СТИХИ
Светлана Кекова. «Невод, пшеница и плевелы»
Человек – не более чем «ходячий гроб из глины» – прозревает при виде иконы. Посреди разрастающейся геенны огненной душа спасается в покаянии. Даже там, где кажется, что все уже потеряно, там, где «сердцем ты в землю врос», всегда остается надежда на спасение, а Христос «подносит Чашу к твоим губам». Наполненные евангельскими образами стихотворения Светланы Кековой.
Кто силен и млад – скоро будет стар,
кто сейчас богат – тот убог и сир.
От отца и матери горький дар
получил младенец, грядущий в мир.
Он в пеленках мечется – круть-да-верть,
то ему светло, то ему темно.
Но от Бога он получил не смерть,
а бессмертья хлеб и любви вино.
Даже если сердцем ты в землю врос
и приник душою к е гробам,
посмотри – к тебе подошел Христос
и подносит Чашу к твоим губам.
<...>
Алексей Дьячков. «Ударные и безударные»
Забытый на спинке кресла галстук юнги, девочки, которых так и не довелось поцеловать, веселый дед, записанный на старой TDK. В стихах Алексея Дьячкова прошлое вещественно, зримо, его будто бы можно потрогать руками. Но за ностальгией проступает тревога: время неумолимо, близкие уходят, а связь с прошлым истончается: «отсыпан щедро свет, но трещина та, сквозь / Которую он шёл, становится все уже».
Зачтите мне сонет, на вымпеле значки,
Спасенного кота и туфельку-амбу.
Под веки в сетке вен закатятся зрачки,
И кончик языка вверх проскользнет по нбу.
Потянет тюль сквозняк, прогнется потолок,
Хрусталь задребезжит, и зазвенит посуда,
И отзовутся вдруг и красный уголок,
И с карпом котлован, и с маревом Пицунда.
<...>
Андрей Коровин. «На одной из далёких планет»
Граница между обыкновенным и чудесным – зыбка: в речной воде можно увидеть отражение далекой планеты, а во сне создать собственную вселенную. Человеческое присутствие хрупко, и «непрерывен бег живой реки».
В своих стихах Андрей Коровин легко меняет масштаб: от забавных кладбищенских историй до размышления о бессмертии – здесь всего лишь один шаг.
играет рыба вечер на Оке
стоит рыбак в строительном жилете
а мы плывем у Господа в руке
мы всем назло живем на этом свете
речные чайки криками полны
здесь под мостом зависла птичья стая
выхватывая души из волны
и там вдали за мысом пропадая
<...>
Антон Васецкий. «Клиффхэнгер»
Ржавая карусель в осеннем парке, найденные на дачном чердаке старые бутылки, детский поход на сеанс в кино, с которого пришлось уйти до того, как наступила развязка. Машина памяти в стихах Антона Васецкого работает на осмысление прошлого. Настоящее же требует решимости жить дальше. А название подборки - «Клиффхэнгер» – будто бы отсылает к будущему, исход которого неизвестен (от англ. cliffhanger — «висящий на обрыве» — художественный приём, при котором повествование обрывается на самом интересном месте).
Декаденты,
поэты,
белогвардейцы,
как один замерзающие в рапиде
с непременной ладонью
в районе сердца,
не желаю ни слышать всех вас,
ни видеть.
Лучше – лес,
партизаны,
чужая пашня,
тёплый хлев
и погреб, от снега белый.
Выживать – противно.
Продолжать – страшно.
Но бери и делай.
Бери. И делай.
<...>
Илья Оганджанов. «И звезды, и слезы»
За окном поезда проносится Россия. «Родина, Родина…» – / Прямо в сердце колеса стучат». В стихах Ильи Оганджанова картины природы переплетаются с размышлениями о потерях, войне и судьбах своей страны. Первое и последнее стихотворение как бы обрамляют подборку, пытаясь найти слова для того, что выразить трудно, и в итоге переживают опыт невыразимого.
Ветерок – и деревья качаются.
В синеве – облаков жемчуга.
Восхититься, воспеть и отчаяться…
Обрывается в небе строка,
и слова в пустоту осыпаются,
как с ветвей омертвелых листва.
Протоиерей Борис Трещанский. «Пред Богом быть самим собой»
Новые стихи настоятеля подмосковного храма протоиерея Бориса Трещанского - это цикл, который, по словам автора предисловия Ирины Роднянской, есть не что иное как «череда миниатюр, образующих поэму». Священник и поэт обращается к евангельским событиям, размышляет о распятии и воскресении Христа, о судьбе еврейского народа и о вечных темах: грехе, покаянии и спасении. «Стихотворная эта речь – преткновенная, синтаксически и ассоциативно колеблемая внутренним усилием, но убедительно втягивающая в свои кровоточащие изломы».
