За кадром

Глава 1. Тетка

 

Он родился в последний год войны. Тысяча девятьсот сорок пятый — победный. Потому его и назвали Виктором (Виктор — победитель).

Отец у него был высокопоставленный военный, мать — домохозяйка. Отца посылали в длительные командировки за границу (кажется, это был Иран, но я не уверена), и мать ездила туда с ним, но сына с собой не брала, хотя его младшую сестру Лиду брала. Виктор говорил мне, что мать его терпеть не могла, с младенчества, с рождения, может быть, с зачатия. Так ли, нет ли, но они уезжали, а он оставался с теткой (сестрой отца), которая его любила. Поначалу его сдавали (так он выражался) в интернат и тетка его только навещала, но через какое-то время она его забрала. В интернате он не прижился, учился плохо, всех задирал, даже больших ребят, нарывался, ходил побитый, упрямый, всем противный. Кроме тетки. Тети Кати. Еще до того, как его забрать, она попросила прекратить драки и начать учиться. Она сказала:

— Ты умный мальчик, ты сможешь.

И еще сказала:

— Иначе я тебя навещать не буду. Совсем.

Приходила она к нему по воскресеньям, а в следующее воскресенье не пришла, хотя он ждал до последнего, до отбоя. Не пришла, так как он умудрился выкинуть такой фортель: явился в класс в нижнем белье. Лет, наверное, десять ему было, может быть, одиннадцать. Явился, сел за парту и принялся смотреть на доску, на которой пока еще ничего не успели написать, звонок только что прозвенел. Учительница вошла и сразу поняла, что этот дикий мальчик на последней парте опять что-то учудил, так как все дети со смехом на него оглядывались. Близорукая учительница увидела, что он в одном белье, только когда надела очки. Поначалу она решила не обращать на это безобразие внимания, написала на доске тему урока. «Уравнение с двумя неизвестными» (к примеру) или «Дроби и действия с дробями», не знаю точно, что они тогда проходили. Смешки продолжались, и она попросила Виктора выйти из класса. Он не двигался с места. Анна Владимировна, так звали учительницу, положила мел и сказала, что не будет продолжать урок, пока Виктор не покинет класс. Виктор не покидал.

— Прекрасно, — сказала учительница, — значит урока не будет, а контрольная завтра будет.

Класс загудел. Костя Перов обернулся и щелкнул Виктора по лбу. Виктор не пошевелился, только обещал негромко.

— Убью насмерть.

Анна Владимировна подумала, не позвать ли директора, бывшего танкиста, но решила не проявлять слабость, а проявить, наоборот, силу. Ну, правда, кто перед ней? Небольшой, тощенький мальчишка, птенец. Она решительно подошла к Виктору и сказала:

— Встань.

Виктор сидел. Класс притих.

Анна Владимировна схватила Виктора за ухо и поволокла к двери.

У самой двери он подогнул ноги, повалился на пол, учительница едва не повалилась вместе с ним и поспешила отпустить ухо. Класс гоготал.

Анна Владимировна подхватила Виктора под мышки (со спины), подняла и потащила к двери, ее уже распахнул кто-то услужливый. Виктор висел мешком. У дверного проема он растопырил руки и ноги, и таким манером протащить его в проем никак не удавалось.

И вот тут Анна Владимировна увидела директора. Он стоял в коридоре и молча наблюдал весь этот кошмар. Учительница отпустила Виктора, он грохнулся на пол. Она заплакала. Занавес.

Класс объявил Виктору бойкот, это ему было все равно, а вот пустое (без тети Кати) воскресенье оказалось страшным, Виктор не мог ни на чем сосредоточиться, воображал, что тетя Катя попала под поезд (по дороге ей надо было переходить пути) и погибла и что теперь он остался совсем никому не нужным на свете, никем, человеком-невидимкой.

Народу в интернате осталось мало, почти все разъехались на выходной день по домам. Виктор пытался читать (учебник физики, как ни странно), безнадежно смотрел в окно на ведущую к крыльцу дорожку, ходил в столовую завтракать, обедать и ужинать. Ел, ничего, не отказывался. Слонялся по территории, слушал, как идут вдалеке поезда. Погода была какая-то ленивая, смутная: не тепло, не холодно, не светло, не темно, не зима, не лето, не весна, не осень, ничто.

С этого долгого пустого воскресенья он переменился. В драки не лез, учиться стал прекрасно и даже записался в хор.

 

Интернат находился за городом, тетка жила в Москве, у нее имелась комната в Замоскворечье, этих домов более не существует, снесли в начале восьмидесятых, кажется, годов или чуть позже. Виктору запомнилось, что комната была светлая. Деревянный, крашенный коричневой краской пол нагревался на солнце (приятно стоять на нем босыми ногами). Еще запомнился стук швейной машинки за стеной. В швею, молодую смешливую блондинку, Виктор немедленно влюбился. Точнее, он влюбился в ее голос. Она иногда пела за работой; ах эти черные глаза, к примеру. Виктор жалел, что у него не черные глаза, а какие-то серо-голубые, невнятные. Он любил, как она поет, как говорит, как шепчет. Шепот слышал однажды ночью, проходя мимо кухни из комнаты в туалет (а когда возвращался, уже никто там не шептал). Ему даже чудилось, что голос существует сам по себе и что соседка случайно заполучила его себе, так сказать, в пользование. Случайно и на время, придет срок, голос ее оставит, заблудится, прилепится к кому-нибудь другому, например, к прекрасной продавщице из булочной на Пятницкой улице. Продавщица была молодая, конопатая, белозубая, улыбчивая, а вот голос у нее звучал тускло, скучно.

 

Глава 2. Отец

 

Тетя Катя взяла его к себе сразу после шестого класса, так что доучивался Виктор в Москве. И даже когда родители с сестрой вернулись из длительной командировки насовсем, он остался с теткой. Попросил оставить. Мать тут же согласилась. И школу не придется менять.

Отец был фронтовик, разведчик, начинал рядовым в сорок первом, дослужился чуть ли не до генерал-лейтенанта, то есть, людьми управлять умел. Но дома становился мягким, податливым, дома командовала жена. Отцу казалось странно ей возражать, он был такой большой, хранил в сейфе пистолет, а она — маленькая (Витя ростом и телосложением был в мать), пистолета боялась. Сейф стоял в кабинете, она туда не совалась, не трогала бумаги на его столе, и даже если он, уходя, забывал погасить настольную лампу, она все-таки ее не касалась, пусть светит, может быть, так надо.

Раза два в месяц, по воскресеньям, мать приглашала Виктора обедать. Стол накрывали в большой комнате; овальный, под белой скатертью.

Посуда тонкого фарфора. Бульон или суп. Котлеты (запах — умопомрачительный) или, к примеру, шницель. На гарнир картофельное пюре, рис или макароны. На закуску оливки; Виктор их впервые увидел на таком вот обеде, распробовал (не сразу), полюбил. Ветчина бывала, икра. Конечно, сыр. В том числе странный, с плесенью. К чаю давали восточные сладости, липкие, маслянистые, пропитанные медовым сиропом, к этим сладостям мать пристрастилась в отцовской командировке. Из всех вин отец предпочитал херес. Виктора притягивал запах этого вина (орехи и сухофрукты), мечтал когда-нибудь попробовать, хотя бы пригубить. Мать любила крабы, они тоже, разумеется, подавались к столу. Виктор крабов не касался, ни в коем случае (они — для матери). Маленькая Лидочка не робела, просила и то, и другое, ей даже ложечку хереса вливали в чай. Лидочка нюхала, отпивала глоток, другой. Почему-то всех это умиляло, не исключая Виктора.

