ласково по голове Полошеньку матушка; затем вошла в комнату нежная девственная Антонина и улыбнулась ему змеиной улыбкой женщины, сознающей свою власть над ним; с шумом опять взлетели белые голуби с площади Сан-Марко и оглушительно загудел колокол в голове. Тогда строгая темноволосая Мадонна Мурильо повернулась и заплакала о нем проскользнувшей по щеке крупной слезой. Мягко тронулась мимо темнеющих улиц плавная гондола, и далёкое солнце сжалось до маленькой огненной точки. Колокол гудел все громче, нарастая гулким эхом в ушах. Из обмякших расслабленных рук выпала гитара, и в глазах промелькнуло узнавание, прежде чем они равнодушно застыли.

Тихо и кротко вошёл к нему вол, исполненный очей, и теперь уже эти голубые очи смотрели на него с невыразимой любовью, и Красота заполнила собой все и стала всех поглотившим сиянием.



2. Александр Костерев, инженер, автор стихов, песен, пародий, коротких рассказов. Санкт-Петербург

Белинский и Григорьев: прошлое и будущее литературной критики

Знаковые фигуры великих критиков, населяющих литературное пространство XIX века: В. Г. Белинский, близкий ему по духу француз Сент-Бёв, неистовый шотландец Карлейль, — идеолог выдающейся роли личностей и «героев», при всем их значении в истории литературы, несравненно больше, принадлежат прошлому, чем совершенно не имеющий читателей и основательно забытый Аполлон Григорьев.

При этом характер восприятия В. Г. Белинским А. А. Григорьева, как поэта, а Григорьевым — Белинского, как критика, — эволюционировал в хаотично меняющихся политических и социальных декорациях XIX века — возвышенно романтичного в первой своей половине и реалистичного во второй.

А. Григорьев — автор «теории органической критики» — оригинальной системы анализа художественных явлений, начинал в качестве подражателя Белинскому в сороковые годы, но пришел к неприятию его основополагающих идей в конце 1850-х – начале 1860-х годов.

Вспомним, как в своих «Литературных мечтаниях» 1834 года Белинский впервые представил широкую палитру нравственного и художественного значения русской литературы, в которой невзыскательные современники насчитывали десятки гениев, и в которой бойко звучали здравицы Ломоносову, Державину, Хераскову, Карамзину. При этом гениальность Пушкина нужно было еще отстаивать в горячих дискуссиях, a поэзию первых гоголевских творений почувствовать и распознать.

Привлекательными для Григорьева в творчестве раннего Белинского стали принципы историзма, защиты свободы личности, связь мировоззрения художника с обстоятельствами его жизни, признание социальной роли театра и литературы; отрицались — социальный детерминизм, стремление использовать критику в узко политических целях, принижение ценности народного творчества. Вызывали нарекания суждения Белинского о человеке как «гражданине мира» — «космоса», а о русском народе – как выразителе одной из сторон жизни всего человечества (что было отзвуком увлечения философией Гегеля).

«Славянство и народность» значили для западника Белинского совсем не то, что для Григорьева и для нас в новейшее время. Белинский видел в этих течениях только одну сторону — патриархального застоя, воспринимая их как препятствие «прогрессивному» ходу культурной цивилизации, постепенно теряя сочувствие к народной, непосредственной, безыскусной поэзии.

«Слава Богу, — пишет Белинский, в 1844 году, — теперь это беснование (собирать народные песни и переводить чужие) уже прошло; теперь им одержимы только люди недалекие, которым суждено вечно повторятъ чужие зады и не замечать смены старого новым. Никто не думает теперь отвергать относительного достоинства народной поэзии, но никто уже кроме людей запоздалых, не думает придаватъ ей важности, которой она не имеет».

Григорьев придерживался концепции морально-нравственного усовершенствования человека, и в противовес Белинскому строил свою теорию на основах славянофильства (хотя частенько критиковал его за проявления ортодоксальной религиозности, за подавление личности «общинностью»).

Отношение к близкому идейно движению славянофилов Григорьевым определялось так: «Самая горестная вещь, — пишет он H. Н. Страхову в 1856 году, — что я решительно один без всякого знамени. Славянофильство также не признает меня своим — да я не хотел никогда его признанья».

В чем, упрощенно, выражается сущность «теории органической критики» Григорьева, которая до наших дней является руководством для литературных аналитиков и рецензентов. Вся мировая литература — единый и цельный живой организм, а каждое отдельное литературное произведение — частичка этого великого организма, самый верный способ изучения которого последовательное шествие к истине путем сопоставлений, сближений и аналогий. От каждой строфы, афоризма, литературного образа тянутся скрытые нити к общему жизненному центру, а первая задача критика — различить и точно обозначить все разветвления этой системы: «У всякого великого писателя, — пишет Григорьев, — найдете вы в прошедшем предшественников в том деле, которое составляет его слово, найдете явления, которые смело можете назвать формациями его идеи».

