Джером Ротенберг — старейший американский поэт, автор около семидесяти (а вместе с переводами на другие языки и переизданиями — более ста) книг стихов, эссе, сборников переводов и антологий; лауреат национальных и международных поэтических премий.
Он родился 11 декабря 1931 года в Нью-Йорке в семье еврейских эмигрантов из Польши. В книге стихов «Польша/1931» (1974), впоследствии вошедшей в сборник «Триптих», Ротенберг представил Польшу глазами родителей и родственников, погибших во время Катастрофы. В главах-частях «Хербен» и «Горящее дитя» Ротенберг показал страшные сцены из лагерей смерти, как бы отвечая на вопрос Адорно о том, возможна ли поэзия после Освенцима и если возможна, то какая именно.
Ротенберг — участник многих фольклорно-этнографических экспедиций, результатом которых явилась книга «Сотрясая Тыкву, традиционная поэзия индейцев Северной Америки» (1986). Совместно с Джорджем Кваша он издал «Антологию американской поэзии с доколумбовых времен до наших дней» (1973; 2012) и составил внушительную антологию «Стихи тысячелетия» (1995; 1998), куда включил переводы стихотворений русских поэтов, в том числе Ахматовой, Мандельштама, Маяковского, Пастернака, Хлебникова и Цветаевой. В новом веке к этой антологии добавились тома «Поэзия романтизма и постромантизма» (совместно с Джеффри Робинсоном) и «Литература Северной Африки» (совместно с Хабибом Тенгуром).
Выдвинул теорию этнопоэтики и поэтики перформативного письма.
Известен также своим вкладом в сюрреалистическую поэзию и поэзию Дада.
Владеющий дюжиной языков, в том числе языками американских индейцев, Ротенберг переводил Лорку, Октавио Паса, Витезслава Незвала, испанских, французских, немецких и еврейских поэтов (с идиша и иврита). Он является первым переводчиком стихов Пауля Целана и Гюнтера Грасса на английский язык.
Помимо прочего, Ротенберг ввел в поэтический обиход жанр вариаций на темы не только любимых им поэтов («Вариации на темы» Лорки, Эзры Паунда или Октавио Паса), но и на темы произведений живописи («Вариации на темы Гойи» или на картины современного американского художника армянского происхождения Аршила Горки).
«Восхваленье царей Банту» в публикации — это своеобразная маска, перевоплощение в различных персонажей, от лица которых ведется повествование.
Несмотря на то, что Ротенберг был первым переводчиком стихов Пауля Целана на английский язык и встречался с ним в Париже в 1967 году, он сам очень долго не решался писать на темы Холокоста. Только после двух посещений Польши (в 1987-м и в 1988 годах), Ротенберг постепенно начал представлять себе, что происходило в мире еврейских польских местечек, начиная с года своего рождения вплоть до Второй мировой войны (и разразившейся Катастрофы). Так, спустя более десяти лет после книги «Польша/1931» им были написаны, а точнее, как он сам зафиксировал, услышаны — уже названные «Хербен» и «Горящее дитя». Эти части «Триптиха» оказывались как аллюзиями на стихи Роберта Саутвелла и Уильяма Блейка, так и впрямую рисовали читателю образы еврейских детей, погибших в лагерях уничтожения.
Как писал в предисловии к «Триптиху» известный американский поэт Чарльз Бернстин, «Горящее дитя» — это двойник самого Ротенберга, младенец, рожденный в Польше в 1931 году. Однако это также — пепел и прах, символ отрицания и пустоты.
И — символ напоминания о страшной пропасти, грозящей человечеству.
При этом стихи Джерома Ротенберга написаны в современной, авангардной манере, не подражающей ни Паулю Целану, ни Нелли Закс.
Пунктуационное оформление публикации следует художественной воле автора (амперсанды [&] и прямые слэши [«пайпы»]).
