СТИХИ
Глеб Шульпяков. «Неслучайное пламя»
«Лишь иногда в метро, когда // сквозь время едут пассажиры // он в темноте встречает взгляд // богов, которые здесь жили». Стихотворения из февральской подборки Глеба Шульпякова и есть – сквозь время – диалог «новой жизни в чугуне» с Историей, беспрестанно проницающей и наши дни, свидетельствуя о нелинейности времени. Так, поэт XXI века шагает рука об руку с Антоном Дельвигом и Константином Батюшковым, а в пассажирах из метро нет-нет да и проглянет свет Олимпа, и в это же самое время где-то в вечности апостол Петр кому-то открывает райские врата... И все происходит одновременно и гармонично – разве что иногда металлический лязг суетливой современности разбивает мелодию.
Ни мысли, ни чувства, ни этого тела
– но птичка из леса на небо взлетела,
и двинулись горы, всплывает луна,
нелунным каким-то покоем полна.
Играй, музыкант, – желторотый рожок
во мне неслучайное пламя разжег:
и жилы, и вены, и корни волос
нездешний какой-то ласкает мороз.
Был август, бесшумно катился трамвай,
апостол возился с воротами в рай,
бульварных витрин разгорались костры,
наверх по реке поднимались мосты,
и медная всадница в парке ночном
сражалась одна с придорожным кустом.
<...>
Алексей Смирнов. «Этот маленький свет»
Стихи, отдающие достойную дань классической поэзии, ее ясности, выверенности и вневременности. В строках Алексея Смирнова слышится и Пушкин, и ранний Лермонтов, и Осип Мандельштам с его страшным «веком-волкодавом», и блоковские мотивы – и вместе с тем эти стихотворения глубоко личные и своеобразные, современные и своевременные. Публикация выходит к 80-летнему юбилею поэта, прозаика, переводчика и эссеиста – многолетнего автора журнала.
Из волнистых, извилистых створок,
Уснастивших морские луга,
Море выберет капелек сорок
Не спеша расточать жемчуга.
Пусть иные до времени зреют
В глубине, недоступной для глаз,
А над ними за парусом реют
Сорок чаек, меняющих галс.
<...>
Константин Гадаев. «Фрагменты синего»
Из Роберта Фроста
Художественное переложение стихотворений Роберта Фроста, благодаря Константину Гадаеву приобретшее особое, современное звучание и сделавшее фростовскую поэзию тишины, созерцания и одиночества – актуальной, понятной и близкой для читателя нашего столетия. Как хорошо пишет в своем предисловии Михаил Кукин, «гадаевский “Фрост” прямо касается нас, в его строках мы узнаем себя, и это вдруг (чего не ожидаешь) дает нам возможность дышать. Даже когда воздуха, кажется, не осталось и дышать нечем».
Один
То рев, то завыванье ветра –
Приоткрываю дверь с трудом
И вижу перепады света
И вспенившийся водоем.
День кончился, а с ним и лето,
Клубясь, листва шумит об этом,
И тучи застят небеса,
И зреет в воздухе гроза.
<...>
Владимир Рецептер. «На нечетной стороне Фонтанки»
В стихах Владимира Рецептера органично сочетаются рефлексивность и пушкинская легкость в обнимку с доброй самоиронией, калейдоскопом воспоминаний и осязаемой живостью образов. Теплые, искренние стихи.
Босх рисовал кошмары как знаток.
Ему отпущен был реальный срок,
чтобы земной, чумной, старинный шар
боялся встреч, любя родной кошмар.
Босх имя получил – Иероним.
Он не был ранен, но навек раним.
Он для себя чужих наград не ждал
и о кошмарах нас предупреждал.
<...>
Наталия Черных. «Хроники Аида»
Цикл стихотворений, внутри которых мир разорвал завесу между жизнью и посмертием, а человек балансирует на этом хрупком «между», – уже не принадлежа земному бытию полностью, но всем существом постепенно проникая в тайны Аида – рая и ада – где нет разделения на «своих» и «чужих» божеств, где все присутствуют одновременно.
