Дом Чуковского в Переделкине

           Лидия Чуковская в Переделкине.

           Начало 1990-х. Фото Александра Карзанова

Об этих записях Лидии Чуковской

 

Весной 1989 года, отправляя в переделкинский дом-музей Корнея Чуковского первое в нашей стране издание своих воспоминаний об отце («Памяти детства»), Лидия Чуковская (1907 — 1996) начертала на титульном листе этой книги: «От Куоккальского дома, которого уже нет — Дому переделкинскому, который еще стоит. Л. Ч.».

Последние слова этой памятной надписи содержат в себе отражение тревожно-счастливого и многолетнего (четверть века) бытования самодеятельного мемориального музея — известного всей стране писателя. Музея, созданного волей его читателей.

В то время, когда Лидия Корнеевна делала свои рабочие записи об устройстве дорогого ее сердцу мемориала (нижеследующий текст создавался в 1992 году), гонения властей на еще недавно опальный Дом Чуковского^[1], слава Богу, уже относились к истории нашей культуры.

Возможно, сегодня, когда из печати выпущено ненумерованное 12-томное собрание сочинений Лидии Чуковской, когда один за другим переиздаются сборники ее прозы и публицистики, снимаются документальные фильмы и открываются выставки, проходят вечера памяти, — нижеследующие записи, приходящие к читателю впервые, могут показаться чем-то «боковым» (если не сказать «маргинальным») — в ее многожанровом наследии.

Между тем они содержат в себе едва ли не главную боль и заботу последних десятилетий жизни Чуковской: сохранение Дома ее отца — драгоценного человеческого жилья, зримо воплотившего в себе его уникальную личность, мучительное счастье его труженической судьбы («Без писания я не понимаю жизни»)^[2].

Лидия Корнеевна создавала эти свои «зарубки на памяти» в то время, когда освободившийся от угрозы физической гибели мемориальный музей Корнея Чуковского еще не обрел твердой «почвы под ногами»: затеянный Советским фондом культуры ремонт застопорился, времена на дворе стояли беспокойные, а до приказа Минкульта от 2 февраля 1994 года (когда Чуковский дом получил статус отдела Государственного литературного музея) — оставалось еще целых два года.

Забегая вперед, скажу, что именно эти рабочие записи помогли нашим музейщикам и реставраторам сохранить после ремонта переделкинской дачи не только точность всей обстановки, но сам дух Чуковского. И, конечно — особенно! — благодаря настойчивому вниманию внучки и наследницы Корнея Ивановича — Елены Цезаревны Чуковской.

Посмею также предположить, что подобных заметок наша словесность (замечу, что записи принадлежат не музейщику или краеведу, но литератору) не знала. Сознавая всю их «неотделанность», я все-таки решаюсь передать эту, не предназначенную для печати, кропотливую «хронику бытия» — на страницы журнала, в котором Лидия Чуковская неоднократно публиковалась при жизни и не раз была представлена своим наследием^[3].

Оговорюсь, что при подготовке рукописи к печати были сделаны незначительные купюры и перестановки (что отмечено в тексте), а также развернуты сокращения ряда служебных слов и имен. В авторскую пунктуацию мы старались не вмешиваться.

Подчеркну, что настоящая публикация не является сугубо научной: прежде всего нам хотелось сохранить этот удивительный документ для будущего и, может быть, настоящего времени. А также — еще и еще раз расслышать живой голос автора «Софьи Петровны», «Спуска под воду», «Записок об Анне Ахматовой», «Прочерка» и других дорогих нашему сердцу книг Лидии Корнеевны Чуковской.

Пользуясь случаем, горячо благодарю моих коллег по «Музейному центру „Дом Чуковского в Переделкине”» — Сергея Васильевича Агапова^[4], Наталью Продольнову и Татьяну Князеву, а также — Нелли Чуланову и Маргариту Каганову — за помощь.

Благодарю наследника — Дмитрия Дмитриевича Чуковского.

 

 

Павел Крючков

 

 

*

(Написано [нрзб.], урывками и в такие часы,

когда я чувствовала себя очень плохо. Л. Ч.)

 

 

Переделкино

[27 апреля 1992 — октябрь 1992]

 

Главная комната — кабинет К. И. Всё должно вести к нему, быть к нему предисловием... Аллея от ворот, крыльцо, медная дощечка <…>^[5], прихожая, узкая лестница с поворотом у окна, площадка перед дверью, где переводишь дыхание.

Рабочая комната К. И. — это хотя и бессознательно, но созданное им к концу жизни художественное произведение и автопортрет. Ни одна вещь в кабинете не случайна, существует не только сама по себе, но и состоит в необходимых отношениях с другими. Может быть, снять можно только Колин^[6] портрет на ковре над тахтой, повешенный туда после Колиной смерти Мариной^[7] почти насильно^[8]. Такой же, уменьшенный, стоит на столе.

Всё остальное, кроме этого портрета на ковре над тахтой, должно стоять, висеть, лежать т о ч н о на своих местах: паровоз нос к носу со львом, а не иначе, оксфордская шляпа на полке вверх дном и т. д.

 

 

Смысл комнаты. <…> Сочетание неустанного труда (книги на полках, книги на столе посреди комнаты, шкаф с выдвижными ящиками для архива — шкаф старинный, который К. И. называл «штуковиной», письменный стол; полки с книгами над изголовьем тахты поверх ковра) — сочетание тяжкого труда с весельем духа: игрушки на штуковине и на полке над тахтой; «чудо-дерево» и Бибигон на письменном столе; абажур вокруг лампы с рисунками к сказкам К. И. и свисающие с лампы японские журавлики... Сочетание труда с детским весельем и с бережным хранением памяти о прошедшей и нашей эпохе — фотографии матери, М. Б., Мурочки, Бобы^[9], карикатуры и рисунки разных лет, разных эпох. Очень интересна обдуманная противоположность науки и забавы: поверх полок висит индейский наряд из перьев, синих и белых, звенящий колокольчиками, и наискосок, на балконной двери — оксфордская мантия^[10]. Игрушка на рабочей книжной полке над тахтой — Humpty Dumpty — Шалтай-Болтай.

Память в этой комнате: кроме портретов семейных, фотографий Мандельштама, Лившица, Блока^[11], может быть, главное: ящик из карельской берёзы (подаренный Корнею Ивановичу Мариной Николаевной и Люшей^[12] к одному из дней его рождения), — ящик, где лежали рукописи Некрасова («Кому на Руси жить хорошо»?  и  к а ж е т с я  что-то Льва Толстого) — рукописи, полученные им когда-то от А. Ф. Кони и пожертвованные после окончания многолетней работы над Некрасовым — Рукописному отделению Ленинской библиотеки (где он очень любил тогда работать)...

Я, может быть, с него начинала [бы] экскурсию.

Среди фотографий самые дорогие ему в кабинете: большая фотография бабушки над изголовьем и маленькая, в серебристой оправе, фотография М. Б. на письменном столе^[13].

Весёлый и особый оттенок придаёт кабинету и его неожиданная, слитая в единство, многонациональность. Русские; японцы; американцы; англичане; вьетнамцы. Под английской мантией висит японское кимоно^[14] (надо, чтобы оно не мешало мантии); на входной двери (внутри) — карта Японии; над дверью на правый — от двери — балкон — длинная чёрная японская рыба (карп); под абажуром со сказками — сочетаясь с ними — висят японские журавлики... На радиоприёмнике стоит играющая шкатулка^[15], если приподнять крышку, исполняющая «чистый, как детство, немецкий мотив»... Под письменным столом — рядом с карельским ящиком — вьетнамская корзинка для мусора.