Все это съестное богатство доставлялось из ресторана в судках, по заказу. Вот такие у отца имелись связи. Такое он занимал положение.

По окончании Виктором школы обед предполагался праздничным (золотая медаль!). Виктор удивлялся:

— Я думал, он и так праздничный, всегда, что там еще такого удивительного может быть?

— Вот и увидим, — отвечала тетя Катя.

Ее тоже позвали.

Виктору тетя Катя достала белейшую, совсем новую, ненадеванную рубашку. Он сам нагладил себе стрелки на брюках через влажную, дымящуюся под утюгом тряпицу. Тетка уговаривала надеть галстук (еще мужнин, хороший), но не уговорила. Сама она вынула из шифоньера платье. Фон темный, ночной, а цветы страстные — алые розы. Очень ей шло. Плюс туфли на каблуках. Дни (и вечера, и ночи) стояли жаркие, Виктор бы с радостью надел сандалии, но на торжественный, так скажем, прием пришлось обувать туфли. Не новые, но начищенные им до адского блеска.

Прием (повторимся), на этот раз поздний, длился долго, степенно. Мать спрашивала тетю Катю, не подать ли ей икры; кроме обычной (да уж) красной, темнела, мерцала (в хрустальной вазе) черная, а кроме хереса имелось на столе шампанское, водка и коньяк. Плюс (к новому) — торт. Какой-то невиданный, шоколадный, слоями, назывался «Прага», кажется, его еще даже в продаже не было нигде. Так что, да, не проза, а, можно сказать, поэзия. Ода.

Виктора спрашивали, куда же он будет подавать (подаваться) после школы. Физтех, — отвечал Виктор. Звучало это примерно так: в космонавты. Отцовский херес он попробовал в тот день. Вкус показался странным, слишком, что ли, старинным, слишком пропитанным временем. Вот — вкус времени. Лирика это все, да.

Мать пила шампанское. Тетя Катя — коньяк. Лидочка пила сладкий морс и лакомилась мороженым с клубничным вареньем. Вкус счастья. Наверное.

 

После обеда отец позвал Виктора прогуляться.

Жили они в Хамовниках, район старый, обжитой, с историей. Дошагали до набережной. Поднялись на мост, полюбовались на реку, на парк. Вернулись на свою сторону. Ходили из улицы в улицу до сумерек, до фонарей, завернули в сквер, сели на скамейку, отец закурил (дома не дозволялось). Закурил в сторону, чтобы дым не досаждал сыну (у Виктора были слабые легкие). Сказал:

— Мы с тобой сейчас проходили дом, вдруг ты обратил внимание. Четыре этажа, балконы, окно на первом этаже было открыто, на подоконнике стоял патефон, пластинка крутилась, но игла была поднята.

— Да, но когда мы дошли до угла, иглу, видимо, опустили, Лещенко запел «Кирпичики». Не сначала.

— Думаешь, из этого окна?

— Вероятно.

— Что еще скажешь про дом?

— Окна на четвертом этаже больше размером, чем на других. На третьем этаже на балконе стоит велосипед. Со следующего по ходу балкона на нас глазела девочка. Ей лет, может быть, пять, волосы русые, косички, ленточки белые. Платье тоже белое, в черный горох.

— Превосходно, — сказал отец.

И предложил вернуться к этому дому, что они и сделали. Девочка с балкона уже ушла, Лещенко не звучал, окно, на подоконнике которого они видел патефон, было теперь затворено.

— Как быстро все меняется, — сказал отец.

Распрощались.

 

Глава 3. Друг

 

Виктор дошагал до Крымского моста, перебрался на ту сторону, в Замоскворечье, но отправился не домой, домой не хотелось, а на Полянку, там жил одноклассник и друг Сергей. Час был поздний, но Сергей всегда ложился под утро, лишь на несколько часов, не больше, этого времени ему хватало для восстановления сил. Виктор считал Сергея человеком необыкновенным, да так оно и было.

Вообще-то Виктор ни с кем в классе особо не сближался, стеснялся самого себя, своей серьезности (в старших классах он пробовал учиться шутить, но шутки у него выходили злые или непонятные, а смех, которым он смеялся собственным шуткам, ему самому чудился надсадным кашлем). Но Сергей довольно скоро после появления Виктора в классе (через пару недель) подошел к нему на перемене и запросто позвал в гости. Только он не сказал «в гости», а — «на огонек». Сергей был высокий, красивый, умный, вежливый мальчик, занимался боксом, иногда появлялся с разбитой губой или с фингалом под глазом. Его уважали все, одноклассники, учителя, завуч, директор, продавцы, грузчики, водители такси, да все, кто только его видел.

Сергей открыл Виктору черный джаз (у него была солидная коллекция пластинок) и фотографическое искусство, но особого рода. Тогда, в начале шестидесятых, в моду вошла реальность. Все стремились ее уловить. Миг, ракурс, кадр. Как бы вырезали из действительности кусок и представляли зрителям на фотоснимке или на кинопленке. Сергей же предпочитал постановочную фотографию, постановочную в кубе, если так позволительно сказать.

Виктор стал главной его моделью.

На снимках Сергея никто Виктора не узнавал, никто, кроме тетки. Это (узнавание, распознание) почему-то расстраивало Сергея. Виктор утешал друга:

— Она кусочек моего уха увидит на фотографии и тут же угадает, что это мой кусочек. И если я за кадром, а в кадре не видно даже моей тени, она все-таки почувствует, что я где-там. Может быть, укажет, в какой стороне.

Виктор шутил, но Сергей отнесся к его шутке серьезно. Сказал:

— Видимо, так оно и должно быть. Для тех, кто нас любит или ненавидит. Для кого мы отнюдь не пустое место.

Но вернемся к снимкам.

Это был своего рода театр, представление. В некоторых случаях на лицо модели накладывался макияж. Например, лицо выбеливалось, а на щеке рисовалась черной тушью буква Т. Имелся реквизит: несколько париков, шляпы и шляпки, фуражки и кепки. Однажды ради фотографии Виктор побрился наголо. Однажды надел на голову терновый венец из колючей проволоки, поранил лоб. Снимок с венцом Сергею не понравился, он уничтожил отпечатки и негатив. Но один отпечаток Виктор успел спрятать в карман.

Виктор чувствовал важность того, что делал Сергей. Ему казалось, это что-то захватывающее, прорыв. Новый взгляд на реальность. Возможно, он ошибался, но постараемся не спешить с выводами.

У Сергея имелась собака. Поверьте, для тех времен это было отнюдь не рядовое явление. Большая часть городских жителей теснилась в коммуналках, и такая буржуйская прихоть, как завести дома собаку, не приходила им в голову. Так что Сережина Миледи (так ее звали) вызывала не только интерес, но и неприязнь. Небольшая, деликатная собачонка никогда не мешала Сергею работать. Появлялась, когда чувствовала: можно. Он брал ее на руки, сажал на колени, гладил. Назвал ее интеллигентной дамой, уверял, что она умеет читать по-французски. Шутил, конечно.

Как-то раз Виктор наблюдал, как Миледи смотрит на Сергея карими, светящимися (а не просто отражающими свет) глазами; он мастерил какую-то штуку для своих съемок, стоял над столом, где разложены были спички, гвозди, елочная мишура, детали часового механизма, пуговицы, проволока, газетные вырезки.