Чем непогрешимей Рим
Тем Распинаемый повинней
Всю кровь Себе вменил
Зло мира все в Себя вместил
Во глубине сокрыв могильной
А во Святая тайное святых
Совсем темным-темно
Но через прободенное ребро
Загробно напрямик
Фомы расслышан вскрик
Господь мой и мой Бог
Откликнуться внутри
<...>
Андрей Василевский. «Жанр: послание»
Новое стихотворение 2026 года. Одно на одну страницу журнала.
ПРОЗА
Игорь Малышев. «Все лучшее впереди»
Рассказы
О страстной любви в самом ее разгаре и о той, что уже осталась позади. О глубокой привязанности и об утрате связей. Наконец, о желании, что ломает тебя будто хищная чайка, хватающая над водой изумрудную стрекозу. Телесные, точные, временами яростные рассказы.
Ты поишь меня чем-то горячим, остропахнущим.
– «Терафлю». Должно сбить температуру.
Раскладной диван в маленькой комнате. В окно ветки с облетающей листвой, сквозь них фонарь. Маленькое навязчивое солнце на тонкой железной
шее. Ветер волнует деревья, лучи света мельтешат. Мне под сорок, во мне
под сорок. Какая-то неприятная рифма, да и рифма ли это. Простыни свежие,
скользкие, пахнущие стиральным порошком. Одеяло теплое, но мне сейчас не
нужно одеяло.
Ты ложишься рядом. Ты после душа. Прижимаешься, целуешь в плечо.
– Как батарея, – шепчешь.
Дмитрий Лагутин. «Джетлаг»
Рассказ
В обыкновенной бильярдной появляется белобрысый паренек со шрамом на подбородке. Сначала он проигрывает партию за партией, а потом вдруг ни с того ни с сего демонстрирует сверхъестественные навыки, проводя невозможные удары. Кто этот загадочный человек, которого, кажется, знают местные завсегдатаи? Рассказ Дмитрия Лагутина – о бильярде, о дружбе и о загадке таинственного игрока.
– Это правда? Правду про вас рассказывают? – затараторил я, сам не понимая, зачем. – Мне тогда все рассказали, это правда?
Ефим, не отпуская с губ улыбки, обошел стол, примерился и ударил – шар начертил на сукне невообразимую дугу и упал в лузу.
– Чего ты пристал к людям… – услышал я Гришин голос за спиной – Простите его, выпил малость…
Рина Ю Нарши. Анна Петровна К. продает письма Пушкина
Происшествие в меблированных комнатах. Вступительное слово Алексея Зензинова
Когда-то Анна Керн была светской красавицей, вдохновившей Пушкина на знаменитое «Я помню чудное мгновенье…». Теперь она – бедная старуха, которая с трудом живет на пенсию и бережет шкатулку с письмами поэта. Письма можно выгодно продать, но бульварную прессу интересуют прежде всего пикантные подробности. Сам же Александр Сергеевич, вновь молодой, является к Анне Петровне по ночам. Пьеса Рины Ю Нарши – о любви, старости и литературном бессмертии, где реальность стоит бок о бок со сновидением.
Анна Петровна. Огромный гранитный постамент… (Собаки ластятся к Анне.) А вот в Михайловском камня не было. Это были корни старых лип, о которые я запнулась на темной аллее. Врунишка. Писал, «камень, о который она споткнулась, лежит на моем столе» (с укоризной). Александр Сергеевич!
Пушкин. Нет, был камень. Я помню.
Анна Петровна. Корни!
Пушкин. Камень! Ножницы… Бумага… (Бегает вокруг скамьи. Поварачивает Анну Петровну к себе лицом.)
Анна Петровна. Нет, не смотри на меня в таком виде (Закрывается книгой). Нет!
Пушкин. Что за роман?
Анна Петровна. Анна Каренина.
Пушкин. Не читал…
Вечеслав Казакевич. «Пять коней»
Стансы
Пять изящных стансов. Скакуны настоящие, из плоти и крови, и сделанные из чугуна, становятся проводниками по человеческой жизни – порой смешной, порой удивительной, но неизменно трогательной. Постепенно за веселыми историями в стансах Вечеслава Казакевича проступает печаль об ушедшем времени и людях, которых уже не вернуть.
В их хате поселился австриец. На стене портрет повесил: стоит фюрер, руки на сабле, за спиной пожар. Будто не вытирали ему нос грязной ватой!
Они перебрались в баньку. Деда Янку и моего будущего отца угнали в Германию. Бабушка осталась с маленьким сыном, еще меньшей дочкой и белым конем Хорошко.