Письменный стол после смерти К. И. оставлен нами в прибранном, нарядном, нерабочем виде. В редкие часы бездействия К. И. — стол таким и был. Да и тогда, когда он писал, но не за столом. Во время же прибытия корректур и прочего, он был совсем не такой. За этим столом — широким и просторным, К. И., отодвинув локтями телефон и аккуратно отставив фотографии, календарь — читал обыкновенно длинные шуршащие гранки. На столе сваливались справочники. Писать же, ещё с куоккальских времён^[16], К. И. привык по-всякому, но по большей части не за столом: сидел на земле, прислонясь спиною к дереву или пню — в одной руке дощечка с приколотой бумагой, в другой — перо;  а перед ним — если до эпохи «вечных» ручек — тут же на земле бутылочка с чернилами; привык читать лёжа в постели: лёжа на шезлонге в саду (в жару нахлобучив себе на голову большую белую войлочную шляпу. Кстати, где она?).

Существенны для его работы и здоровья были балконы, примыкающие к кабинету. Их два — один через левую (от стола) дверь (через ту, на которой висели оксфордская мантия и кимоно), и другой — (направо, чуть войдёшь в комнату) — и, через стеклянную почти без замысла и без толку  п р о х о д  н у ю террасу — балкон, именуемый «кукушкой». На остеклённой проходной террасе — голые деревянные полки, где в беспорядке кое-как стоят ненужные книги; на узеньком подоконнике — лёгкие игрушки и шары с фотографиями внутри (в частности, мой шарик с моей фотографией), у левой стенки перед выходом на «кукушку» — шкаф со всякими пустыми папками, юбилейные и прочие приветствия, а у правой — столик, покрытый скатертью и на нём какая-то фотография? <пропущено пустое место для названия> Но это веранда не рабочая, проходная, а через неё он проходил в очень существенное для летней работы и характерное для него место — на «кукушку». Это крошечный узкий балкончик (с незаметной дверцей в кладовку в правом углу). Стиль и замысел балкончика: лаконизм. Выходит «кукушка» — прямо в лес. Тут пустое, незастеклённое окно. Вид из него — треугольный <нарисован треугольник> (Лес начинается через усыпанную песком площадку перед левым боком дома.) «Кукушка» смотрит в лес и на площадку. Вдоль стенки — узкое ложе (не помню соломенное или какое?): возле этого длинного, узкого ложа у самого изголовья — а изголовье у самого треугольника пустоты, глядящего в лес — мой, точно такой как у меня, мною подаренный хохломской двухэтажный столик. (Сейчас такой же, хоть и не тот, стоит внизу, в моей комнате и точно такой же у меня в городе.) Напротив ложа — афиша. У стены, возле афиши, синее, матерчатое, складное кресло. Вот и всё.

На «кукушке» К. И. никогда не сидел «так себе», а всегда только работал (по преимуществу, лёжа) или, лёжа, принимал кого-нибудь из гостей. Гость садился в синее кресло. И К. И. пытался тут уснуть — а тот, кто читал ему, сидел в кресле^[17]. Случалось, что К. И., лёжа на «кукушке», подслушивал разговоры тех неосторожных, кто болтался и болтал внизу на площадке на скамье, не зная, что К. И. слушает... Он внезапно высовывал голову из треугольника, ехидничал. 

Летом оба балкона — «кукушка» и другой, «большой» — были очень нужны Корнею Ивановичу, Он любил жару, но всё-таки если уж слишком припекало на одном балконе — переходил на другую сторону дома, на другой.

Из тех дверей, которые слева от письменного стола (из тех дверей, на которых висит, поверх японского кимоно, оксфордская мантия) К. И. начинал выходить на большой балкон уже в апреле, с первым солнцем. А зимою этот балкон тоже играл свою «оздоровительную» роль — у двери внутри комнаты лежит большой камень и К. И. в морозы то открывал этим камнем на ночь дверь пошире — то, если уж градусов 20 — поуже. С апреля же сидел в шубе, валенках и окутанный в плед — на балконе в соломенном кресле, писал на дощечке, вглядываясь в берёзу со скворечником, где жили не скворцы, а бельчата. Он не любил, когда во время его работы, кто-нибудь летом внизу под балконом шумно баюкал внучку или играл с детьми... Балкон был любимым его местом работы. Чтобы не покидать его в дождливую погоду, он позвал рабочих, и они разделили балкон пополам застеклённой стенкой со входом внутрь. Там, опять-таки, как и на «кукушке», был построен лежак. Над головой — две белые окрашенные полки, на стёклах — занавеси и рядом с лежаком — соломенное кресло. Там К. И. работал — в этом остеклённом уютном углу под навесом — там, на воздухе, и гостей своих принимал.

Таким образом, у кабинета было 2 выхода на воздух — балкон и «кукушка». «Кукушкой» К. И. пользовался только летом, а балконом с апреля каждого года и по октябрь.

Возвращаюсь в кабинет. Письменный стол, его очертания, сплавлялись с очертаниями огромного, во всю стену, окна. На окне — полотняные, суровой ткани, занавеси, раздвижные. Окно это очень красиво — когда шторы задёрнуты сплошь — они комнату уменьшали, делали более уютной, а когда раздвинуты — впускают в комнату сад. Над письменным столом — форточка, а за форточкой — деревянный подносик, усыпанный зимою хлебными крошками для птиц.

У входной — в комнату — двери, спинкою к полкам, стоит большое мягкое барское кресло в чехле и на сиденье — небольшая плоская подушка. Это кресло — единственная вещь, которую К. И. взял в свой кабинет из комнаты, где жила и умерла М. Б. Оно придаёт кабинету мягкость, ласковость. К. И. в нём никогда не сидел, усаживал в него пожилых гостей, а я, в последние годы, поднявшись на 2-й этаж и задохнувшись, опускалась сразу.

И сразу, оглядев комнату, успокаивалась. 

Почему? Потому что К. И. создал из своего кабинета гармонию. Гармоническое произведение искусства. А гармония утешает душу. 

 

Второй кабинет — через площадку — вспомогательный. Три стены книг, письменный стол (у левого окна левой стены, за которым работала Клара Израилевна^[18], у правого окна в правом углу — большая пишущая машинка на специальном столике (очень старом) со шкафчиком и двумя полочками внутри и простая — синяя — гнутая канцелярская лампа. Только одна стена — направо от двери — без книг: она занята комодом и диваном. У самой двери (направо) комод красного дерева (сейчас Люша перевезла его в город — осень 1992, Л. Ч.) и в ящиках папки — продолжение архива из «штуковины». Налево от двери, между окном и дверью, вешалка — небольшая — на ней висят: рабочая, зелёная, самая простая куртка К. И. и его серый в красную полосу халат, а над вешалкой — картина (мать кормит ребёнка грудью, не знаю чья, не люблю).  У той единственной стены — направо от двери — где нету книг — стоят кроме дивана (в сторону окна диван, перед диваном круглый стол, накрытый скатертью), возле стола — два мягких кресла. Такая маленькая внутренняя столовая. Здесь К. И. завтракал, обедал, ужинал в те дни, когда чувствовал себя плохо и не хотел спускаться вниз. Сидел всегда не в кресле, а на диване — справа, в сторону комода, а мы или гости — в креслах.

В этой комнате умерла М. Б. 21 февраля 1955 года. После её смерти ещё несколько лет из комнаты не выветривался запах лекарств и тления. Тогда комната была совсем другая. Не стояли у стен книги. Кровать (жёсткая, деревянная) была ещё из Куоккалы (как — и зеркальный шкаф в моей комнате) — кровать стояла посреди. На всех четырёх окнах висели — и остались висеть после смерти М. Б. — розовые занавески. И комод стоял там же, где и потом. А вообще же К. И. всю комнату преобразовал — кроме занавесок ничего от М. Б. там не осталось. И комода. Всё преобразили книжные полки.