Комната у Сергея была своя собственная. Родители обитали на даче (десять минут на электричке от Казанского вокзала, пять минут пешком от станции). Спешу пояснить: родители были бы счастливы жить на даче вместе с сыном. В прекрасном доме с верандой, печкой, кошкой, холодильником, телевизором и газовой плитой. На участке росли сосны. Недалеко протекала речушка (пологие песчаные берега, чистая вода). Березовая роща на другом берегу (грибы, ягоды). До Москвы добраться — раз плюнуть. Сказка. И зимой чудесно. Народу мало, тишина, белизна. Отцу, известному художнику-пейзажисту, там прекрасно работалось. Но Сергей, во-первых, любил город. Во-вторых, хотел жить отдельно, так — как считает нужным. Родители его обожали, побаивались (его мнения о себе) и многое (если не все) ему дозволяли. Вот он и царствовал в своей комнате в Замоскворечье.

Комната большая, в два окна, оба он закрасил наглухо темно-синей краской, так что там всегда стояла темно-синяя ночь. И потому его приглашение «на огонек» вполне соответствовало реальности, комната не знала дневного света, лишь огонек настольной лампы или слепящий свет пары фонарей (свет этот направлялся на модель; фотография и значит — светопись). Люстру под потолком Сергей не любил включать. Разве что когда на него находила блажь (обычно перед приездом родителей, о котором всегда загодя предупреждали) привести комнату в божеский вид (более-менее убрать мусор, вытереть пыль, вымыть пол). Его комната была его мастерской, его библиотекой, его спальней, его, простите, раем.

Итак, Виктор поднялся на четвертый этаж старого доходного дома и надавил кнопку одного из пяти — по числу комнат — звонков. Дверь отворилась, Сергей сказал:

— Ты кстати, — и тут же направился по общему коридору к себе.

Телефон на стене, прокуренный воздух, свет из-под двери в туалет, кто-то там находился сейчас (или позабыл погасить свет). Виктор прошел в комнату друга. Форточка была отворена, дышалось легко, слышался город (чьи-то шаги по тротуару внизу, звук проезжающий машины). На столе лежала кинокамера.

— Знакомься, — сказал Виктор, — это моя новая подруга Пентака Восемь (Pentaka 8 было выгравировано под объективом). Родилась в городе Дрездене. Неприхотлива, терпелива, послушна. Отец подарил на окончание школы.

— А мой билеты подарил. В театр. Два. Какой-то ленинградский. Отец говорит, все ломятся. Пойдешь со мной?

— Нет, друг, не могу.

— Называется «Умные люди», действующие лица: Чацкий, Гамлет, Шерлок Холмс, Альберт Эйнштейн, тетя Валя.

— Тетя Валя наверняка умнее их всех вместе взятых.

— Места отличные, партер, седьмой ряд, середина.

— Невозможно, Витя, у меня с Пентакой Восемь роман. Не могу оторваться, она мне такие горизонты открывает, закачаешься.

Кстати, Сергей собирался поступать во ВГИК на операторский, так что подарок был неслучайный.

— Ну, тогда я тетке отдам билеты, пусть с Клавдией сходят, культурно отдохнут.

Клавдия была теткина соседка и подруга.

— Нет, брат, иди сам. А второй билет отдай первому, кто у тебя попросит лишний билетик. И постарайся в антракте с этим человеком познакомиться.  И понравиться ему постарайся. Или ей.

— Зачем?

— Для тренировки. Надо уметь нравиться, Витя. Пригодится.

— Для чего?

— Для жизни.

 

Глава 4. Лягушонка

 

Бог знает почему Виктор был во власти Сергея, почему не мог его обмануть, сжульничать, сжечь, к примеру, второй билет, чтобы ни следа, только дым и зола. Или дождаться, хотя бы попытаться дождаться, когда лишний билетик спросит какая-нибудь симпатичная девчонка, — а вдруг повезет. Но нет, он отдал билет первому попросившему. Попросившей.

Это оказалась женщина лет тридцати. Старая дева. Так он решил, не знаю, почему. Отсутствие кольца не доказательство, я лично знала старую деву, которая носила обручальное кольцо и чувствовала себя вполне замужней дамой. Как бы под защитой мужа-призрака. Отсутствие косметики? Тоже не показатель, уверяю вас. Слишком скромная, слишком унылая одежда (уж в театр-то могла принарядиться). Тоже не абсолютный показатель. Робость, зажатость, взгляд жертвы. Ну, может быть. Или все вместе. Она напомнила Виктору начало известнейшего стихотворения: «Среди других играющих детей она напоминает лягушонка...» Он так ее и назвал про себя: Лягушонка. Не Лягушонок, а Лягушонка.

Она упорно хотела заплатить за билет, Виктор уверял, что билет достался ему задаром и что если она не возьмет его за просто так, то он порвет эту бессмысленную бумажку (какое было бы облегчение). Она (Лягушонка) смирилась, взяла, сказала: спасибо большое. И быстро-быстро направилась от метро к театру. Шагала она широко, по-мужски, наклонившись вперед, как будто против ветра. Виктор подумал: ни за что, ни за что с ней не заговорю.

Болтался в фойе до последнего. Вошел в зал, когда уже погас свет (а на сцене появился световой круг). Виктор нашел свой ряд, шепча извинения и пригибаясь, пробрался к своему месту. Оно оказалось занято пожилой дамой.

— Это мое место, — в ужасе от дикости (неловкости) ситуации прошептал Виктор.

Но дама его словно бы не видела и не слышала. Зрители просили Виктора не мешать, представление начиналось, на сцене объявляли посадку на какой-то поезд. И тут Лягушонка поднялась, попросила Виктора:

— Сядьте на мое место.

Он растерянно сел, и она стала пробираться к выходу. Не теряя ни секунды, как принято в таких случаях выражаться, Виктор вскочил и последовал за женщиной.

На улице он догнал ее и пошел рядом. Она не обращала на него внимания.

У метро она остановилась, достала сигареты. Закурила. Виктор вдохнул дым, закашлялся.

— Простите. У меня легкие не совсем в порядке.

— Тогда отойдите, зачем глотать мой дым.

— Хочу и глотаю.

— Что вы хотите от меня?

— Ничего. Нет, вру. Я хочу вам понравиться.

Она посмотрела на него внимательно. Наверное, хотела понять, шутит он или же, как ни странно, говорит правду. Нормальный он или сумасшедший.

— Интересно. Вы хотите кому-то понравиться, но этот кто-то вам самому не нравится. Это глупо. Любой аферист, который хочет втереться в доверие к пожилой и, скажем, богатой даме, это подтвердит. Невозможно понравиться тому, кто вам не симпатичен. Нельзя фальшивить, понимаете?

— Я сейчас не фальшивлю. Честно. Я могу оставить вам телефон? Это ведь ни к чему не обязывает, верно? Есть у вас ручка или карандаш, листок бумаги?

— Нет.

— И у меня нет.

— Значит, не судьба.

Она бросила окурок в урну и направилась ко входу в метро. Он бросился за ней, преградил дорогу.

— Послушайте, я придумал, есть ведь Центральный телеграф, он не спит, там днем и ночью принимают телеграммы. Пожалуйста, умоляю!

— Телеграммы?

— Так точно. Значит, можно разжиться бланком, пером и чернилами. Знаете, что французы говорят про хорошую память и плохие чернила?

Она рассмеялась.

— Что?

— Ничего. Это в конце концов забавно.

 

Они сели за один стол как школьники за одну парту. Никого больше не было. Виктор спросил:

— Как вас зовут?