На третью весну немцы засобирались туда, откуда явились, и австриец объявил, что забирает у них Pferd, коня. Хорошко не успел уши поднять, как его сунули в военные оглобли.
– Без коня пропадем, – сказала бабушка сыну. – Иди следом и без него не вертайся!
Валерия Шимаковская. «Васильки сильнее маков»
Путешествие в лицах. Вступительное слово Валерии Пустовой
Два года учебы в Париже превращаются для Валерии Шимаковской в путешествие по человеческим судьбам. Мартина тратит половину пенсии на бездомных кошек, Мари готовится приютить в своей квартире мигрантов и считает, что выборы - «гражданский долг, месса для христианина», а Луи отправляется в Россию работать над второй докторской, несмотря на все уговоры коллег. Из этих встреч складывается своеобразная карта связей между Францией и Россией, где важнее государственных границ оказываются человеческая близость, сочувствие и способность по-настоящему увидеть ближнего.
Два года я училась в магистратуре в Париже. Вообще я меньше училась и больше читала людей. Они были из Афганистана и Египта, Мартиники и Алжира, Китая и Германии, Ирана и Реюньона. Кормили кошек, на шрифте Брайля строчили в ООН, врачевали во «Врачах без границ».
Люди – моя магистерская диссертация. Встречи – заплаты на карте стран мира, разделившейся на дружественные и не-.
Алексей Смирнов. «Попытка дневника»
Девяностые (1992-1996). Окончание
Семейные праздники и музыкальные впечатления, масштабные политические события и памятные реплики собственных детей – история девяностых, увиденная как в большом, так и в малом – во второй и заключительной части дневников Алексея Смирнова. Начало публикации – в октябрьском номере.
Гайдар ушел. Черномырдин сдвинулся вправо. Жириновский в мечтах «мочит сапоги в Индийском океане». Клинтон не мог три дня дозвониться до Ельцина. Официальная версия: наш Президент сильно простужен. Но как не дозвониться до простуженного?
ФИЛОСОФИЯ. ИСТОРИЯ. ПОЛИТИКА
Константин Фрумкин. «Исторические предпосылки захвата власти искусственным интеллектом»
Что общего у древнего царского писца, могущественного визиря, современного чиновника и искусственного интеллекта? Все они работают с информацией. А без нее не может обойтись ни один правитель. Константин Фрумкин предлагает неожиданный взгляд на современный страх перед ИИ: оказывается, все началось намного раньше, задолго до изобретения компьютеров.
Предполагаемая футурологами и фантастами передача функции принятия управленческих решений компьютерам не представляется совершенно радикальным изменением, поскольку всегда необходимая для принятия таких решений обработка информации представляла собой во многом безличный процесс, который требует от обслуживающих его людей машиноподобного к себе отношения.
КОНТЕКСТ
Константин Шакарян. «Слуцкий и Сталин, или между Войной и Оттепелью»
Константин Шакарян исследует сложные, меняющиеся отношения Бориса Слуцкого с фигурой Сталина – от военной веры в вождя до более позднего переосмысления его роли в истории и жизни народа. Сопоставляя стихи разных лет, воспоминания поэта и свидетельства современников, исследователь показывает, как поэт вновь и вновь возвращался к этой теме, не желая подменять противоречивую историческую правду удобными ответами.
Слуцкий спутал карты. Он отказался от хронологического спрямления и упорядочения собственного пути, будучи сам, всем своим творческим обликом, чуждым какой бы то ни было линейности.
ОПЫТЫ
Лев Усыскин. «Читая Бориса Пастернака. “Вакханалия”, 1957»
«…это эссе про меня… не филолог вовсе, и уж тем более – не литературовед». В своей статье, посвященной одному стихотворению Бориса Пастернака, Лев Усыскин отдается своему собственному, не литературоведческому, восприятию текста, предполагая, что у множества простых читателей это найдет отклик: «…важным я нахожу как раз именно эту мою заурядность – гарантирующую, по сути дела, некоторую социальную значимость моих умственных реакций».
В общем, получается какой-то мерцающий мир. Посреди пиршества, взятого из парадного сталинского кино, населенного неживыми персонажами, сидит сам молчаливый Сталин – не то живой, не то мертвый, как все. В чем-то – богемный ловелас, в чем-то поэт. А вокруг – не то поминки по „великой эпохе“, завершившейся цареубийством, оправданным каскадом исторических прецедентов, не то рождение на смену ей чего-то нового.
Григорий Кружков. «“Рифма” Евгения Боратынского, или Новые приключения унтер-офицерской вдовы»
Как получилось, что спустя почти два века после публикации «Рифмы» Евгения Боратынского, читатели по-прежнему встречают в книгах разные версии одного и того же стихотворения? Григорий Кружков восстанавливает историю текста, искалеченного (само)цензурой.