На стене над диваном — фотографии. Все семейные, кроме К. И. с Маяковским. Мурочка, Боба, М. Б. с детьми, М. Б. причёсывает Татку^[19] и прочие. К. И. и М. Б. с внуками на плоском балконе и прочие. Над комодом — продолжение диванной стены — Коля, Боба и я сняты в костюмах из пьесы К. И. «Царь Пузан». (Развешивала фотографии в последний раз и в этой комнате, и вдоль лестницы — Марина.)

На книжной полке позади и неподалёку от машинописного столика — фотография («дагерротип») Тургенева в Оксфордской мантии. Он был первый из русских писателей, удостоенный этой чести^[20], раньше, чем К. И.; на полках неподалёку от письменного стола Клары Израилевны — портрет К. И. (забыла, чьей работы) [Н. Войтинская — прим. Елены Чуковской^[21]]. На борту той полки, против двери — что на стене между левыми окнами — рисунок и автограф Маяковского: «Что ж ты в лекциях поёшь, Будто бы громила я»^[22].

В этой комнате тоже ощущается «счастье труда»^[23]. Оно — в книгах, в веселии фотографий, в карикатуре Маяковского, в мягких креслах.

Между двумя кабинетами — главным и вспомогательным — лестничная площадка. Там тоже книжные полки — от пола до потолка там стоят словари — и царствует, блестит среди словарей энциклопедия — та, что украшена золотым тиснением на корешках — «Энциклопедия Британника»^[24]. Она занимает целую полку. На остальных полках темь словарных переплётов и старых журналов. Весь этот книжный шкаф — выглядит очень стройно и очень соответствует неосознанному создателем назначению — то есть счастью и веселью труда — потому что рядом с этими строгими, стройными полками, между ними и дверью во второй кабинет — висят весёлые шаржи Маяковского. Шарж (или два?) на Давида Бурлюка и два или три на К. И. Среди них: «Чуковский в новой шляпе». Весёлая полоса: весёлые шаржи висят один под другим^[25]. Веселье и домашность продолжаются на стене справа от дверей второго кабинета (значит, насупротив главного); 2 картинки из сказок работы Анненкова или (Ротова?) и Добужинского^[26]. А самое уютное — по другую сторону двери во второй кабинет, на стене возле книжных полок — простая вешалка, на которой висит чёрный плащ К. И. и его длинный зонтик. Это придаёт всему верху вид не только рабочих комнат, но сохраняет запах жилья.

Так же как покрытый скатертью столик у тахты К. И., в первом кабинете: если приподнять скатерть, на полочке увидишь термос, сахарницу, чашку и печенье — его ночные завтраки во время бессонницы.

 

Нижний этаж дачи, убранный противоположно верху, показывать можно только после верхнего. Иначе все представления о «Доме Чуковского в Переделкине» окажутся ложными. <…>

Центр нижнего этажа — сразу направо от входной двери — столовая. Это нарядная комната, столовая и приёмная вместе, тоже исполненная в переделкинском стиле, тоже такая, в которой нет ни одной случайной вещи на случайном месте, но замысел тут противоположен верху. Та создана К. И. — труд, веселье, талант, память, обиход хозяина труженика, страдающего бессонницей, одолевающего уныние работой и говорящим львом^[27], понимающего своё место в современной культуре и собственную обязанность быть весёлым вопреки всему. (Оттого его кабинет привлекателен для детей.) Столовая-приёмная-гостиная — создана М. Б. <…> Такая столовая могла быть в доме богатой помещицы: красное дерево, карельская берёза, хрустальная люстра. Портрет в овальной раме над диваном красного дерева. Деньги К. И. она тратила на дорогую старинную мебель и дорогую посуду, — хотя он ни в том, ни в другом не испытывал ни малейшей нужды. Однако, он и не протестовал, как вообще смирился перед её волей навсегда (иногда внезапно взрываясь и уезжая из дому, но всегда возвращаясь). И, конечно, ценность и краса старинной мебели были ему понятны.

Круглый стол карельской берёзы, обставленный такими же креслами — по преданию был куплен М. Б. на каком-то аукционе, где распродавалась чуть ли не дворцовая мебель. Я в этом (т. е. в дворцовости) не уверена, но карельский ансамбль прекрасен. К карельскому ансамблю относится не только круглый стол, окружённый креслами, [но] и овальный столик, меньшего размера, поставленный сразу налево от входной двери. На нём — чёрный телефон и рядом два модерных, ни к селу ни к городу, предмета: синяя вазочка и синяя пепельница. (Обе чрезвычайно безвкусны.) 

К красоте ансамбля многое прибавляет большой круглый старинный хрустальный таз с серебряной отделкой и в этом тазу высокий хрустальный кувшин тоже с серебром, поднесённый К. И-чу Михалковым и Барто в день празднования его 75-летия в ЦДЛ. (Символ Мойдодырства^[28].) Это было уже после смерти М. Б., устраивавшей столовую, но отлично рифмуется и с карельской берёзой, и с хрусталём торжественной люстры. 

Столовая просторна — и это тоже одна из её красот. Карельский ансамбль стоял обычно иногда в левом углу (а за ним торшер), а иногда — то есть летом — посреди комнаты под великолепной <…> XVIII века, люстрой… Зимой — когда карельская мебель красовалась в углу — обедали за простым большим столом, стоящим у самого окна. Окно во всю стену и, когда шторы раздвинуты (с помощью палки с крючком), перед нами — балкон с лесенкой в сад, и на перилах — 4 ящика с настурцией. Простой же стол покрыт скатертью (впоследствии, по моде, клеёнкой) так, что не видно, какой он; вокруг него грубые рыночные стулья, — других не нашли — одетые в строгие чехлы, так что их грубость не противоречит ни карельской берёзе, ни люстре. 

 

 

Клара Лозовская и Лидия Чуковская в столовой Дома Чуковского. Начало 1990-х.

Фото Александра Карзанова.

 

В столовой ещё сохранилась печь — когда К. И. и М. Б. въезжали в эту дачу, она ещё отапливалась дровами. Но давно уже — с тех пор, как возникли котельные, сначала топившиеся углём, потом газом — печь оклеена обоями и сейчас имеет вид выступа возле двери в мою (бывшую Женину^[29]) комнату. Между этим выступом и дверьми в комнату, где в последнее время ночевала Клара Израилевна, и устроена была выставка книг, рукописей и фотографий К. И. — должен стоять диван, старинный, великолепный, красного дерева. Его старинность подчёркнута висящим над ним портретом в овальной раме — это куоккальский портрет М. Б., работы Репина. Картин в торжественной комнате много и все <…> первоклассные: на стене, противоположной окну, рисунки Григорьева^[30], а на стене напротив Репина — картина Константина Коровина (портрет актрисы Комаровской).

В углу, после кресла карельской берёзы — торшер. Абажур нейтральный, но ничему не мешающий. Просто — свет. Абажур сделан либо Мариной, либо Кларой — не помню. 