— Ольга.

Виктор обмакнул перо в чернильницу. И написал на бланке:

ОЛЬГЕ

Затем телефонный номер и пояснение: СПРОСИТЬ ВИКТОРА.

— Виктор — это я.

— Вот и познакомились.

Он написал еще один телефонный номер и пояснение: СПРОСИТЬ СЕРГЕЯ.

— Это мой друг. Он все передаст.

— Что — все?

— Не знаю. Что скажете. Вы даже можете спросить у него совета насчет чего угодно. Он очень умный. Он гений. Он поступает во ВГИК на операторский. Но он больше, чем оператор.

— А вы, наверное, на клоуна поступаете, в цирковое училище.

— Почти. В Физтех. На физика.

— Физик Виктор и лирик Сергей.

— Ну, да.

Он взял чистый бланк и придвинул к Ольге.

— Напишите что-нибудь. Что угодно. Пожалуйста.

Она обмакнула перо в чернильницу и написала:

Выдаю себя за самого себя

и кажусь примерно самим собой.

Это было привычкой моей всегда,

постепенно стало моей судьбой.

— Прекрасное стихотворение.

— Знаете, чье?

— Нет.

— Ну, спросите своего друга-гения, будущего кинооператора. Я пойду сейчас в метро, а вы, пожалуйста, за мной не увязывайтесь, подождите минут пятнадцать хотя бы, там, кстати дождь начался, а здесь сухо, тепло.

— А вы как, под дождь?

— Добегу.

Она ушла, а он остался ждать, как она велела. И тут только увидел мужчину с мокрым зонтом, вот откуда она догадалась про дождь. Мокрый черный зонт стоял у ножки стола, истекал водой, мужчина писал на бланке свою телеграмму. Или, может быть, стихи. В этот миг Виктор понял, что никакой он не физик, а лирик, и что тоже будет поступать с Серегой во ВГИК, не за компанию, а сам по себе. На киноведческий факультет. Говорят, что киноведение тоже наука. И прекрасно. Вот.

Ему очень хотелось, чтобы Лягушонка узнала об этом его решении.

Может быть, и доведется. Хотя вряд ли.

 

Виктор дал себе слово: если поступлю, вернусь домой пешком. То есть — от ВГИКа до Замоскворечья. Поступил. Слово сдержал.

Добирался долго, потому что далеко и потому что медлил, засматривался. Все казалось другой планетой, которую больше не представится случая посетить. Если бы отец попросил (потом, после) описать ему в подробностях Проспект Мира, Колхозную площадь, Сретенку и так далее, Виктор бы описал. И описание вышло бы долгим (если уж в самом деле — во всех подробностях), на целую книгу, которую можно озаглавить «Долгое возвращение домой». Кажется, это название уже использовали. Наверняка. Но какая разница. Существует же множество Викторов, и не сказать, что они очень уж друг на друга похожи. Вот и «Долгих возвращений домой» может быть сколько угодно, и каждое возращение замечательно по-своему. Или не замечательно.

 

Глава 5. Жанна

 

Во ВГИКе много оказалось интересного народа, но даже на их фоне, в их компании Сергей не затерялся. Он мог молчать, никак (вроде бы) не проявлять себя, а все-таки казаться значительным. Его нередко звали сниматься в дипломные работы и даже в полнометражные фильмы, но Сергей отказывался. Он любил снимать, сниматься — увольте. Потому так мало осталось фотографий с ним, все больше какие-то случайные, групповые. Если не считать фотографий на документы, конечно.

Но это все так, отступление.

Как-то раз Сергей вызвал Виктора на разговор, они ушли на ВДНХ, к прудам, там, на воле, Сергей мог спокойно курить, чтобы не тревожить дымом Виктора. Сергей сказал другу, что хочет снять курсовую работу, короткометражку, одну часть, игровую.

— А сюжет хочу украсть из твоей жизни. Про то, как ты ходил тогда в театр, как хотел понравиться, как вы сидели на Центральном телеграфе и писали друг другу на бланках казенными перьями, которыми не так-то просто писать, они царапают и рвут бумагу.

Виктор, разумеется, согласился.

Он и сам вдруг догадался, что это прекрасный сюжет для небольшого фильма. Он даже попытался сыграть самого себя, но не смог раскрепоститься, камера и люди на площадке его смущали. Сергей нашел на его роль паренька-первокурсника, правда, не с актерского факультета, а с художественного. Виктор удивился, потому что паренек на него нисколько не походил (небольшой, коренастый, лохматый, как будто леший), но возражать не стал. Это уже была не его история. Актриса тоже оказалась никак не Лягушонка. Красивая, насмешливая. Студентка МГУ, будущий филолог, по имени Жанна. Она уверяла, что ее назвали в честь Жанны д’Арк. Виктор не верил. Сергей тоже не верил; он считал, что обман важнее правды. Обман — это выбор. Свой, не родительский.

Виктор пришел как-то раз на съемки, постоял в сторонке, понаблюдал. Его взволновала атмосфера съемочной площадки. Запах пыли. Слепящий прожектор. Глубокие черные тени. Команда: «Внимание!» Но во второй раз он приходить не стал, боялся своим присутствием что-то разрушить. Что-то важное, хрупкое, невидимое, но необходимое для создания призрачного мира, который он увидит уже на экране просмотрового зала.

После просмотра было обсуждение, режиссер (он же сценарист, он же оператор) отвечал на вопросы. Лохматый синеглазый актер (черно-белый фильм делал его глаза почти черными) объяснял своего героя. Про героиню объяснял режиссер, актриса на просмотр не явилась.

— Я выбрал Жанну не за красоту.

(Смех в зале. Аплодисменты.)

— Не только за красоту.

(Несколько смешков. Свист.)

— За несчастье.

(Молчание. Которое Сергей наконец прерывает.)

— За несчастье, которого, может быть, и не было с ней, которое предстоит. За предчувствие несчастья, если хотите.

(Приятель, будущий киновед Ленька прошептал Виктору: твой Серега — ненормальный. Виктор не отозвался, он был потрясен словами Сергея о предчувствии; поверил в них.)

Застолье после премьеры устроили в квартире (тетя Катя сказала бы: на квартире) сокурсника Сергея Дмитрия, сына известного советского композитора и пианиста, композитор (скорее — пианист) уехал на гастроли в самую настоящую заграницу, чуть ли не во Францию. Как ни удивительно, вместе с женой, которая не играла, не пела, не дирижировала, а работала диктором на радио.

Квартира была просторная, прилично обставленная, имелся бар с напитками, имелся холодильник с продуктами. Старая Димина няня баба Феня нажарила им картошки и отправилась к подруге смотреть телевизор. Дмитрий обещал бабе Фене перемыть после застолья всю посуду. Описывать застолье в подробностях не имеет смысла (желающих почувствовать атмосферу отсылаю к соответствующей сцене в «Заставе Ильича» Марлена Хуциева). Нас интересует лишь одно происшествие, о нем и расскажем.

Жанна опоздала на два часа с лишком. Она и вовсе не хотела отмечать премьеру (может, обиделась на режиссера), но все же явилась под занавес. Многие к тому времени разошлись, Дмитрий с тоской смотрел на грязную посуду. Жанна оглядела разоренный стол, попросила подвинуться девочку — однокурсницу Сергея (хотя мест было полно) и села напротив Виктора. Девочка (добрая, покладистая, и не подумаешь, что будущая народная артистка СССР) позвала подружку, и они вместе принялись убирать со стояла. Дмитрий услышал журчание воды на кухне, и ему стало значительно легче.