Но сам факт публикации – не доказательство того, что поэт что-то предполагал или не предполагал. То, что в представленной цензурному комитету рукописи нет этого отрывка, по моему мнению, говорит лишь о самоцензуре автора, которому дружественный редактор объяснил, что эти строки лучше и не показывать надзирающим инстанциям.
Можно ли это назвать „внецензурной“ причиной?
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Алексей Чанцев. «Вторая щека Господня»
(Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»: современное состояние изучения. Главный редактор Т. А. Касаткина. В 2 томах. М., ИМЛИ РАН, 2026. Том 1. 752 стр. Том 2. 792 стр.)
Мог ли Порфирий Петрович быть похожим на Раскольникова – просто так и не решиться «переступить» черту? Что общего между образами Достоевского и живописью Босха? О чем современные подростки пишут в фанфиках по мотивам «Преступления и наказания»? Александр Чанцев рассказывает о двухтомном коллективном исследовании романа под редакцией Татьяны Касаткиной. Более полутора тысяч страниц научных статей – от богословия и истории уголовного сыска до современной массовой культуры.
Кто бы мог подумать – то есть мог , если задуматься, но это не то, что первым приходит в голову, правда же? – что очень молодые авторы пишут продолжения, спин-оффы (развитие боковых сюжетов) и, новый термин из этой статьи/сферы, «занавесочные» произведения. Сие означает те еще страсти: «Потребностью большинства фикрайтеров „дополнить” не(про)читанный роман о преступлении и наказании Раскольникова отдельными провокативными „кадрами” объясняется востребованность фанфикшн-жанра „пропущенная сцена”. Событийная абстрагированность таких сочинений от канона мотивирует фан-авторов альтернативно обозначать их как зарисовки. Как правило, пропущенные сцены „Преступления и наказания” в сфере фанфикшн основаны на подробностях интимной жизни героев и поэтому называются еще занавесочными.
Анна Аликевич. «Паханое поле: основания и контекст»
(В. И. Козлов. Неотрадиционализм в современной русской поэзии: 15 поэтов-семидесятников)
Что объединяет Высоцкого и Бродского, Кушнера и Ольгу Седакову, Рейна и Чухонцева? И можно ли найти общие черты в творчестве поэтов, чьи стихи на первый взгляд так непохожи друг на друга? Анна Аликевич разбирает монографию Владимира Козлова – при всех оговорках, одну из наиболее серьезных попыток систематизировать поэзию поколения, целостная и гармоничная история которого до сих пор не написана.
Вместе с тем мы видим, как наследование общих форм (скажем, разновидовой элегии) и парадигм (андеграунд, внимающий частному, камерному, а не врывающийся в политические страсти или социальное) объединяет на первый взгляд далеких друг от друга поэтов. Скажем, эпикурейского, избыточного Рейна и христианского, тщательного Чухонцева.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
КНИГИ
Кирилл Корчагин. Кто говорит? “Я” и “Мы” в русской поэзии XX – начала XXI века. Ответственный редактор Максим Амелин. М., “Рутения”, 2026. 640 стр.
640 страниц и 995 сносок, минимум в половине которых, по словам автора, «есть сюжеты, которые тоже достойны книги». Непохожие авторы встречаются друг с другом в этом почти детективе, основанном «на подозрении, что поэты имеют в виду не то, что говорят, и что привычные местоимения „я” и „мы” могут значить совсем разное, порой противоположное».
ПЕРИОДИКА
Наиболее интересные материалы в онлайн- и печатных СМИ: «Волга», «Горький», «Звезда», «Знамя», «Поэзия», «Правмир», «Сноб», «Prosodia» и др.
Например:
Анатолий Кулагин. Академический Кушнер. К девяностолетию поэта. – «Знамя», 2026, № 9.
«„Я – поэт без биографии”, – говорит о себе Александр Кушнер, развивая принадлежащее Марине Цветаевой сравнение двух типов поэтов: „поэты с историей и поэты без истории” (так называлось цветаевское эссе). Он имеет в виду то, что его жизнь протекла без больших потрясений, без серьезных преследований. О „бессобытийности” своей жизни он полушутя сказал и в стихах, где лирический герой, выслушавший на пляже двенадцатиминутный рассказ о себе некоего „полковника”, замечает: „я бы и в три уложился” („Все гудел этот шмель, все висел у земли на краю…”, 1984). Поэт признается еще, что ему „не хочется выпячивать себя, не хочется рисовать себя в стихах…” В этом смысле он тоже „поэт без биографии”».
Подписка на «Новый мир» на сайте «Почта России»