У стены, противоположной дивану и Репину, и несколько правее, стоит старинный (тоже, вероятно, ХVIII век) маленький, тончайшей работы, инкрустированный столик М. Б. А на нём — большой, русский, голубой, расписанный под лубок чайник. В трёх шагах от этого дамского столика — уже возле дверей на балкон — буфет. Тоже старинный, дорогого дерева. В нём, за стеклянными дверцами, посуда, а в ящиках когда-то лежали скатерти. Выставка драгоценной посуды, да при М. Б. и пользовались ею. Кузнецовская (часть блюд и тарелок) осталась в городе; я настойчиво после смерти М. Б. предлагала К. И. всю драгоценную посуду перевезти к нему на дачу, — но он ничего упорно не хотел; вообще с ул. Горького ничего не взял, кроме самого необходимого: письменный стол и полки… (Больно ли ему было всё, что связано с М. Б.? Вероятно, так.) Затем, тоже уже после смерти М. Б., Марина купила белую прозрачную дивную посуду: чашки, чайник высокий — наверное времён Александра I. Затем, там в буфете, стояла купленная М. Б. синяя полоскательница, 2 синие чашки и крошечный синий молочник. Всё, кроме молочника, разбили. Была ещё хрустальная солонка, перечница — не знаю, дожили ли они до разбора дома? (При мне, т. е. до зимы 1991 года — были.) Но самая драгоценная вещь в буфете дожила (до разбора 1992 года). Эта круглая хрустальная, отороченная серебром, ваза — для фруктов или для орехов — драгоценная не только тем, что она хрустальная, с серебром, а тем, что от бабушки. Бабушка Екатерина Осиповна подарила её «Коленьке и Машеньке» в день их свадьбы. 

В этой просторной комнате 4 двери. Одна из них — та, что между буфетом и окном — ведёт на стеклянную террасу, а из террасы в сад. Зимою этой террасой не пользовались — она была плотно заперта изнутри, чтобы не дуло, заперта на ключ и задвинута засовом; летом же туда выносили простой стол из столовой и там собирались трижды в день. Там были соломенные кресла, соломенный стоял диванчик и синие матерчатые складные кресла. На стёклах всегда занавески (дожили до 1991 года, дальше не знаю), а не то — жара.

На стене (единственной настоящей, не стеклянной, смежной со столовой) были расположены коричневые глиняные полочки лесенкой с коричневой чашечкой на каждой ступеньке. Современные. Но их я точно описать не могу и не помню, когда и как они появились.

 

Таковы три — из пяти — музейные комнаты «Дома Чуковского в Переделкине».

В остальных двух — внизу — он никогда не жил. Нет, жил одно время — в той, что ближе ко входу — те 10 дней или 2 недели, что наверху умирала М. Б. За исключением этих дней, в нижних двух комнатах жили другие, в разное время разные члены и не члены семьи (Катя Лури, Коля, Женя, Митя, Аня^[31], Клара Израилевна) или те, кому он давал приют в Переделкине — их было много. В разное время (ещё при К. И.), а потом 3 месяца подряд перед высылкой (с еженедельными поездками в город) жил Солженицын. Я в это время за стенкой — в своей…

У правой стенки — топчан, а над ним портрет М. Б. работы Грабаря; К. И. не любил его; говорил: «это не женщина, а клумба». (Красные щёки, синие волосы и розовый бант над вырезом платья.) После смерти К. И. и после открытия музея, в комнате, ближайшей ко входу, Люша и Клара Израилевна устроили выставку книг, рукописей, фотографий, писем К. И. и отзывов о нём в печати. В дни рождения и в дни смерти К. И. (в первые годы мы устраивали собрания дважды в год, в последующие только в дни рождения) в этой комнате Люша и Клара Израилевна создавали выставку достижений за год.

Однако двумя кабинетами наверху и одной парадной столовой внизу постоянное жильё Чуковского, содержание слова «Дом» не ограничивается.

 

Начнём с крыльца. Оно жёлто-коричневого цвета — то бывало светлей, то темней. Но вот что примечательно: 2 ступеньки крыльца, через одну, должны быть ярко белыми. Так было последние лет 5 жизни К. И. Однажды, глядя из верхнего окошка второго кабинета вниз, он увидел, что я, спускаясь с крыльца, нащупываю носком следующую ступеньку прежде, чем ступить на неё. Он меня сверху окликнул, спросил, почему это я так иду — и я объяснила, что ступенек не вижу, боюсь оступиться. Тогда он велел красить две ступеньки в белый цвет. Этот обычай надо сохранить. <…>

Крыльцо ведёт в остеклённый тамбур. После тамбура — передняя, которая тоже относится к музею. На левой стене висит прямоугольное, без рамы, зеркало. Над ним на той же стене — круглое большое блюдо. Под зеркалом стоит тумбочка, прикрытая жёлтой в крапинку салфеткой (точно такой, как через несколько шагов по лестнице — занавесочка на окне); на этой салфетке — большой, белый, с крышкою кувшин. Рядом с зеркалом и тумбочкой — дверь в коридорчик, где слева — уборная, а напрямик — ванная. Затем снова по правой руке — дверь в кухню, а за кухней новая дверь в крошечную комнату для домработницы. (Кухня, ванная и комнатушка уже совсем не как при К. И. Но это всё равно.)

Возвращаюсь в переднюю. У правой стены (то есть против двери в ванную) стоит деревянная, выкрашенная в белый цвет вешалка. На верхней её полке место для шапок, платочков, шляпок, на нижней совсем у пола, — для дамских ботинок, мужских калош и иногда — Дедовых валенок. Никакие туфли или тапочки там никогда не стояли и не валялись. На крючках вешалки висели пальто или плащи (курток тогда не носили). На нескольких крючках вешалки висели деревянные плечики для пальто и шуб; современных плечиков (металлических и других) тогда не было. Дерево.

Передняя устлана от входной двери до лестницы жёсткой коричневой дорожкой. В углу возле тумбочки или на краю между дверью в столовую и вешалкой — стоял большой деревянный засов, которым входная дверь закладывалась на ночь. (Такой же — в столовой, в углу у выхода на веранду и такой же наверху у К. И. в кабинете.)

Центр передней — большая фотография К. И., висящая между зеркалом и кухонной дверью. Эта — одна из лучших его фотографий вообще. Выпрямившись и наклонив голову, он грозит пальцем девочке, которой лет 5. Очень похож — и рука, рука! Девочка — снизу вверх — глядит на него^[32]. Но останавливаться у этой фотографии — войдя в Дом — не надо. Надо идти прямиком по лестнице на второй этаж; к Деду^[33]. Через несколько ступеней — крутой поворот. По обеим сторонам — фотографии и рисунки. Фотографии семейные, куоккальские. (На правой стене.) Рисунки на левой (Фёдор [на самом деле Григорий — прим. Елены Чуковской] Толстой, пьеса Леонида Андреева и другие^[34]). Будущие экскурсоводы должны знать, что на куоккальских фотографиях он под зимним парусом, а не «на буере» — это совсем разные сооружения, но их почему-то путают. (Буер — лодка на полозьях.) 

Лестница упирается в площадку между двумя кабинетами, в «Энциклопедию Британника» — полка со словарями — и рядом — плащ, палка, зонтик. А напротив — над ступенями лестницы — вышивка, изображающая Муху Цокотуху. Вышивка прислана К.И-чу в дар от неизвестной поклонницы.

Однако, когда люди поднимаются по лестнице вверх, ничего им не надо говорить о фотографиях и прочем на стенах лестницы; ни о словарях и энциклопедиях на площадке: всё лестничное нужно показывать п о с л е  обоих кабинетов и площадки. На обратном пути. П о с л е  т о г о, как они уже сроднились с Чуковским. И как завершение его возникшего образа — большая прекрасная фотография — с девочкой — внизу в прихожей.

Оттуда — в столовую. <…>

Остаются ещё две комнаты в доме. Кто там только не жил! После его кончины одна стала в конце концов моей, а та, которая ближе к передней — выставочной.

В так называемой моей примечательны разве что зеркальный шкаф — ещё Куоккальского происхождения.