— Вина мне налейте, — обратилась Жанна к Виктору.

Виктор налил ей из темной бутылки красного вина.

— А у вас что в бокале, водка?

— Да.

— Прекрасно. Хотя водку из таких бокалов не пьют. Хотя из чего только водку ни пьют. Что это вы мне налили? Сладость какая липкая. Как вино называется? Южная ночь? Давайте чокнемся. Содвинем бокалы. Южная ночь против Столичной.

Они содвинули бокалы, да так резко, что разбили их друг о друга. Вино пролилось, как кровь.

Виктор забормотал извинения, Жанна расхохоталась, настроение у нее улучшилось. Виктор тоже засмеялся, а смех у него был своеобразный, как мы помним, кашляющий, Жанна еще больше развеселилась. Виктор замолчал, засмотрелся на ее похорошевшее лицо и сказал, не задумываясь, считай нечаянно:

— Выходите за меня замуж.

Жанна вытерла выступившие от хохота слезы и ответила совсем серьезно:

— Я бы с радостью, но уже дала слово этому черту лысому.

И Виктор мгновенно понял, что черт лысый — это его друг Сергей, который был вовсе не лысый, а просто стригся коротко, почти под ноль. А голова у него была красивая, правильная (лоб высокий, умный).

Вот и вся сцена.

 

Глава 6. Враг

 

Прошло четырнадцать лет. Друзья жили каждый своей жизнью. Сергей снимал научно-популярное кино, правда, в высшей степени своеобразное, он стал своего рода легендой, хотя и для малого круга поклонников. Не оставил он и фотографию, но об этом чуть позже. Виктор поначалу писал о Бергмане, о Феллини, о русском авангарде в кино. О цвете, о свете, о звуке, о молчании. Но вскоре он заинтересовался другим. Сидел в архивах, читал старые бумаги, делал выписки, публиковал статьи, и чувствовалось по этим статьям, что его больше интересуют не фильмы, а время, в которое они сняты, и люди, работавшие над ними, операторы, режиссеры, сценаристы, актеры, ассистенты, помощники, монтажеры, композиторы. И, несомненно, зрители. То есть зрители стали чуть ли не основной темой его изысканий. Он анализировал (по письмам, в основном, и по дневникам, конечно) их восприятие фильмов, их обыденную жизнь, обстоятельства, в которых происходил просмотр. По возможности, разумеется. У него дома имелась зрительская картотека и картотека фильмов. Все в настоящих каталожных ящиках, которые он специально заказывал через знакомых на «Мосфильме». Стоит заметить, что среди зрителей попадались и знаменитости.

Виктора мучило (именно так), что большинство зрителей, громадная их часть, не писала ни дневников, ни писем, по крайней мере, таких дневников и писем, которые бы могли сохраниться в музеях и архивах. Поэтому он занимался еще вот чем: расспрашивал самых разных людей (попутчиков в электричке, к примеру, людей из очереди к терапевту), что они смотрели в кино, как им это все показалось. Расспрашивал уважительно. Наверное, поэтому многие откликались, рассказывали. Раз уж этому интеллигентному мужчине зачем-то понадобилось их мнение, к примеру, о французском фильме «Старое ружье». Все эти интервью он записывал дома, поздно вечером, как правило, уютно устроившись на кухне; память (если вы не забыли, хе-хе) у него была превосходная.

 

Ранней осенью тысяча девятьсот восьмидесятого года (ранней осенью, поздним вечером) Виктор чистил картошку. На газовой плите грелась вода. На кухне работал приемник; принимал он западную радиостанцию. Приемник был очень хороший — «Грюндиг» (прямо как в песне Высоцкого), вражеские голоса звучали более-менее сносно. В дверь позвонили. Виктор отложил нож, вытер руки о полотенце, выключил голоса. Позвонили вновь. На этот раз долгим звонком.

 

Виктор шел в прихожую не спеша. Свет зажигать не стал, посмотрел в глазок. И отворил дверь.

— Ты что так долго, — сказал Сергей через порог. — Я же видел, у тебя свет на кухне теплится, значит не спишь.

Виктор посторонился, Сергей вступил в прихожую.

— Что делаешь?

— Картошку чищу.

— Трудно жить холостяком.

— Не трудно. Если временно.

— По крайней мере, невкусно.

— Нормально. Картошка. Колбаса. Соленый огурец. Что еще надо взрослому человеку.

— Водочки?

— Могу угостить. И тем, и другим, и третьим, и четвертым. И кофе могу сварить, если ты его еще не разлюбил.

— Говорят, ты научился шутить.

— С переменным успехом.

Они прошли на кухню. Сергей устроился на самом удобном месте, в углу. Включил приемник, повернул ручку настройки, послушал гул и треск.

— Выключи.

Выключил. Спросил:

— Как там твои? В Крыму, говорят, холодно.

— Ерунда, они купаются.

— И Марго?

— Марго в мать. К счастью. Обе водоплавающие. А ты откуда знаешь, что они в Крыму?

— Мы, конечно, с тобой давно не виделись. Отнесло нас друг о друга течением так называемой жизни. Но мир мал. Вечно столкнешься с общим знакомым. И даже не спросишь ничего, он сам скажет. Ты, Витя, разрежь картошку, не бросай целиком, быстрее сварится.

— А куда торопиться?

Так Виктор сказал, но картофелины все же стал разрезать. Каждую на четыре части.

Дальше у них пошел разговор о новой статье Виктора в «Искусстве кино» (Висконти глазами советского зрителя, что-то вроде этого), о прелестной Марго (пойдет в следующем году в школу, соскучится на уроках, потому что все уже умеет, и читать, и писать, и считать), о Жанне, которая давно забросила и филологию, и актерство, жила делами мужа, детьми (она родила Сергею троих, мальчика и двух, как он выражался, девиц), об учениках Сергея, которые тоже были их дети, их семья. А обитал Сергей со всей его, я бы сказала, общиной на старой родительской даче, что в десяти минутах от Казанского вокзала. Родители были, к счастью, живы и здоровы; удачно обменяли комнату (помните замазанные краской окна?) на однокомнатную квартиру в новостройке на Юго-Западе. С доплатой, несомненно. Не надо забывать, что отцу Сергея полагалась от Союза художников мастерская, так что было, где работать.

От водки Сергей отказался.

— Я за рулем.

А картошки с колбасой и соленым огурцом поел с удовольствием.

Виктор принялся варить кофе в турке (она же джезва). Добавил чуток сахара, несколько кристаллов соли. Стоял над туркой, стерег кофе, чтобы не убежал. Сергей спросил:

— Нет ли у тебя заклятого врага? Которого вот просто убил бы, если бы не тюрьма и поругание.

— Да. Есть.

Виктор снял с огня кофе, поставил на деревянную доску, чтобы отстоялся. И ушел из кухни. Сергею хотелось курить, но он держался, не позволял себе подымить даже в форточку, помнил о больных легких друга. Пару лет назад у Виктора открылось легочное кровотечение; они гуляли с Марго в парке, он попросил ее не пугаться, позвать прохожих, лег в траву, смотрел на травинку и просил зеленое божество: не здесь, не сейчас, не при Марго. Врачи удивлялись, что он выжил.

Виктор вернулся с громадным плюшевым медведем. Совершенно ненормальных размеров был медведь, едва ли не с Виктора ростом. Лапы растопырены, черные глаза сияют отраженным светом.