Аид таков, что от него не скрыться.
Он плещется, как внутренняя жидкость.
Ему не трудно на язык скатиться
горчащей тьмой, где прожитого жимолость.
И вкус его поет, и цвет его суровый,
какого, кроме как в аиде, нет.
Аид как человек без имени и крова
танцует страстно свой монобалет.
Но нет его пока что в полноте,
как нет зефира из пространства рая.
Покажется наивной школоте,
что весь аид тусой идет, играя
на нервах по приколу иногда.
И даже голос матери из ада
в наушниках крошится как слюда.
Аид есть все. Ему вещей не надо.
<...>
ПРОЗА
Сергей Шаргунов «Зачем я здесь. Юрий Казаков: недописанная жизнь»
Окончание
Завершение фрагмента книги, посвященной жизни, личности и творческому пути Юрия Казакова – удивительного человека и писателя, оставившего после себя не только прозу, но и письма, дневники, аудиозаписи и даже кинохронику. Очень личное, глубокое и эмоциональное повествование об авторе, который стал литературной звездой и классиком уже при жизни в интеллектуальные шестидесятые. Особенно прочитывается эта книга еще и потому, что это не просто «голая» биография: все, что связано с Казаковым, прочувствовано и прожито Сергеем Шаргуновым как собственное – проникновенно и искренне.
Казаков, заглядывая в себя и в то время увлеченный Никишкиным житием, рассуждал о присутствии души ребенка во взрослом: «Выпустите ее, расколдуйте, стряхните груз пошлости, условностей, тяжеловесной рассудительности, и вы соприкоснетесь с творчеством художника–гения».
Непреходящую детскость Юрия Павловича отмечали все, и выражалась она во всем, даже внешне. «Он был похож на огромного ребенка с круглой головой, на которой волосы то ли все уже вылезли, то ли еще не начали расти», – изображал Аксенов.
Евгений Эдин. «Волос Горгоны»
Рассказ
История горгоны Медузы, по сути, глубоко трагична: она просто была и была одинокой, потому что люди боялись к ней подходить из-за непонимания ее тайны и красоты. Было два пути – либо навсегда окаменеть от ее пронзительного взгляда, либо убить и прослыть героем. Не то же самое ли происходит с любовью и самым прекрасным на свете? Две жизни – прошлая и настоящая, две женщины – одна ненавидит, другая самозабвенно любит. Один мужчина, у которого есть выбор: убить эту безоружную и отчаянную любовь или замереть зачарованным – от ее невыносимого чуда, глубины и космичности?..
– Темная ночь содержит идею светлого дня. Понятие хорошего содержит в себе идею плохого, – говорил я. – Конечно, она не хотела говорить ничего грустного в мой день рождения. Это сказалось само, потому что нам было слишком хорошо. И так всегда и во всем. Люди стремятся друг к другу и убивают друг друга. Хотят одно и получают другое. Никто не виноват. Это вечная история Медузы. Я думаю, что они просто верили, что окаменеют, посмотрев на нее. И поэтому никто никогда не приходил к ней, кроме Персея, который пришел, чтобы убить.
Федор Коваржик. «Жизнь и наблюдения русского чеха в царской России»
Очень интересные, содержательные с точки зрения важных деталей и эмоциональные записки чешского эмигранта Федора (Франтишека) Коваржика о его жизни и деятельности в дореволюционной России рубежа XIX – XX столетий – в период мощного всплеска культуры, науки, общественной мысли. «Книга о себе и о времени до изменения вектора» - так обозначает воспоминания Коваржика переводчик Сергей Солоух, с чьим предисловием они и публикуются в «Новом мире».