 

 

 

[логическая вставка из более поздних, дополнительных записей]

Дом должен выглядеть, по нашим временам, старинно (ни компьютеров, ни микрофонов) — но никогда не запущенно. Всегда окна должны сверкать, паркеты натёрты, линолеум вымыт, занавески чисты и отглажены, половик в прихожей — чистейший. Ничего от рухляди. И совершенное педантство: так, например, обои в столовой точно такие же, синие, того же оттенка, и окраска перил, крылец, балконов, дверей, оконных рам. Никакой фантазии устроителей, никаких «удачных находок» (кроме моей комнаты, где могут быть любые обои).

 

*

На втором месте по значению после Дома — на участке Чуковского —  к о с т р о в а я  п л о щ а д к а. «Костры» два раза в год начал устраивать К. И.: «Здравствуй, лето!» и «Прощай, лето!», каждое — с 1955 года, после смерти М. Б. Это было большое общественное событие. В нём, при К. И., непременно участвовали дети — не только как зрители, но и как действующие лица: готовила их выступления Циля Сельвинская^[35]. Зрителей, детей и взрослых, собиралось тысячи две. Выступали поэты, жонглёры, фокусники, писатели и актёры. После смерти К. И. в течение пяти лет устраивала Костры я, с незаменимой помощью Владимира Глоцера^[36]. (Я считала своею обязанностью их продолжать.) Из них все (кроме какого-то одного) были истинно блистательные, в особенности последний (1974)^[37], после которого Костры я прекратила из-за наглого вмешательства Видненского начальства (оно вскоре проворовалось). Оно было представлено роскошной рослой дамой в серьгах с каменным выражением лица. Она, по-видимому, была зав. отделом культуры в таком крупном культурном центре, как город Видное. Всё дело было в моей опале [после] исключения из СП^[38]. Она приехала предварительно — когда мы уже вывесили большие афишные и мелкие объявления о Костре, и попросила предъявить ей программу. Я сказала, что непременно пришлю ей билет и, конечно, там будет программа. Ей хотелось предварительно. Мы послали только уж совсем накануне, через заведующую Библиотекой^[39] О. В. Румянцеву. Она вернулась: следует убрать на билете, что всё ведёт Владимир Глоцер.

Почему? «Не смотрится»??? (Явно не смотрится антисемитски, а к остальным не придерёшься: все знаменитые.) Я, конечно, Глоцера не сняла, потому что он был главный устроитель. [Дама] приехала в машине на Костёр; машину поставила не у нас, а у Хлыстовой^[40]; не пошла к нам чай пить, хотя мы и приглашали, и уехала с каменным лицом... Когда я (с помощью Сарры Эммануиловны Бабёнышевой^[41]) взошла на эстраду, чтобы поблагодарить участников — всю технику мгновенно выключили. Это и был последний наш праздник. <…> Но состав Костров (Кассиль, Барто, Бирман, фокусники и жонглёры при К. И.) и звери, Рина Зелёная, Никитины, Аким, Атаров^[42] — после (перечисляю далеко не всех) — это уже особая тема.

А я о самой площадке: эстрада — голубоватая, перед эстрадой — почти до самого забора, заднего — скамьи. Вокруг всех скамей — но не кругло, а угловато — тоже скамьи. Скамьи были выкрашены в яркие, весёлые цвета, причём не вся скамья целиком, а так — половина у неё красная, половина — зелёная или синяя. Между эстрадой и скамьями стлали ковёр, на который усаживали женщин с маленькими детьми на коленях. С л е в а  от эстрады и скамей приготовлена была высокая гора сосновых веток, а возле стоял бачок с керосином. 

Кончался праздник игрою с детьми (хоровод, который вёл затейник), а потом — зажигался костёр. Огонь, бывало, горел выше сосен.  

К. И. — вместе с кем-нибудь из писателей или актёров — сидел «в президиуме», за маленьким столиком. Выступал редко и коротко, сам только объявлял имена выступающего(щих) очень громко и торжественно. А когда начинался праздник, то есть, когда люди ещё только собирались, стоял у калитки и встречал гостей. «5 еловых шишек за вход» объявлено было в афише. Если кто-нибудь из ребятишек лепетал испуганно: «А у меня только 3!» — К. И. спрашивал: «Тебя как зовут?» — Нина. «Ну, хорошо, Ниночка, тебя, уж так и быть, пропущу и за 3».

Но, повторяю, Костры — афиша, подготовка, состав выступающих — всё это особая тема. А я — о костровой площадке.

(К Костру посетители шли не через лес — верёвка и указательные стрелки вели их мимо дома к тропинке вдоль забора Катаевых. Так, вдоль забора, взрослые и дети, и проходили к площадке... Я надеюсь, что хоть одна костровая афиша сохранилась — её надо повесить в выставочной комнате.)

 

[логическая вставка из более поздних, дополнительных записей]

Налево от «Костровой площадки» — стоял плакат — большой! — где изображена Кошка. Очень яркая. К. И. учил детей бросать в неё шишками — прямо в лоб, с разного расстояния. Ещё левее Кошки (которую мы на зиму покрывали от снега какой-то плёнкой) — всегда был небольшой горкой сложен хворост — как бы для будущего костра. Потом, перед самым праздником, к ним прибавляли целую груду хвороста. В конце праздника костёр зажигали, очень высокий, и дети водили вокруг горящего костра хоровод.

 

 

 

 

*

Третье место на участке, достойное сохранения и восстановления, — это мои «Пиво-Воды». Имя ему дала Марина; это и в самом деле крошечный сарайчик, киоск с покатой крышей, домишко, похожий на пивоводский ларёк. Его велел построить мне К. И., когда понял, что от человечьей толкотни я не могу у него в доме ни спать, ни работать. Построил на собственные деньги и подарил мне — это не литфондовская постройка, а моя собственная. (Стоило домик построить, кажется, 7 тысяч.) Место? — Если идти к костровой площадке (осенённой великолепными соснами) — если идти прямо от дома по прямой тропке (которая, в конце, уже густо заросла, а шла очень отчётливо от площадки возле дома — до самого крыльца моего домика), то он окажется посередине пути на костёр, справа. Место выбрали неудачно — на болоте — притом, что домик построен без фундамента. (Тут я заработала вспышку tbc.) Рядом дуб — единственный в этом лесу, а остальное — кусты, осина. Сразу чуть откроешь окно — врываются ветки. Крыльцо — 2 ступеньки. Внутри всё очень лаконично: жёлтый столик с двумя ящиками, тот, который потом стоял у меня в комнате в доме, на нём пюпитр — я тогда читала и писала на пюпитре с узенькими полочками для книги или листа, у стены — старый диван (потом он перенесён был в мою комнату, в дом), на левой — от двери — стенке, две некрашеные деревянные полки для книг. (Я их потом подарила Толе Найману.) У второго окна — в сторону Дома (первое — в сторону крыльца) — кресло соломенное (нет, синее, складное, не помню). За столиком, стоящим косо к углу между окнами, камин — т. е. обогреватель — жёлтый, который тоже потом переехал в дом. Пол обит сукном, но это не спасало от сырости. Когда я утром тянулась из-под одеяла с дивана за бельём — оно было почти мокрое. Такая была сырость. Иногда ночью я просыпалась от стука в дверь и вскрикивала: «кто там?» (Я боялась тогда ареста и обыска.) А это птицы стучали клювами в крышу…

Мой домик примечателен тем, что сюда, <по> узенькой тропочке, в один прекрасный день пришли какие-то незнакомые люди. Было это вероятно в 1956, или 1957 или 1958 году. Я увидела, работая, сидя за столом, что ко мне, по тропинке, идут гуськом незнакомые люди — человек 10, мужчины и женщины. Оказалось — прочитали «Софью Петровну» в Самиздате и пришли поблагодарить. Принесли на память шариковую ручку — тогдашняя редкость.