ТРИ ВАРИАЦИИ НА «БЕЛИЗНУ» ОКТАВИО ПАСА
Белизна 1: вариация в семи частях для Октавио Паса
1. бело как вид земли | стервятники | тоже белы | кружат сверху
| каждая душа | пылает белым | на горизонте | или на странице
2. земля как земля | она бела | грозовые тучи над ней |
барабанный бой | в хоре земли | & неба
3. небо восприимчиво к грому | раскаты бьют в небо | белый к цветам
| лица к глазам | песок побелел | как небо
4. зеленый тоже | цвет | как плоть | ужаленная шипами |мое тело |
или твое | возжигает ярость | как барабанный бой | яростен | ископаем | бел
5. вырывает деревья с корнем | метит землю | как тело | сокрушенное
молнией | слово | некогда возвещенное | белый желтеет
6. у тех кто бьют | в водяной барабан | спины притиснуты плотно
к стене | & бой барабанный | разносит лиловый пепел | по небу | &
солнце пылает бело
7. язык | пустыня | розовеет повсюду | семена в твоем рту |
как белые вороны | & бой нарастает | флейта | все делает
белым
Белизна 2: Вариация в пяти частях для Октавио Паса
1. Ясность | всех чувств | витает | оставляя на губах &
лице | белые осадки | скульптуры кристально-тонкие | пустое пространство
| прозрачные водовороты
2. Паломничество ли | ведет нас | танцующих в кругу | в лес
| где наши мысли | белы | единственные знаки | наши шаги
| разбивающие тишину
3. Зеленый был бы лучше | узкая теснина | сквозь которую мы проходим
| архипелаг | тень слога | белое отраженье
4. Он красный | или голубой | этот блеск | ослепляющий нас |
числа | пляшущие в бездне | как вещи | окончательная ясность | уже
не бела
5. Мысли ветшают | ветры стихают | беспамятство стирает истину | есть
более глубокая музыка в словах которые произносим | желтый не бел | &
аметист | это просто цвет
Белизна 3: Вариация в девяти частях для Октавио Паса
1. Предчувствие & полутень | скрывают реку | в которой песок |
все еще бел | погребает пальму | появляется щука | глотает наши гласные
| когда мы их произносим
2. Кровь заливает рот | грудь считает минуты тревоги | как
могли бы мертвецы | мерцания медной лампады | высоко над головой
| отбрасывают тень
3. Прозрачность при свете дня | где река | ищет реку | полярные
противоположности | согласные отяжелели | вода испаряется | начинается
засуха
4. Испанские столетья | остаются безымянны | на моем лбу
наносы | затмевают замок | уголь горит желтизной | терпенье
закончилось | белое смятенье | покрывает всё
5. Что вмещает ваза? | кровь & кости | не цветы |
печальная реальность слов | язык искупления | молчания &
слоги | белы как эта пыль
6. Нет большей ясности | чем эта | ни истории ни иероглифы |
не станут нашими поводырями | дюны & вода | со всех сторон |
заговоры света | нет выживших
7. Белые кости | трудно найти умиротворение | или терпение | когда
мы взбираемся по лестнице | стволы шахт раскрываются | снизу | манит |
красная рука
8. Его источник в Мексике | его язык отличается от | всех
остальных | белое на белом
9. пульс ускоряется | на игральной карте которую он держит | листва
раскрывается для него | язык который никто не читает | река бурлящая белыми
бурунами | рокочет мимо
Примечание автора: Эти стихи были заказаны и подготовлены для коллоквиума «Транспоэтический обмен», посвященного Гарольдо де Кампосу и поэме Октавио Паса «Белизна» (Blanco) в Стэнфордском университете, 29-30 января, 2010 года. Читатель встречается с тем, что де Кампос назвал «транстворением» & я называл «другоделанием» („othering”). Метод, примененный здесь, я использовал в «Вариациях Лорки» & в других подобных произведениях.
Дальнейшие восхваленья Царей Банту
1.
Я был царем, но страдал за это.
Никто из моей родни не страдал больше меня.
Я был «огнем», и увечил тех, кто сдерживал меня.
2.
Я был как гнилушка, что, едва появившись, гниет.
Я слышал, как могилы радовались своим мертвецам.
3.
Кто-то назвал меня Гривастым Львом.
Я был рекой, погребающей мертвую землю.
Однажды я был гнилой веткой, ломавшейся от веса летучей мыши.
Я был песком, заметавшим горы.
4.
Я был легконог.
Я был легкомыслен во время революции.
Я убивал налево и направо.