Центральным узлом русской литературы А. Григорьев считает Пушкина. Сегодня как никогда актуальна его известная формула, выведенная еще в 1859 году: «Пушкин — наше всё: Пушкин представитель всего нашего душевного, особенною, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин пока единственный полный очерк нашей народной личности». То же и относительно Гоголя, к творчеству которого Григорьев применяет полностью всю систему своих приемов изучения: сравнение с рядом мировых гениев — Гёте, Пушкин, Шекспир, в компании великих комиков — Мольера, Диккенса, Гоффмана, — вводит творчество Гоголя в родной круг родственных явлений, в котором безошибочно обнаруживаются звучащие струны его великого таланта.

Для критика бесценно умение передать читателю не только результаты своих исследований и впечатлений, но и ощущение близости, которое неизбежно зарождается при пристальном изучении писателя. Григорьев не устает говорить о преимуществе мысли сердечной перед головною и утверждает, что сознание может разъяснять прошедшее, но только творчество кидает свои ясновидящие взгляды в далекое будущее.

Поэтому у Григорьева нет критических статей отрицательного характера, ему чужды развенчание, высмеивание, вылавливание ошибок, систематическое выставление негативных оценок писателям — как заклейменный еще Лермонтовым, но доныне живучий вид литературной критики.

Не умаляя заслуг Белинского, Писарева или Добролюбова в истории русской литературы, логично признать преимущество А. Григорьева не столько в области лингвистической и философской эрудиции, сколько в деле выработки цельной эстетической доктрины, в использовании аналогий, в искреннем желании приблизиться к внутренним порывам человека через глубоко осмысленный и одушевленный литературный образ.

Григорьев определяет творчество как подсознательную интуицию, заявляя: «Я верю, что бессознательность придает произведениям творчества их глубину. В душе художника истинного эта способность видеть орлиным оком общее в частном есть непременно синтетическая... Тот, кто рожден с такого рода объективностью, есть уже художник истинный, поэт, творец».

Перенесение внимания с предметного изображения на выражение «внутреннего» субъективного, импрессионистическая «случайность» образов составляют основные черты творчества Григорьева, которые позже ярко проявятся в XX веке в русском символизме.

Александр Блок в статье 1915 года «Судьба Аполлона Григорьева», точно подметит: «Он — единственный мост, перекинутый к нам от Грибоедова и Пушкина: шаткий, висящий над страшной пропастью интеллигентского безвременья, но единственный мост». Внимательно вглядываясь в образы, созданные А. Григорьевым и руководствуясь его принципами изучения литературных творений, мы уверенно продолжим поступательное движение по этому мосту в новое литературное столетие.






1. Елена Сомова, поэт, писатель. Нижний Новгород

Проповеди безгрешности в лирике Аполлона Григорьева

Лирика Григорьева полна ропота и чистоты, нежности, проповеди безгрешности. Робость, присущая нежной девушке, живет в стихах-посвящениях, слепо-страстных мечтах поэта. В 22-м стихотворении цикла «Прекрасная Италия» просматривается линия, разделяющая два мира: ад и рай. Это вершина мечтаний и любви, вздохов под луной, и как противопоставление — прах, грязь, рабский мир тщеты и похорон испачканной дозволенностью любви, бессмысленность разделения тьмы и света, добра и зла, если в момент соития лирических героев свершается грех забвения долга, чести и стыда. Поэт восклицает с горечью о том, что ни к чему «раскрашивать», именно это слово Григорьев употребляет в качестве разоблачения страстей, что «…душе противно было…», «…слепое сочувствие…» чуждо поэту, и восприятие слепого сочувствия случайных женщин может быть для поэта только отвратительным, без эманации.

Чистота помыслов поэта в его раскаянии и простом поэтическом повествовании о себе:

Прости меня! Романтик с малолетства
До зрелых лет — увы! Я сохранил
Мочаловского времени наследство
И, как Торцов, трагедии любил.

Поэт любил трагедии, от осознания хрупкости счастья, в мечтах о духовной чистоте, проникнут высокой духовностью.

Пытка страстью запечатлена у Григорьева как «сумрачный лес», половина жизни. В 27—м стихотворении поэт приводит в окончании строку из Данте «Земную жизнь пройдя до половины…», предчувствуя «темный лес» опаленных страстью чувств (…Я очутился в сумрачном лесу). Лес — это заблуждения, терзающие поэта, раскаяния в неправильности пути легковесной любви. Легко доступное быстро растрачивается, улетучиваясь бесследно, и страсть бросает плоть в новые муки. Но для Григорьева «нет пределов снам», сон и мечта о вечном счастье, не замутненном страстью, — приближение души к раю, — это поэтическое кредо поэта.