Второе знаменательное событие — Дед и моё письмо Шолохову^[43]. Он о нём ничего не знал, я от него скрыла, что пишу это письмо. Но, когда письмо передали все иностранные «голоса» — ему сказал кто-то из соседей. И вот, сижу за столиком и вижу — идёт ко мне, помахивая своей дубинкой — Дед.  Он и вообще, конечно, заходил, случалось, в «Пиво-Воды». Тут вошёл (помню, в пальто): — Ты написала письмо Шолохову? — Да. — Дай прочесть. — Садись, я сейчас дам. Вот оно. — Нет, я прочту дома. — Взял и ушёл. Я не могла работать, ждала, боялась. Вижу, минут через 20, идёт. Сердце заколотилось. Вошёл, отдал в руки: — Не посрамила моего имени! — И ушёл, не присев и не сказав более ни слова. <…>

 

[логическая вставка из более поздних, дополнительных записей]

Тропинка от дома К. И. к «Пиво-Водам» — прямая, но, недалеко от моего домика, она сворачивает к «Костровой площадке». По этой тропинке несколько лет (от мая до сентября) ходил ко мне К. И., прибегали дети, много раз туда, по этой тропинке, приходила Ахматова, Каверин, заходил ко мне и Солженицын. Анна Андреевна читала там мне и К. И. и Наташе Ильиной (которая и привезла [её]) «Мелхолу». <…> Я жила там, но ни воды, ни газа — я бегала оттуда за водой, за едой, к телефону — в дом. Тропинка протоптанная. По сторонам — кусты, самые обыкновенные, и сосны, и ели. Но у самого окна — того, что выходит в сторону дома — стоял великолепный дуб, несколько искривлённый, потому что его ствол искажала стенка «Пиво-Вод». Наверное, он не погиб.

 

Если будут восстанавливать Дом и лес, то надо восстановить и тропинку к «Пиво-Водам», которая сейчас заросла, будто её и не было. И внешний вид этой халупы^[44].

Лес надо очистить от сухих веток (Дед всегда об этом заботился и многое делал сам с помощью знакомых), и осушить болото.

 

*

Но вернёмся в Дом К. И. Сейчас, когда я пишу эти строки (сентябрь 1992 года), удивительными и героическими усилиями Люши там идёт ремонт. Так как с ним сильно опоздали (скучно и долго писать — почему), то к зиме успеют вероятно сделать всего лишь фундамент и может быть, провести новое отопление... Но начнётся же ремонт когда-нибудь и самое для меня важное — вероятно уже не при мне — реставрационный ремонт^[45]. (Об этом в разговорах со мной Люша всегда как-то ускользает. А иногда и хуже.) А для меня полнота и точность реставрации — самое важное. Так, например, обои в столовой должны быть точно такого глубокого синего цвета, какими были. Т о ч н о такого. И точно на тех же местах развешены рисунки Григорьева, и точно так же расставлена в шкафу на полках посуда. И тот же торшер, освещающий ансамбль карельской берёзы (в углу) и те же стулья в тех же чехлах вокруг обеденного стола. Репин, Коровин, диван — всё так же. Занавески те же… Люстра. Ну, словом, всё то же. Вазочка, телефон, пепельница.

Однако в точности восстановить столовую легче, чем сердце всего Дома — верх. В особенности — кабинет. Там мелких вещей больше, чем внизу, там обстановка своеобразней — и на ней лежит  п е ч а т ь  л и ч н о с т и  К. И. (<...> верх — это он. Хорошей шпаргалкой может служить картина Бориса Авдеева^[46], стоящая сейчас на шкафу в моей городской комнате.)

 

 

Кабинет Деда должен быть трудовой, трудовой, трудовой — и в то же время праздничный. Праздник этот хорошо схвачен Авдеевым <…>. Комнаты, обе комнаты Деда — выражали «счастье труда», как он сам однажды сказал о другом месте. И счастье запечатлено на этом столе и на этих стенах — горечь и счастье — памяти, памяти о своей жизни, о другой эпохе и теперешней: Хлебников, Таня Литвинова^[47], Мандельштам, и Блок, и Маяковский на стенах, фотография М. Б. на письменном столе... (А вся Куоккала — на стене лестничной.) Верх Дома — это вся жизнь К. И. — постоянное присутствие матери, отсутствие отца; Мурочка; Боба; Коля; а под письменным столом — ящик, где хранились рукописи Некрасова…

 

Рабочий кабинет Корнея Чуковского. 1985. Фото Эдуарда Иванова

 

 

*

Сверхзадача экскурсоводов — показать лик и жизнь К. И.

Подбирая экскурсоводов, надо очень следить за их языком. Прослушав контрольную экскурсию молча, затем, наедине, сделать замечания — они ведь должны сознавать, что говорят в комнатах автора книги «Живой как жизнь» <…>. Вообще надо подбирать людей по признаку интеллигентности интонаций, а потом школить их — свирепо. Они должны «сдать экзамен» на 5.  Работать в «Доме Чуковского в Переделкине» — это должна быть большая честь. «Марка фирмы». В книге «Живой как жизнь» К. И. весьма объективно разбирает новые, появляющиеся в языке слова и формы слов. Вплоть до разрешения говорить: «у вас на вешалке много п о л ь т». Но в жизни он очень тяжко переносил злокачественные перемены. И неприятие слова переносил на неприязнь к человеку. Помню: «Эта мерзавка говорит — тролебус!» Или: «Этот негодяй говорит — психиатор». — «Эта дура говорит — телевизер»... Сердился он и на меня, когда я говорила: «Ну, я пошла» вместо «я ухожу» или «я иду»; «блюда́» вместо «блю́да» и «блага́» вместо «бла́га».

«Дом» должен быть именно «Домом», ж и л ь ё м, а не комплексом выставок. Вообще в нижней комнате (ближайшей ко входу) можно установить витрины: «Чуковский — автор „От двух до пяти”»; «Чуковский — лингвист»; «Чуковский — теоретик перевода и переводчик» и так далее, но не в этом должна быть сила и прелесть Дома, а в личности К. И., проступающей в его комнатах. Вот почему я настаиваю, чтобы этот Дом назывался не музей Чуковского, а «Д о м  Ч у к о в с к о г о  в Переделкине», потому что показывать нужно именно  ж и л ь ё  как выражение  д у х а  К. И.

 

*

Раздвинув в кабинете шторы, или сидя на левом балконе, он вглядывался в сад. В дерево. Сад К. И. необходимо привести в порядок, в прежний вид, как всё, как лес и костровую площадку... Перед окном К. И. — кленовая дорожка. Клёны посадил он сам и радовался их росту. Дорожка вела к калитке (второй по счёту на улице Серафимовича направо от ворот), которая при нём открывалась и закрывалась (хотя пользовались ею редко). На большом пространстве, вправо от клёнов, прямо перед окном столовой и кабинета при М. Б. цвела огромная роскошная клумба. Позднее — не помню, когда это началось — там были, вместо клумбы, возделаны грядки с клубникой. (Сто́ит, пожалуй, восстановить клумбу, потому что уход за нею легче...) Налево от начала кленовой дорожки — кусты жасмина и сирени. И — простая, без перил, зелёная скамейка. Главная прелесть этого места, однако, не жасмин и сирень, а любимая К. И-чем берёза^[48]. (Её верхушку, увы, уже после его кончины, сломало ветром.) На берёзе был скворечник — его тоже необходимо восстановить. Там жили не скворцы, белка с бельчатами... Вообще в лесу было много белок и их надо бы там развести. Был и филин, который ухал в темноте, когда я шла вечером из Дома в «Пиво-Воды». Кошек К. И. не терпел и гонял — не любил вообще, а в частности потому, что они душили бельчат. Неподалёку от берёзы, я уже после смерти К. И. устроила маленькую клумбу — в честь той встречи К. И. с Анной Андреевной, когда она, стоя под этой берёзой, подарила К. И. свою книжку 1961 года^[49]. Эту клумбочку надо зарыть, закопать (её при К. И. не было; ахматовские же места у нас в саду и в лесу: вот это, возле жасмина — лавочка и берёза; тропинка к «Пиво-Водам» и самые «Пиво-Воды», где [Ахматова] читала нам «Мелхолу», да ещё лавочка между двумя соснами на будущей костровой площадке, где ещё ни эстрады, ни скамей не было, а была просто лужайка и вокруг лужайки корабельные сосны)...