— Мой враг. Как от него избавиться, я не знаю. Марго подарили. Он ей не понравился. И Асе не понравился. И девать его некуда. Они мне говорят: давай снесем его в глухой лес, там ему самое место. Ну, или поближе — на помойку. Хотя Марго против помойки. Но не против леса. Она думает, что он в лесу оживет. А я его боюсь. Мне кажется, в нем сверхъестественная сила. Такой вот я, выходит, язычник. Во власти этого идола. Марго называет его Миша, Ася — Михайло Иванович, а я никак не называю, для меня он божество; имя божества произносить нельзя.

— Значит, мы поедем втроем, — сказал Сергей. — Ты, я и плюшевое божество.

— Куда?

— Ко мне, разумеется.

— Зачем?

— Увидишь.

— Он в машину не влезет.

— Ты преувеличиваешь его мощь. На заднем сиденье прекрасно ляжет. Ему понравится.

Пока собрались (Виктору непременно надо было вымыть посуду и вынести мусор, — оставить дом в чистоте), пока доехали до места, прошел-прокатил час с половиною. Город спал, все светофоры светили желтым светам, не запрещая, но предупреждая. Опасности нет, но все возможно.

У ворот дачного участка Сергей заглушил мотор. Посидели в тишине, как будто и не собирались выбираться.

— Ну, сказал Сергей, — с Богом.

И отворил дверцу.

Машину оставили у ворот, через калитку прошли в сад. Дом стоял в глубине. Все окна — темные, спящие. Молча подбежала гладкая черная собака, обнюхала Виктора, поворчала на медведя, которого он тащил. Ткнулась Сергею в руку. Он погладил собаку.

— Как ее зовут? — спросил Виктор.

— Миледи.

— Переходящее имя.

— Непреходящее.

По мощеной дорожке они обошли дом, углубились в сад. Сосны. Яблони. Кусты смородины. За ними — каменное строение. Двускатная крыша, печная труба, невысокое крыльцо, дверь. Сергей поднялся, отомкнул три замка (три замка, дверь тяжелая, окон нет). Вошел первым, щелкнул там внутри выключателем (свет упал на крыльцо, желтая полоса), позвал.

— Витя.

И Виктор с медведем в обнимку вступил в помещение, которое можно было назвать мастерской.

Верстак. Стеллаж с инструментами, ящичками, коробочками, мотками проволоки, веревки, бечевки. Пузырьки (как будто старинные, аптечные, толстого стекла). Имелся шкаф с закрытыми дверцами. Осветительные приборы, тренога с киноаппаратом. Большой стол, над которым висела лампа (ее можно было поднять, опустить, свет — убавить, усилить).

— Душно, — пожаловался Виктор.

Возле печи стоял табурет, Сергей встал на него и отворил слуховое оконце.

И почти тут же в отворенное оконце влетела из ночного сада муха. Загудела, зажужжала, заныла.

— Тебя только не доставало, — сказал Сергей.

Он взял один из стульев (их несколько было у стола; такие старые, заслуженные, крепкие, с высокими прямыми спинками). Поставил его на середину комнаты и велел Виктору усадить на стул плюшевого врага. Затем он включил один из прожекторов, направил слепящий свет на медведя. Черные глаза ожили, засветились.

Сергей отворил шкаф, в нем оказался сейф, такие обычно приобретают владельцы оружия, охотники, к примеру; так положено по закону — хранить огнестрельное оружие в сейфе. Сергей набрал шифр, повернул ручку и отворил толстую металлическую дверцу. Что там лежало за ней в темноте, Виктор не разглядел.

Сергей извлек из этой темноты фотоаппарат, приладил его на треногу. Нацелил объектив на медведя. Виктора попросил отойти в сторону. Муха гудела, металась и вдруг опустилась медведю на плечо. Угомонилась.

— Прогнать? — спросил Виктор.

— Нет. Как говорится, ее выбор.

Аппарат был совсем обыкновенный, даже не новый. «Зенит». «Зенит-Е», если точно (соответствующая надпись имелась на корпусе, на металлической части). На корпусе просматривались царапины и даже пара вмятин. Надо сказать, Сергей любил старые, со следами времени, со шрамами, отметинами, вещи, он частенько их подбирал и давал им новую жизнь. Судя по всему, и «Зениту-Е» он дал новую жизнь, по крайней мере, новый объектив. Да наверняка и прочее все модернизировал, то есть создал уникальную модель, в единственном роде.

Сергей посмотрел в видоискатель. Повернул одно колесико, другое. Объектив выдвинулся, удлинился.

— Только в кадр не лезь, — предупредил Виктора.

Раздался щелчок. Медведь исчез. Вероятно, и муха исчезла вместе с ним. Во всяком случае, ее не было ни видно, ни слышно. В тишине Виктору показалось, что он чувствует, как идет электричество по проводам. Глупость, конечно, несусветная.

— Куда они делись? — спросил Виктор.

Сергей не отвечал. Виктор смотрел на фотоаппарат как на ловушку. Верилось, что они там. Как в детстве верилось, что певец прячется в радиоточке и поет оттуда.

— Проявим пленку, посмотрим, что получилось?

— Да, хотелось бы.

— Ну, давай, займись. За печкой увидишь дверь, за дверью — лаборатория. Бери аппарат и вперед, там разберешься. Заодно аппарат рассмотришь детально.

— А ты?

— Чайник поставлю.

— Не хочешь понаблюдать?

— Не хочу. Все знаю заранее.

— А ты напиши на бумажке, что знаешь, я потом сверю.

Бумага, карандаши, ручки, все это имелось в наличии. Сергей написал несколько слов, сложил бумажку и передал. Виктор спрятал бумажку в карман.

Фотографией он увлекся еще мальчишкой, вслед за Сергеем, выдающихся успехов не достиг, но снимал умело, и сам процесс любил, всю эту алхимию с пленкой, с фотобумагой, с постепенно проступающими лицами, фигурами, предметами, травой и прочим разным на белом листе, из ничего. Но в данном случае дело до фотобумаги не дошло, достаточно было проявить пленку (проявить, промыть), чтобы посмотреть на просвет заснятые кадры (один, один кадр был заснят! — не перепутаешь, не усомнишься).

Кадр — негатив, шиворот-навыворот, черное стало белым, белое — черным, а видно в этом обратном, как бы зеркальном, мире, что стоит стул, а на стуле — никого и ничего. Ни медведя, ни, разумеется (хотя почему разумеется?), мухи. Ни следа, ни тени.

 

Глава 7. Мальчик

 

Виктор вернулся из лаборатории. Чайник уже был заварен, ждали на столе граненые стаканы, полулитровая банка с кусковым сахаром. Сергея не было. Может быть, и он пропал бесследно отовсюду?

Да нет, курил снаружи. Виктор встал в сторонке от дыма.

Ночь, красный огонек сигареты, далекий ход поезда.

— Поезд — своего рода космический корабль в земном пространстве. Такое только в нашей стране и можно почувствовать. Наверное. Бесконечность земли.

Так сказал Сергей. Виктор на это не откликнулся, спросил (повторил вопрос):

— Куда они делись?

— Не знаю. Поначалу, пока не увидел пленку, я думал, что они все там, в кадре, запечатлены, впаяны, так сказать, в вечность. Я ведь чего добивался? Четкости. Детальности. Невозможного качества. Чтобы персонаж, одушевленное существо или неодушевленный предмет, был запечатлен во всех подробностях. А добился пустоты. По крайней мере в кадре. Может быть, существует что-то еще, за рамкой. И они все там.

— И много их всех?