Обжорство в России весьма нередкое явление. И если мой рассказ о том, как тут едят, покажется вам невероятным или вовсе невозможным, очень прошу вас верить, потому что все сказанное будет чистой правдой. Даже на небольшую семью в России не покупают телячье мясо на развес, несколько фунтов, да вам здесь так мясник и не станет продавать, а сразу целую ногу, которая тут же за обедом и съедается. Под конец масленицы в России повсеместно пекут из гречневой муки блины величиной с целую десертную тарелку и пышные, как перина, поедают их обычно стопками под водку так – первый блин обильно поливают сметаной, на него кладут другой блин, который густо уснащают маслом и покрывают мелкой копченой рыбой копчушкой, на это все кладут третий блин, снова льют горячее масло и на него мажут икру, затем очередь четвертого блина, его покроет масло и ветчина, потом пятый, на сей раз сверху – масло и швейцарский сыр, и наконец шестой, все то же масло и на него будет положена превосходная красная рыба семга. Надо сказать, что добавки к блинам могут быть и иные, ну, например, балык, селедочка, осетр, вареная колбаса, сосиски, салями и так далее. Саму же стопку могло составлять и меньше блинов, и много больше, чем в моем примере. Когда же все будет готово, стопку блинов нарезают, как торт, на доли, после чего едок вкушал и наслаждался всеми сразу вкусами одновременно.
Алексей Алёхин. «Варенье из падалицы. 2023, 2024»
Записная книжка
«Варенье…» можно назвать не просто записной книжкой, а мини-дневником, собравшим в себе афористические записи Алексея Алёхина, любопытные наблюдения, наброски, открывающие читателю мир и людей с удивительной, подчас комичной и нелепой, но всегда очень интересной стороны.
С карниза свалился небольшой сугроб, и из него выпорхнула душа снеговика, как белый голубь.
Покуда ты очереди ждала в примерочную, я сидел на стуле и глядел в пол. Господи, думал, до чего отвратительны у этих женщин ноги в разлапистых кроссовках. И тут обнаружил, что одна все ж в туфлях. Поднял глаза, а это ты.
НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
Фридрих Вильгельм Вагнер. «Мрамор встрепенулся»
Подборка стихов немецкого поэта-авангардиста начала ХХ века Фридриха Вагнера в переводе Александра Ницберга, – с его же предисловием, – в котором переводчик вкратце касается основных этапов творческого пути до сей поры неизвестного в России стихотворца.
Уж ни души в шалмане.
Лишь, клеясь у окна,
стал мальчик-половой.
Уж тяжко тишина
нависла на поляне.
А у реки, в тумане,
взвился визг и вой.
Плач и просьбы песьи
людям не слышны.
А в поднебесьи,
чахлая, в депрессии,
роза луны.
ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ
Юрий Гусев. «Венгерская литература и русский читатель»
Эта статья родилась из целой вереницы впечатлений автора: от вручения «нобелевки» венгерскому писателю Ласло Краснахоркаи и от воспоминаний о тех литераторах Венгрии, у которых уже есть престижные международные премии – и не напрасно. Почему венгерская литература стала выходить «из тени» именно в наше время, а не в ХХ веке, и как ее развитие связано с историей этой страны?
Нельзя не добавить: в судьбе венгерской нации, далеко не гладкой, XX век был особенно, как-то изуверски жестоким: страна находилась практически в эпицентре двух мировых войн; после Первой мировой войны у нее отрезали две трети былой территории с одной третью чисто венгерского населения; волны красного и белого террора сменяли друг друга; беспощадно подавлялись революции и восстания, и т. д. Можно ли усмотреть в этом какую-то связь с интенсивным развитием литературы? Никто, конечно, об этом ничего определенного не может сказать, хотя всякого рода умозаключений приходилось слышать немало. Но быстрое развитие и обилие обращающих на себя внимание результатов имело место, это бесспорный факт. Нюанс в том, что бесспорным фактом это было только для венгров (ну, еще для меня).