Возвращаюсь в сад — в те места, которые уже не видны из окна К. И., гораздо правее. У самых стен дома, т.е. под окном тогдашней Жениной, а потом Мите-Марининой, а потом моей комнаты — кусты жасмина и сирени. И большое какое-то дерево (забыла, как называется). От нижнего балконного крыльца направо, то есть мимо моего окна, огибая угол, шла дорожка, аккуратно усыпанная песком. Тут поворот к другой стороне Дома, и площадка, тоже усыпанная песком, которую К. И. видел, когда сидел на «кукушке». Прямоугольная, ровная, гладкая, ухоженная, усыпанная жёлтым песком. Очень аккуратная. Прямо напротив дома — то есть «кукушки», [если смотреть] сверху, и второго окна моей комнаты, если снизу, — стояла скамья зелёного цвета с белой полосой на спинке. (Возле неё — две высокие сосны, между которыми начиналась тропинка в «Пиво-Воды».)

Существовала ещё и тропинка вдоль забора, отделяющего наш участок от участка Катаева — тропинка катаевская, как её называли. Если идти от угла Дома К. И. мимо клумбы к этой дорожке, то тут, под тремя-четырьмя деревьями, в тени на случай жары, был врыт [в] землю деревянный столик, окружённый скамьями без перил. Тут однажды летом (в сороковые годы; см. мои записи о Пастернаке) сидели мы втроём: К. И., я и Пастернак, за которым скоро прислали, чтоб шёл домой. Говорили о переводах Шекспира. И о Федине.

 

*

Теперь легче сообщать содержание сада, идя не от Дома к воротам, а от ворот к Дому.

Вообще, когда Литфонд строил Дом и когда там сияла клумба, цвели жасмин и сирень, фасадом считалась та сторона, куда выходили окна столовой и верхнего кабинета и ступени нижнего балкона, и куда с улицы вела маленькая калитка. Конечно, это и есть то, что называется фасадом. Но практически жизнь Дома при К. И. — и ещё и при М. Б., двигалась, начиналась не со стороны фасада, а с задней стороны — и эту традицию мы сохранили во время экскурсий, и её необходимо сохранить. (Помню, даже когда К. И., бывало, возвращался, провожаемый большой компанией, из Дома Творчества, — прощались не у калитки, т. е. ближе к Дому Творчества, а у ворот и калитки с задней стороны — той стороны, которая и стала постепенно его условным «фасадом». Слышала я приближающиеся невнятные голоса — и среди них высоковатый и почему-то слегка шипящий голос К. И. — сидя на скамье за столиком у второго гаража — то есть против калитки. (Сверху, из углового окна второго кабинета, видны были ворота и калитка — из того окна, возле которого пишущая машинка) — и К. И. без конца глядел по утрам на эти ворота, ожидая опаздывающую Клару: ночью он наработал страницу и теперь надо было срочно увидеть её перепечатанной (и снова править, увидав по-новому). Думаю, перемещение фасада произошло из-за покупки машины: подъезжать к заднему крыльцу удобно, к фасадному невозможно; ворота с этой стороны, а не с той, и гараж тоже с этой.)

Итак, вхожу в ту калитку, что близь ворот. Дорожка, асфальтированная от самых ворот до крыльца. Машина подавалась из гаража к самому крыльцу. (Больше нигде асфальта не было.) Входишь на участок — по правой руке, вдоль забора, смежного с участком Библиотеки, кусты, кусты, а с левой — яблоневые и вишнёвые деревья. Вплотную к дорожке, с обеих её сторон, от ворот до площадки — розовые, красные и белые флоксы. Возле площадки, справа, сменяя флоксы — кусты крыжовника (а слева заросли малины). Дорожка, [которая] ведёт нас прямо от ворот, скоро сворачивает налево к Дому — хотя идёт и немного дальше, ко второму гаражу. До поворота влево — старый, первый гараж, и, мимо него, после пышно разросшихся золотых шаров, влево от главной дорожки — узенькая тропинка, ведущая к калиточке в детскую Библиотеку К. И. (Эта Библиотека — одно из тяжких поражений жизни К. И., а потом моей.) Она не привилась на Переделкинской земле — а сколько им было вложено в неё души, усилий, времени, хорошего вкуса и — денег…^[50] <…>

 

Соседи

При жизни К. И. жили в городке писателей такие люди в таких местах:

Правая сторона улицы Серафимовича, если идти от ворот К. И. направо: за забором — Катаев. После дачи Катаева — дача Кассиля. После — С. С. Смирнова. После — Соболева. После — Шагинян. После — адмирал Головко… Если же идти налево от ворот К. И., то там Библиотека (на особом участке, но выстроенная им), а после неё — уже на самом углу с шоссе — дача, где внизу жил Атаров, а вверху — Щипачёв. (Ещё ранее, но уже при К. И. на этой даче жил Тренёв. Одним боком она выходит на шоссе, которое после смерти Тренёва названо проспектом Тренёва^[51].) 

По левую сторону улицы Серафимовича — напротив дачи К. И., чуть правее — дача Сельвинских^[52]. Рядом, если идти вниз вправо, начинается огромный участок: Контора Городка и Дом Творчества: тогдашнее центральное здание (оно и теперь такое же) и три небольшие флигеля. (Нового здания тогда не было.) После участка Дома Творчества по улице Серафимовича — дача Книпович. После неё — начало переулка, ведущего вниз к железной дороге. А на противоположном углу переулка — дача Леонова. За нею где-то — дача Лидина. <…>

Так мы дошли до конца улицы Серафимовича с обеих сторон. Итак, на одном углу дача Щипачёва и Атарова (бывшая Тренёва), затем, чуть правее, несколько метров по шоссе — улица Павленко. Она односторонняя; во времена К. И. тут с одной стороны, левой, были дачи, на другой — кусты, а за ними поле (ржаное? не знаю) и поле пересекалось тропинкой, наискось, по которой можно было дойти коротко до шоссе возле моста через Сетунь, то есть сократив путь по шоссе к вокзалу. (Теперь кусты превратились в высокие деревья, и по́ля сквозь них не видать.)^[53]

На правом углу улицы водокачка^[54]. И больше никаких строений справа нет и не было.