Но притягательность страсти возвращает мечты поэта к возлюбленной «И жадно я знакомым звукам внемлю…»

Мысль о тебе железом раскаленным
Коснется ран, разбередит их вновь,
Разбудит сердце и взволнует кровь.
И нет тогда конца ночам бессонным…

Поэт называет себя псом, свою тоску — тоской пса, обнажая свое презрение к себе из—за возвращения своих мечтаний к пределу страсти, вовлекающей душу из рая в ад. На этих волнениях построена лирика поэта Аполлона Григорьева.

В своем творчестве поэт Аполлон Григорьев высоко ставит женщину, восславление женской духовной чистоты сквозит и в стихах-посвящениях перевода комедии «Сон в летнюю ночь» Шекспира «Титании», и если поэт берется за перевод таких высоких стихов, значит, он сам испытывает подобные чувства к лирической героине своей поэзии:

…Не улетай за ними (за грезами А.С.), сильф крылатый,
Сияй звездой, спокойна и светла,

В начертанном кругу невозмутима,
Мучительна, но издали любима!

Тонкость восприятия мечтаний возлюбленной и ее нрава «…Ты, как дитя, капризно-прихотлива, / Ты слишком затаенно-молчалива…» выражается на протяжении семи стихотворений цикла, что говорит о серьезной вовлеченности героя в жизнь возлюбленной, но эта вовлеченность осуществляется дистанционно. В шестом стихотворении цикла герой восклицает:

Титания! не раз бежать желала
Ты с ужасом от странных тех гостей,
Которых власть чужая призывала
В дотоле тихий мир души твоей:

От новых чувств, мечтаний, дум, идей!..

И конце:

… лик ее младой
Все так же тайной потемнен тоской.

Трепет и согласие быть страдальцем ради света возлюбленной читатель видит по окончании исповеданий поэта. Романтическая стихийность лирики Аполлона Григорьева, напряженность его чувств и переживаний ярко проявляется в григорьевских стихотворных циклах.

Высокий стиль этих стихов по прочтении поднимает сам дух читателя к необозримым высотам.

«Неправильность» черты падающей кометы Григорьева в его стороннем наблюдении, желании защитить от неприятностей и сопереживании душе героини издалека. Черты романтизма лирики Аполлона Григорьева вобрали в себя все основные отличия: преклонение перед чарами поэзии и героини, чувствительность за гранью предела, страстное стремление к идеалу женской души, глубокое понимание и сочувствие идеалу, обостренное чувство нравственного достоинства идеала, вера в абсолютную и идеальную, возвышенную героиню. Полная гамма разнообразий чувств лирики ставит Григорьева в параллель послелермонтовской поэзии, построенной исключительно на вдохновении, может поэтому лирика Аполлона Григорьева из цикла «Борьба» вошла в народные песни, это стихи «Цыганская венгерка» («Две гитары, зазвенев…»), «О, говори хоть ты со мной...». Эти песни виртуозно исполнялись самим автором.

Аполлон Григорьев — «беззаконная» комета романтизма, чья тема намечена Пушкиным, личность увлеченная, страстная, свободолюбивая:

Нет, не рожден я биться лбом,
Ни терпеливо ждать в передней,
Ни есть за княжеским столом,
Ни с умиленьем слушать бредни.
Нет, не рожден я быть рабом,
Мне даже в церкви за обедней
Бывает скверно, каюсь в том,
Прослушать августейший дом.
И то, что чувствовал Марат,
Порой способен понимать я,
И будь сам бог аристократ,
Ему б я гордо пел проклятья…
Но на кресте распятый бог
Был сын толпы и демагог.
(1845 или 1846)

В этих строках гордость и отречение от православия, от Бога, даже в своих стихах Аполлон Григорьев слово «Бог» пишет с прописной буквы, не с заглавной, что не свойственно было в годы его юности, выражая тем самым свое превосходство и даже презрение, поэт готов «петь проклятья», если бы Иисус Христос был аристократом, но все же по окончании своего стихотворения А. Григорьев называет Христа «сын толпы и демагог», но не аристократ. Из этого следует, что все же поэт не проклинает Всевышнего за разногласия с ним по статусной линии. В художественном сознании Александра Блока присутствует поэтический опыт Аполлона Григорьева, его революционный взгляд на мир. Поэт не желает «…сидеть за княжеским столом… , с умиленьем слушать бредни…», это говорит о его целенаправленности и определенности его жизненной позиции. Бодрый пиетет свободе, горячность духа роднит Аполлона Григорьева с поэтами—декабристами, свобода воли — с Пушкиным и поэтами его эпохи. Каждую минуту в мире рождается поэт, близкий по духу свободы А. Григорьеву.

 
Яндекс.Метрика