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Ирина Сурат. «Волчья тема» Мандельштама: литературный фон, источники, обертоны смысла»
«Но не волк я по крови своей» в эпоху, когда «в кустах игрушечные волки глазами страшными глядят» – одна из главных трагедий и побед Осипа Мандельштама. О знаковом для поэта стихотворении «За гремучую доблесть грядущих веков...» (мы часто его помним как «Век-волкодав») рассказывает Ирина Сурат, затрагивая историю создания этого текста, диалог Мандельштама с другими поэтами.
Но тема «я – волк» встречается в русской поэзии и вне связи с какими-то социальными темами, пусть и латентно звучащими. Назовем прежде всего два стихотворения Владимира Нарбута и Сергея Городецкого – Мандельштам наверняка их знал, так как они относятся ко времени его участия вместе с Нарбутом и Городецким в Цехе поэтов и появились, скорее всего, в порядке поэтического диалога или соревнования.
ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Владимир Козлов. «Золотой двадцатый век Леонида Григорьяна»
«Для него поэзия – не какая-то новая среда обитания, а просто земля, на которой он родился и рос, видя все окружающее таким, каково оно есть, и слыша мир в его естественном, ничем не искаженном звучании», – написал о «виновнике» этого исследования Николай Скребов. В своей статье Владимир Козлов открывает заново (а для многих читателей и вовсе впервые!) феномен ростовского поэта Леонида Григорьяна, рассказывая о его месте и значении в литературном процессе прошлого столетия, о его творческой биографии, отношениях с другими поэтами.
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Галина Калинкина. «Внутри чемодана на колесиках»
Рецензия на книгу Ольги Баллы «Дома и Бездомья. Пространство как повод быть человеком»
Новый литературоведческий сборник Ольги Баллы объединяет в себе заметки о современной литературе с точки зрения путешественника, «не имеющего где приклонить главу». Девиз автора – «Читать, писать и ездить», с ним она «странствует» по творчеству и путевым очеркам Сергея Костырко, Петра Вайля, Глеба Шульпякова, Василия Авченко, Александра Иличевского, Ольги Седаковой, Дмитрия Бавильского и других, размышляя о городах, дорогах, понятиях дома и пространства.
СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ
Третий лишний
В центре нового обзора Ирины Светловой – мини-сериал «Девушка моего сына» (экранизация романа Мишель Фрэнсис), в котором основной конфликт происходит между двумя любящими женщинами и двумя различными типами любви – женской и материнской. Чистая и идиллическая в начале этой истории любовь Лоры превращается в удушающую, эгоистичную, когда сталкивается с соперничеством в лице девушки сына. Ирина Светлова подробно анализирует образ Лоры и возможные причины ее поведения и отношения к Дэниэлу, а также дает одну из возможных трактовок концовки сериала и внутрисюжетной атмосферы.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
КНИГИ
В феврале составитель обращает внимание на философский труд Иоганна Иоахима Шпальдинга «Размышление о предназначении человека», совсем недавно вышедшее в свет с комментариями и обстоятельными послесловием переводчика.
ПЕРИОДИКА
Традиционный обзор наиболее интересных и свежих публикаций. В поле зрения составителя – онлайн- и печатные СМИ: «Словесность и история», «Литературный факт», «Studia Litterarum», «Московский комсомолец», «Звезда», «Москва», «Достоевский и мировая культура», «Новое литературное обозрение», «Литература двух Америк», «Литературная газета», «Два века русской классики», «Формаслов», «НГ Ex Libris», «Год литературы», «Сноб» и др.
Например:
Сергей Зенкин. Мифология и магия – две модели для поэтики. – «Новое литературное обозрение», 2025, № 6 (№ 196).
«С точки зрения применимости к художественной литературе, мифология и магия имеют немало общего, начиная с того, что у них обеих есть общая территория со словесностью, поскольку обе они могут принимать вербальную форму – рассказывания мифа и магического заклинания. Они сближаются со словесным творчеством не только на эмпирическом, но и на концептуальном уровне».
«На уровне эстетических функций мифологическая поэтика представляет художественное произведение как вместилище сакрального знания, а поэтика, учитывающая понятие магии, – как орудие действия».