— Пятнадцать.

— И люди?

— Нет.

— А ведь идеальное было бы убийство.

— Исчезновение. Перемещение. Абсолютное прекращение. Не знаю.

— Короче, опасную штуку ты смастерил, Серый. Кто еще в курсе?

— Ты. Я.

— Уничтожь, пока не поздно.

Сергей докурил, окурок бросил в ведро (на дне была вода, окурок в ней погас).

Вернулись в дом, выпили еще горячего, густо настоявшегося чая с сахаром.

— Почему ты мне показал? — спросил Виктор.

— Потому что мне нужна твоя помощь. Я хочу там оказаться. Ты меня сфотографируешь. Сам себя я сфотографировать не могу, здесь настройка только ручная. Нужен живой человеческий глаз. Или ум. Или воображение.

— Мое воображение не настолько развито.

— Достаточно развито. Я проведу инструктаж. Первое: смотришь на меня в видоискатель. Второе: вертишь колесико, ставишь на максимальную четкость. Третье: снимаешь. Предельно сосредоточившись на процессе. И все произойдет само собой.

— С чего бы?

— Понимаешь, аппарат и ты — одно целое. Он смотрит твоими глазами. Понимаешь?

— Нет, конечно. Это какая-то малонаучная фантастика.

— А я всегда, с первых полудетских опытов, знал, чувствовал эту связь человека и аппарата. Да что я, вспомни Вертова, его человека с киноаппаратом — героя одноименного фильма, человека-киноаппарата на самом-то деле. Кентавра в своем роде. Синтетического существа. Так вот, друг Витя, все мы синтетические существа, когда смотрим в видоискатель, или в книгу, или на киноэкран, или на собственного ребенка. И так далее, и тому подобное. Главное, сосредоточься на мне в кадре, забудь о себе, забудь обо всем прочем. Ты мне говорил однажды, что всех, кого любишь, снимаешь хорошо. Что это значит? Что глупый (лишенный разума), не особо сложно устроенный аппарат, чувствует тебя. И наоборот. А меня ты любишь. Так что все получится, не сомневаюсь. Во всяком случае, хотя бы попытайся.

— Предположим. А дальше что?

— Проявишь пленку. Можешь ее забрать, кстати. Можешь напечатать фотографию. У меня таких десять штук. На полке альбом, в нем. Вот в этом шкафу. Я их называю: фотографии с минусом. Минус чашка, минус плюшевый медведь и живая муха. И так далее.

— Я не про свое «дальше» спрашиваю, про твое.

— Не знаю. Самому интересно.

— Семье тоже будет интересно, куда ты делся. Зачем им такая ноша?

— Вынесут. Привыкнут.

— Жестокий ты, оказывается, человек, Сережа. Я и не знал.

— А вдруг я, и правда, вернусь. Найду ход. Сигаретным дымом хотя бы просочусь.

— Сергей, я этого не сделаю, не смогу, прости.

Сергей бросил в чай кусок сахара, понаблюдал, как тот тает.

— Понимаешь, какая штука, Витя, друг мой единственный, я ведь тебя обманул. Есть там за рамкой кадра (так обозначим) живое существо. Не муха, не собака, а человек. Потому что первый снимок, который я сделал, — снимок человека. Мальчика по имени Коля. Я не знал, что так выйдет, когда снимал, уж поверь.

И рассказал Сергей следующую историю:

— В той стороне (махнул рукой, указывая сторону) за речкой проходят старые железнодорожные пути Я по ним шагал, хотя по шпалам шагать затруднительно, во-первых, трухлявые, во-вторых (или — прежде всего) — трудно приноровить шаг, если пробовал, знаешь.

Виктор кивнул, он пробовал, знал.

— В одну сторону я до конца не добрался, думал, как-нибудь еще доберусь, но теперь вряд ли, хотя — кто знает. А в другую сторону я достиг тупика. Окончания, обрыва пути. Причем никак не обозначенного. Шли рельсы, шли и как в землю провалились. Вот точно — как жизнь человеческая. А дальше что? Поле. Трава. (Показал высоту травы ладонью.) Как в этой дурацкой песне поется?

— Трава по пояс, — догадался-вспомнил Виктор.

— Лето, ранний вечер, моя длинная тень. Ржавые рельсы, темные шпалы, трава, небо. Такое место, из которого не выйдешь, потому что оно навсегда останется в тебе, а ты в нем. Про эту дорогу мне рассказал местный мальчишка, он вечно крутился рядом, если мы что-то снимали с ребятами в окрестностях. Под руку не лез, не мешал, наблюдал. Я его запомнил. И вот как-то раз я отправился за станцию, там стоят однообразные пятиэтажки из светло-серого силикатного кирпича. Ну и магазины: продуктовый, книжный, я там мифологический словарь когда-то приобрел; больничка имеется, рынок небольшой, и вот на рынке я этого пацана и увидел, за прилавком.

Дальнейший рассказ Сергея приведу в моем (беллетризованном) изложении:

«Продавал он молодую картошку. Я взял у него четыре кило, расплатился. У пацана под глазом цвел фингал. Я поинтересовался:

— Красивый фингал, где такие раздают?

— Да тут, возле станции.

— По какой причине раздают?

— Я сам напросился.

— Зачем?

— Так, скучно было.

— А мне никогда скучно не бывает».

— Я знаю, мне с вами тоже не скучно, а вы сейчас куда?

— Домой, твою картошку варить, а потом есть с тушенкой, всем оглоедам хватит.

— Можно, я вас до дома провожу?

— А картошку свою бросишь?

Тетка стояла рядом, за тем же прилавком. Слушала наш разговор. Коля к ней обратился:

— Теть Саш, возьмешь мою картошку продать?

— Половину выручки себе возьму.

— Бери.

Я спросил, когда мы уже отошли от рынка:

— А по шее дома не получишь за такую торговлю?

Он отвечал, что мать у него добрая и никогда никого не обижает, даже за дело.

Дошли мы до дома, начистили и наварили картошки, девчонки притащили малосольных огурцов, там у нас большущий стол под яблоней, вот за него мы и сели всем скопом, и с тех пор мальчик Коля к нам прилепился и стал своим человеком. Но больше всего он прилепился ко мне, домой не спешил, торчал тут, пока я его не прогонял, а бывало, что и ночевал у нас, находили ему, где постелить, чем укрыться. И вот этот аппаратик чудесный мы, считай, с ним делали. Долгими темными вечерами колдовали тут. Точнее, я колдовал, а он подколдовывал.

Коля знал, что я хочу добиться невиданной четкости.

Фотографировал я его постоянно, вот как тебя когда-то, хотя и не совсем так, ни в кого его не наряжал, усы не наклеивал, снимал таким, каким он и был. И снимки получались четкие, невероятные, изумительные, сам увидишь потом, после, в альбоме лежат. Но мне хотелось еще более невероятного, изумительного, невозможного хотелось. И я своего добился, по всей видимости. Правда, оценить степень достигнутой четкости не представляется возможным. Видимо, я переступил допустимый предел, порог. Так что мальчик Коля исчез из нашего мира, а есть ли он сейчас (что такое сейчас?) в каком-нибудь другом мире? Не представляю. Вот и хочу на себе проверить. Испытать».

Сергей замолчал. Вновь Виктору почудилось, что он слышит шорох, с которым идет по проводам электричество.

— Давно это случилось? — спросил Виктор.

