Платоновы тени

*  *  *

 

Как странно пребывание с собой,

самим собой, без примеси и шума,

всё мне казалось — лучше под прибой

зелёных волн, без скайпа и без зума.

А вот как вышло: в дикую жару

сидишь в прогретой арендованной квартире,

листая книги — всякую муру, —

занять пытаясь представления о мире.

Перебираешь разные места,

надеясь выбрать цель своей поездки,

хотя и знаешь: цель эта пуста,

как осенью поля и перелески.

Какой возник октябрьский мотив

в июльскую жару, когда на бреге

играют кожей мириады нимф

и музы с музыкою едут на телеге.

Прекрасен летний сказочный мотив:

в нём фальшь Вивальди, воды и стрекозы,

а ты всё ждёшь, что это прекратив,

придут от моря облака и грозы.

Что этот морок сделается днём

с бегущими созданьями из ваты,

что мы ещё полвека проживём

с холодным Ильменем и девушкой крылатой.

 

 

*  *  *

 

Отцветает сирень,

что назвали в честь нимфы Сиринги,

и кончается день,

и плывут неземные картинки.

Вот я еду опять

в направленье норд-веста.

Буду всё вспоминать

до последнего вздоха и места.

Потому что внутри

остаются платоновы тени,

вот для них и гори,

несмотря на потери.

Всё теряя навзрыд,

говори себе снова и снова:

что не вечен COVID,

что не дольше дождя проливного.

И пока наугад

тебе стелется дальше дорога,

не вернёшься назад.

И вперёд не добраться до срока.

 

 

Стена

 

Она лежит под линией бульваров

как что-то лишнее, ну — как змеиной кожей.

И знает что-то лишнее про город,

но рассказать не хочет и не может.

Её никто не видит. Это ясно.

Она известна по пятёрке планов,

когда ещё она кругом стояла,

уже не защищая никого.

В ней смысла нет. Она уже мертвец.

И кто о ней хоть что-нибудь да знает?

Но только это странно, наконец:

из нас любой ворота вспоминает:

Пречистенские — помнятся с трудом,

Арбатские — припомнятся с натугой,

но вот Никитские... я обнял здесь подругу,

а у Тверских я помню каждый дом.

Не стоит продолжать перечисленье:

ворота видятся хоть каждому, кто их

хоть выборочно помнит, — на мгновенье

они возникнут — словно ветер стих.

 

 

*  *  *

 

Осенняя дорога по Ополью,

Неясных далей бесприютный свет.

Какой бы возжелать счастливой доли,

Когда и этой окончанья нет?

Обманчивая радость узнаванья

Церковных глав и жёлтого листа,

Тяжёлых фур в неспешном караване

И тени придорожного креста.

Какой народ здесь в долах притаился,

Когда южнее высится Москва?

Я там родился, там и пригодился,

И там обрёл и мысли, и слова.

Но тут, сосредоточен и спокоен,

Стоит сентябрь возле полотна

Дороги, возле редких колоколен,

И сентябрём вселенная полна.

 

*  *  *

 

А жизнь — это длинная штука

И редко с хорошим концом,

И скоро, похоже, разлука

С тобою. И встреча с Творцом.

Всё чаще поэтому манит

Под вечер в соседний приход,

Не то чтобы кто-нибудь тянет,

А где-то под сердцем зовёт.

Пей крепкий, как кофе Лавацца,

Клубящийся ладана дух.

Учись наконец расставаться,

Себя вычитая из двух.

По тёмной дуге переулка

К себе возвращайся домой

В свою потайную шкатулку,

Счастливый ещё и живой.

 

 

*  *  *

 

Всё проходит, канут эти лица,

канет в ночь подсвеченный собор,

что с тобой такое приключится,

чтобы кончить давний разговор?

Что ты смотришь князем в это блюдце,

в озеро Плещеево своё?

Может лучше стоит обернуться

к стороне, что ждать не устаёт?

Редколесья жёлтая услада,

по дорогам пыльные столбы,

яблони заброшенного сада

и полей желтеющие лбы.

 

 

*  *  *

 

Пейзажный очерк волновидный,

Валунов замшелые горбы,

Но пора бы мир почти безвидный

Сверить с очертанием судьбы.

А дорога скатертью ложится,

Наползает клочьями туман

И стекает ледяной кашицей

Под небыстро едущий седан.

Ты живёшь не в поисках приюта,

За спиной оставив свой приют,

А для обретения минуты,

Когда тлеет оружейный трут.

Так что славим время перед битвой

И поём про Вход в Ерусалим.

Страшно победить и быть убитым,

Но пока что страх преодолим.

 

*  *  *

 

Воплотится же эта неглупая жизнь

в уже сделанном каменном гробе,

что тебя поджидает и шепчет: «Ложись,

я приму тебя в тесной утробе».

 

Что за странная песня пришла на уста,

кто её притомившийся автор?

Известковою влагой плита налита,

что, быть может, надвинется завтра.

 

Саркофаг шестичастный, готовый давно,

но похожий на свежие срубы,

принимает в себя — словно в губы вино,

и смыкаются тёмные губы.

 

А над крышкой, на воле идут облака,

словно делают важное дело.

И из озера в море стекает река,

и лежит в ожидании тело.

 

*  *  *

 

Отечество нам ранняя весна.

А впрочем, это маловероятно.

Такая в воздухе синеющем блесна,

что трудно говорить легко и внятно.

И, пусть невнятно, всё же я пою

о том, что приключается однажды:

я то иду по тротуару, то стою,

то пить хочу, то не испытываю жажды.

Такой улов небес голубизны,

такая неприкаянность лазури,

что стали все окрестности видны —

как на посаде после снежной бури.

Уже не тает, даже не течёт,

уже не спит, а только часто дышит.

И почему-то снова настаёт,

и почему-то снова нас услышит.

 

*  *  *

 

Нижний Новгород смотрит с горы

На слияние рек у подножья,

В ожиданье счастливой поры,

Только тёмные воды умножив.

Расскажи сам себе про страну,

Назови города по теченью,

Про бегущую к дельте волну,

Чей побег не имеет значенья.

То не двинется ни волоска,

То бушует и хлещет ветрило,

И такая на сердце тоска,

И такая нежданная сила.

 

*  *  *

 

Мы соберём какой-то эпос

из этих стен, из эстакад,

что это будет за нелепость

на первый взгляд!

Пусть этот Китеж, эта Троя

словами в рифму говорят,

о подвигах и снах героя

пускай твердят.

И на заполненных страницах

пусть совершается порыв

на север, к тающей границе,

где снов обрыв.

Где заключаются в объятья

те, кто уходят и ушли,

кто за пределы вероятья

свёл корабли.

 

 

*  *  *

 

«Ещё одну весну переживёшь» —

так почему-то вспомнилось из Фета.

Хоть март повадкой на февраль похож,

но ожиданье западного ветра

с его катастрофической волной,

растапливающей тёмные сугробы,

его всецело делает весной,

а небосклон его — высоколобым.

Всё так. Как будто бредя наяву,

произнося слова как заклинанья,

ещё одну весну переживу —

как письмецо заветное в кармане.