Улица называется улицей Павленко, потому что на первой даче на углу улицы некогда жил Павленко. <…> Н. К. Тренёва вышла замуж за Павленко и переехала с проспекта Тренёва на будущую улицу Павленко. Когда он умер, ей оставили верх. Внизу поселилась Вера Васильевна Смирнова и Иван Игнатьевич Халтурин. Следующая дача — дача Федина, огромная. Следующая — дача Пастернака. После неё — дача Ивановых. После — дача Афиногенова, который жил там при К. И., но был убит бомбой в Москве во время войны. Тогда там поселили внизу Прилежаеву, а наверху — не помню кого, может быть и никого, а может быть Штока. Затем — дача Андроникова. А после уже — пустая дорога, вниз к Сетуни…

(Где-то когда-то жила в Переделкине Сейфуллина и её муж Правдухин, и её племянник Лев Шилов — но где и когда — не знаю, хотя к ней ездила Ахматова и, кажется, у неё бывал К. И.)

Одно время на даче Ивановых (летом 1965?) снимали комнаты Копелевы и Фрида Вигдорова с Раскиным. К. И. тогда бывал у них часто. В Доме Творчества, когда его построили <…>, бывал чуть не каждый день, окончив свою работу. Из соседей бывал — не очень часто — у Ивановых, у Пастернака, у Федина, у Кассиля, у И. И. Халтурина, у Ираклия Андроникова. Бывал у Кабо, когда она с внуком снимала дачу у кого-то по левой стороне улицы Серафимовича (я не помню у кого).

Но Переделкино не ограничивается улицей Серафимовича и улицей Павленко...

К. И. часто бывал и на улице Горького. Там подряд я дач не знаю, но запишу, что помню. Участок К. И., если пересечь лес от дачи, — удобнее всего идти по тропинке вдоль катаевского забора — упирался в калитку, открывавшуюся на соседний участок, который назывался «старые Паустовские». (Видимо, когда-то здесь жил К. Г. Паустовский с прежней женой, а потом — не знаю кто.) Ключи от этой калитки были и у «старых Паустовских», и у нас. Через их участок можно было пройти на улицу Горького, не делая крюка по шоссе. И не быв замеченным шпиками, идти, невидимым для шпиков, не на станцию «Переделкино», а на станцию «Мичуринец» — как делал Солженицын. Рядом с ними, за нашим же задним забором, дача Ореста Мальцева — тоже с выходом на улицу Горького, но без калитки к нам. Правее него (вход с улицы Горького) дача Н. С. Тихонова.  У него К. И. бывал по делам. Напротив дачи Тихонова, то есть на другой стороне улицы Горького — дома для рабочих городка — очень большой участок — и на этом же участке — общежитие для преподавателей Литинститута. Там жила С. Э. Бабёнышева (у неё К. И. был дважды, когда её пробовали выселить). Если идти по улице Горького от Тихонова налево, то через некоторое время приходишь к даче Каверина, [которая] в отличие от всех арендованных дач — собственная. Тут К. И. бывал, и Вениамин Александрович — у него (оба пользуясь заветной калиточкой). Почти совсем прямо против Каверинской дачи начинается улица Гоголя. Обеих её сторон я не знаю, но на левом углу была дача Н. Л. Степанова — частого и привычного гостя у К. И., приходившего посидеть — хоть бы и одному — в тени нашего леса, через заветную калиточку. Следующая по улице Гоголя — дача Евтушенко. Теперешней (1992) дачи Межирова тогда ещё не было. Напротив — чья-то дача, кажется, Арбузова — [где] снимал комнаты — или комнату Слуцкий. (Не помню, при жизни К. И. или после?.. К К. И. он приходил, но может быть не с дачи, а из Дома Творчества.) <…>

При повороте с шоссе направо (то есть после пруда) — дача Фадеева. Та, в которой он застрелился. Фадеев бывал у К. И., а К. И. один раз доставил («я его нёс» говорил он) его к нему домой, подобрав пьяного из канавы. Жила ли там Степанова — не знаю, но её сестра, секретарша, жила, а в день выстрела и вообще часто жила Книпович. (С ней К. И. одно время дружил, но потом раздружился, когда она его упрекнула в «абстрактном» (то есть как раз конкретном) гуманизме.) Участок Фадеева задами смыкался с участком Пастернака... Рядом где-то, не пойму точно, где, дача Аркадия Васильева. И по-видимому, пишу неточно, — насупротив — бывшая дача Пильняка. Не знаю, жил ли К. И. в Переделкине при жизни там Пильняка^[55] (вообще-то они были знакомы), кажется, нет, а потом там жил Нилин, который часто ходил гулять с К. И., часто заходил к нам. И над гробом К. И. на кладбище сказал о нём очень душевно.

Не помню, на какой из дач — Фадеева или Васильева — жил потом Вознесенский^[56].

 

Могила

Надо ли говорить — к сожалению, надо! — что могилы К. И. и М. Б.  в с е г д а должны быть в полном порядке, ухожены, подметены, прибраны, летом политы, зимою украшены венками из зелёных веток... Дорожка к могиле должна быть разметена, зимою и летом, особенно зимою. А в дни К. И. — в день смерти, 28 октября — и в дни рождения 1 апреля — могила должна иметь нарядный вид: возложены цветы…

 

Дополнения

К. И. не любил и не допускал живых цветов в доме (если не в горшках; одно время при М. Б. с обеих сторон обеденного стола в столовой красовались горшки с фикусами). Ломать или срезать живые цветы в саду К. И. не разрешал: «Ты же их убиваешь, — говорил он, — пусть живут». Конечно, если посетители будут приносить цветы — придётся ставить их в кувшины (в передней или в хрустальный в столовой, или в синюю вазочку), как мы и делали, но самим рвать цветы в саду никому не следует. <…>

Перед креслом М. Б., которое К. И. взял к себе комнату, стояла старинная маленькая скамеечка для ног. Подножье из красного бархата. После смерти К. И. она быстро исчезла.

Самая драгоценная из исчезнувших вещей — дощечка, на которой он писал, сидя в саду, на балконе или лёжа в постели. К сожалению, я не помню, из чего она была сделана. Но по форме и величине — точно такая, как моя. Только без верхнего замочка. 

А ещё пропали две палки. Одна — дубина, с которой он всегда в последние годы ходил. (См. фотографию [работы Л. Н. Радищева, в угловой комнате первого этажа].) Другая — домашняя — длинный шест с крючком наверху. Его можно восстановить. Шестом этим передвигались поверху шторы — у К. И., в столовой, в верхней комнате М. Б. Они — шторы — на колёсиках, и, если дёрнуть — скособочится угол. Поэтому в доме постоянно раздавался клич: «Где палка?», что очень смешило К. И.

Объявление о работе Дома Чуковского на входной двери (рукой Л. К. Чуковской, 1980-е).

 

 

P. S.

В августе 1978 года Лидия Корнеевна записала в дневнике: «Радость моя — Серёжа. Откуда берутся такие мальчики? <…> Им был бы счастлив Дед. (Он сам занимается английским! Создан специально для Деда.) Ни разу меня не обманул ни в едином слове. Он медленно думает, веско и точно говорит. Приезжает работать в каждый свой свободный день…»^[57]

В то время Сергей Агапов (род. 1952) был слесарем московского автозавода АЗЛК. Он много помогал в Переделкине по хозяйству, был участником «народной стройки» в начале 1980-х и постепенно начал водить экскурсии по Дому. В 2004 году, после смерти Льва Алексеевича Шилова, стал заведующим мемориальным домом-музеем Чуковского в Переделкине (ныне — отделом ГМИРЛИ имени В. И. Даля «Музейный центр „Дом Чуковского в Переделкине”»).

В 2012 году Сергей Васильевич получил Литературную премию имени Корнея Чуковского, а в 2024 году стал лауреатом Национальной премии в области музейного дела имени Дмитрия Лихачева в почетной номинации «Служение делу».

От себя скажу: он — душа этого Дома.

 

  

Официальный ответ «Литературной газеты» экскурсантам Дома Чуковского, обеспокоенным судьбой музея.