— Три дня назад. Мать его искала, приходила к нам, расспрашивала.  Я сначала говорил, что не знаю, а потом взял и рассказал все. Она думала, что Колю убили те парни со станции или еще кто, он, вообще-то, пацан задиристый, резкий. Так она говорила. Вот я и признался. Ну, и она меня уломала ее сфотографировать. И все вышло то же самое. И теперь я хочу оказаться там с ними. Что бы там ни было.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Сниму тебя.

— А потом ты аппарат сломай; разбери на части и каждую в реке утопи. Даешь слово?

 

Глава 8. Предпоследняя

 

Слово свое Виктор сдержал, можете не волноваться. (А Сергей исчез, можете не сомневаться.) Но мы их пока оставим, и того, и другого, а во времени шагнем вперед, прямиком в тысяча девятьсот восемьдесят девятый год.

Отец Виктора Юрий Иванович (пора уже сказать вам его имя) остался в том году один, его жена и мать Виктора и Лидочки — Зоя Павловна умерла. Перед тем долго болела, стала забывать себя, не говоря уже о других, никого рядом с собой не терпела, кроме Юрия Ивановича, которого тоже не узнавала, но все-таки принимала. Хотя и не всегда. Он кормил ее, мыл, переодевал. Виктор, не любимый матерью сын, помогал отцу, привозил продукты, лекарства, но с матерью не оставался, она при виде его пугалась. Одну только Лидочку мать узнавала под конец жизни, но лишь на детских фотографиях, которые полюбила разглядывать, хотя иногда рвала, бог знает почему. Лида приехать не смогла, сама болела в это время, к счастью, выздоровела. Звонить звонила, но мать телефонной трубки опасалась, с дочерью разговаривал отец. Потом пересказывал разговор Зое. Так, мол и так, внуки за океаном растут, горя не знают.

После похорон и поминок Виктор вышел с отцом на вечернюю улицу. Ходили, как когда-то. Смотрели на реку.

Виктор спросил:

— Почему она меня не любила?

— Ты ей казался странным, — отвечал отец. — Ей казалось, что ты нарочно такой. Чтобы ее нервировать. Она любила это слово употреблять — нервировать.

Он помолчал и уточнил:

— Ты для нее был инопланетянин.

Через несколько недель он уехал с сестрой Катей (вот кто любил Виктора и, можно сказать, своей любовью спас). В деревню, откуда они были родом. Не навсегда, так, посмотреть прежние места. Тетя Катя потом рассказывала Виктору, как они добирались на поезде, на автобусе, на попутке, как шли и ничего не узнавали.

— Но дом наш стоял. Мы посмотрели на окна и повернули обратно.

 

Глава 9. Месть

 

Отправимся еще на десять лет вперед — в тысяча девятьсот девяносто девятый.

Виктору пятьдесят четыре, он работает в научно-исследовательским институте кинематографии (более не существует), редактирует издания по кино, публикуется в журналах «Искусство кино», «Кинограф» (более не существует), «Киноведческие записки», читает лекции (во ВГИКе, в Полиграфическом институте). Марго четыре года назад окончила биологический факультет МГУ, вышла замуж, живут они с мужем в Сокольниках, снимают квартиру; через несколько лет уедут в Скандинавию, не станем уточнять, в какую страну, родят там двоих мальчишек, муж будет преуспевать в нефтяной компании, Марго — в организации по защите окружающей среды.

В августе девяносто девятого Виктор хозяйничал дома один, Ася проводила отпуск в Италии (с подружкой). С утра Виктор ездил в архив, делал выписки, возвращался, расшифровывал, пил крепчайший чай, вновь садился за работу, ближе к вечеру непременно прогуливался. Район у них был старый (но не старинный), чуть обветшалый, слегка запущенный. Проходные дворы, рябины под окнами, жасмин (сейчас его называют чубушник), сиреневые кусты. Птичьи голоса, детские голоса. Машина едет, надо посторониться. Что-то было во всем этом провинциальное, милое. Виктор шагал дворами мимо больницы, магазинов. До метро и обратно. Любовался высокими тополями, их здесь росло множество. Думал. Не то чтобы серьезные вопросы решал, так, обо всякой чепухе или вовсе ни о чем.

И вот он брел уже в сумерках и вдруг услышал мяуканье, такое примерно: мя-мя-мя-мя. Как будто приглушенный сигнал о помощи. Откуда-то сверху. Виктор поднял голову. В окне на втором этаже (форточка отворена, потому и доносится мя-мя-мя) вдруг открылась створка, в образовавшемся проеме показалась тетка, она держала за шкирку кричащего котенка-подростка. Тетка швырнула котенка из окна. Он шлепнулся об асфальт с тяжелым звуком. Женщина (тоже свидетель происшедшего) вскрикнула. Котенок лежал неподвижно, тихо. Окно во втором этаже затворилось. Форточка захлопнулась.

Виктор и женщина подбежали к котенку. Он вдруг поднялся, метнулся было в сторону, но упал. Женщина подняла его, котенок был мертв. Женщина заплакала. Виктор стоял совершенно потерянно. Женщина ушла с мертвым котенком на руках.

Виктор стоял. Он вспомнил эту тетку из окна, она продавала в ларьке хлеб; он подавал ей мелочь, просил бородинский, говорил спасибо. Никогда в жизни он уже не подойдет к этому ларьку.

Вернулся домой, полез на антресоли, достал старый фотоаппарат. Кое-каких деталей недоставало, он их добыл (ездил на барахолки, спрашивал у знакомых фотографов и операторов). В конце концов, полагаясь на свою точную память, он воспроизвел аппарат Сергея. Испробовал на нескольких предметах. Пачку сигарет (специально приобрел). Пачка исчезла. Была мысль: вот Серега там получит, покурит. Как будто посылку отправлял. Для мальчика Коли сфотографировал большущую (и дорогущую) шоколадину в красивой обертке. Исчезла. Еще сфотографировал записку, которую написал им: мол, так и так, страна переменилась, а люди не особенно, твои детки, Серега, живут хорошо, девицы теперь замужние дамы, сынок по твоим стопам, оператор, снимает клипы, рекламу, тоже дело, Жанна в другой раз замуж не вышла, живет в том же доме, учит детей русскому языку и литературе (репетитор), сосны на участке растут, поезда вдали ходят, и все мы по вас скучаем. За аппарат не волнуйся. Я его воспроизвел из ненависти к одной твари, думал ее сфотографировать, когда она стоит и курит у хлебного ларька, но теперь передумал, не буду, не хочу, чтобы она туда к вам попала. Да и ненависть моя остыла. Аппарат разберу, детали утоплю, новый собирать не стану, даю слово.

Сфотографировал. Записка исчезла.

Вдруг да они прочли ее.

 

 

Post Scriptum

Я не знаю, любезный читатель, что там за кадром, помнят ли попавшие туда о своей прежней жизни, не обернулись ли они дымом или шорохом, или, может быть, они прекрасно устроились, дышат свежим воздухом, купаются в синем море, пьют чай с лимоном и без и смотрят на нас в телевизор, как мы тут с вами ездим на работу и обратно, сидим на вечерней кухне, пьем чай, иногда с лимоном, смотрим по телевизору бог знает что.

 

Post Post Scriptum

У Виктора и Сергея есть прототипы. С одним человеком я дружила, о другом читала сборник мемуаров, смотрела его фильмы. Какое отношение эти бывшие в действительности люди имеют к вымышленным мной героям? Весьма опосредованное. Почти никакое. Несмотря на некоторое несомненное (как мне кажется) сходство. Пишу об этом на всякий случай, чтобы провести границу. Пусть будет.