Я был как барабан, я был гласом барабана в ночи, но спящим.
Я видел, как бедняки восстали против меня.
Я зверски убил охранников, переплывших озеро.
5.
Я была похотливой женщиной.
Я хотела трон мужей для себя.
Вскоре я наблюдала за миром многоглазо.
Все цари были пигмеями для меня.
(Alcheringa, 1970)
ИЗ КНИГИ «ТРИПТИХ»
[III. «Горящее дитя»]
Младенцы Праги
безоружные младенцы
их личики
в отчаянье
крылышки
вместо
рук
& тельца
тают
как воск
Непорочное зачатье
По Сурбарану[1]
1
Младенцы
превращаются в тучки
тучки становятся младенцами
2
мать,
новорожденная,
стоит
на головках младенцев
Дитя как Будда
1
пробудился, вымолвил
первое слово,
сделав семь шагов
провозгласил себя
повелителем космоса
2
с бугорками
на черепе
& длинными ушами:
будда и поэт
Я не спасу мир
Люблю пересекать
эти границы. Они проходят
между мертвыми & мертвыми.
Я решил
быть честным
но только терплю неудачу
в выполнении этих ожиданий.
Я не спасу мир.
Мощь моей крови
хлещет из моих ботинок.
Я никогда не знал усталости
Но узнал ее теперь. Я свищу
& пес все сидит
& думает.
Никто больше не отдыхает
& не влюблен.
Вкус смерти в моем рту.
Я сосу его как палец
пока он меня не сокрушит.
Это судьба животных
& птиц
маленькие жизни позади.
Дети в лесу
пробегают мимо как все дети.
Я прячусь под одеялом
устав считать.
Два & два пять
но дважды два
всегда четыре.
Позвони мне завтра
— говорит голос —
& я тебе перезвоню.
Я сеть для всякой
прожорливой рыбы (Э. Сёдергран[2])
& тоскую по аду.
Из книги «Тайна ложных привязанностей»
(Галерея фрагментов)
2019
•••
Я держусь за имя
потому что оно мне подходит
но голос за ним
никогда не был моим
•••
Для Гойи боль начинается
сначала в руках, как у них, потом в глазах
Образы, полыхающие как 1000 солнц
в конце канут во тьму
•••
История закончилась
В ином мире найдешь другого
такого же юного как ты, твоя тень
над ним, вместе вы делите скрытые печали
•••
Ангелы отброшены
оставляя разум в покое
вестники уже не главенствуют
в ослеплении мира при свете солнца
•••
Я могу вообразить миры вне миров
& между ними
Каждый раз когда ударяю по клавишам
новый мир возникает из моих пальцев
•••
Ложь сознания нападает на меня
и будит меня на заре,
лишенный сновидений мир
уменьшился до того, что нельзя рассказать
& едва ли припомнить
•••
Это красный | или синий | этот блеск
ослепляющий нас | числа
пляшут в бездне как вещи
Конечная ясность | уже не белизна
•••
Когда воображенье увядает
фантазия занимает его место
Когда все исчезает разум
захлопывается
без заметного следа
•••
Пути памяти
остаются открытыми в сновиденьях
расстояние между сном
& пробужденьем
меньше прикосновенья
•••
Яростная жажда новых начал
начинает сражаться с легендарным прошлым
век убийц
никогда не был ближе чем сейчас
Пробштейн Ян Эмильевич родился в 1953 году в Минске. Поэт, переводчик, литературовед, издатель. Кандидат филологических наук, доктор литературоведения (Ph. D.), автор двенадцати поэтических книг. В переводах Яна Пробштейна выпущены стихотворные сборники Эзры Паунда и Т. С. Элиота. Участник многих переводных антологий и проектов. Выпустил исследование «Одухотворенная земля. Книга о русской поэзии» (М., 2014) и монографию «The River of Time: Time-Space, Language and History in Avant-Garde, Modernist, and Contemporary Poetry» (Boston, 2017). Живет в США.
Переводы многих стихотворений Джерома Ротенберга также входят в антологию «Новейшая американская поэзия», которая готовится к выходу в издательстве «Новое литературное обозрение» (составители Владимир Фещенко и Ян Пробштейн).