Хроники Аида

 

*  *  *

 

Дух мой беспокойный, огневидный

Никогда на месте не стоит.

Помню все до мелочей обиды —

Что мне толку от былых обид.

Были ли они, а может — снились

Плановым кошмаром, и ушли.

Сохнет сеном ежедневный силос,

Пока дух летит на край земли.

Пока Боже, вышний мой Строитель,

Гвозди канделябром забивал,

Дух мой, мест нездешних посетитель,

Руки Ему жарко целовал.

Что в огне желаний и сражений?

Пламя есть, и посильней оно.

Это свыше действие, движение,

Когда пусто и когда темно.

Дремлют неустроенные ле́та,

Глаз один прищурив неспроста.

Час, когда пророкам нет ответа,

Час, когда бессильна красота,

Час, когда притворство незаметно,

Как бацилла или словно газ,

Час, когда и правда безответна, —

Показать и рассказать тот час.

Что теперь до истины и правды,

Дух подвижный, беспокойный мой.

Люди справедливости не рады,

Истины не слышат за собой.

Пламя только знай себе играет —

Канделябром гвозди забивать.

В стену дома, в притолоку рая.

И ему назначено играть.

Дух мой беспокойный огневитый

Никогда на месте не замрёт.

С головою светлой непокрытой,

В платье из неведомых широт.

 

 

*  *  *

 

Когда Америка сойдёт с меня как с ящерицы кожа,

какой костюм найдёт Создатель мне.

Как будет он к лицу, добрей ли стану, строже,

пройду по бездне словно по стене,

смогу себя во всём переиначить,

переберу фрагментами для бус.

Вновь буду что-то петь и что-то значить,

сойдёт на сердце разум — тонкий вкус,

и легконогость золотая к счастью,

которое я в радости приму,

браслет спасенья будет на запястье

мне, призраков покинувшей тюрьму.

Всё это будет, я не сомневаюсь.

А впрочем, что смотреть в былой огонь.

Я прахом над долиной рассыпаюсь,

и он везде, и не сказать: не тронь.

 

 

*  *  *

 

Аид таков, что от него не скрыться.

Он плещется как внутренняя жидкость.

Ему не трудно на язык скатиться

горчащей тьмой, где прожитого жимолость.

И вкус его поёт, и цвет его суровый,

какого, кроме, как в аиде, нет.

Аид как человек без имени и крова

танцует страстно свой монобалет.

Но нет его пока что в полноте,

как нет зефира из пространства рая.

Покажется наивной школоте,

что весь аид тусой идёт, играя

на нервах по приколу иногда.

И даже голос матери из ада

в наушниках крошится как слюда.

Аид есть всё. Ему вещей не надо.

Однако рай растёт, как и аид:

неведом, сладок, запахами полон.

Что рай и ад пока. Один флюид,

который как слеза, язвит и солон,

который мучит сердце бесталанно,

не ведая ни счастья и ни зла:

«спи, моя Светлана,

спи как я спала».

 

 

*  *  *

 

В аиде много парков. Там светло.

Стволы деревьев с чёрным серебром,

да мох порой, да зелень молодая.

По костяным дорожкам ходят стриги,

колясочки с младенцами везут,

агукают несчастных упырей.

Папаша дома пьёт и смотрит в окна,

играет водкой в русскую тоску,

хотя по сути он весёлый леший.

Но я люблю деревья там. Они умны,

они беседуют, пожалуй, как никто,

как Сам Создатель издавна хотел,

чтоб говорил с ним человек Его.

Болотина приятная с лягушкой

сменилась речкой — кряква там да огарь,

а там посадка лип густа настолько,

что кажется мне полноценным лесом.

Здесь хорошо, свежо и одиноко,

как перед самой трепетной молитвой.

Создатель этот парк не презирает,

даёт ему дроздов или ворон,

чтоб вместо ангелов Его сказали волю.

Но в тайном месте есть один колодец.

Над ним цементная, обвёрнутая мохом,

покоится заброшенная чаша.

Колодец ясен. Но глядеть в него

так страшно и так больно. В глубине

я вижу всех, кто был так дорог мне.

Не просто так. Там дом самоубийц.

Они там ходят как мальки в июне,

почти прозрачны, безголосы, не́жны.

Я называю их по именам.

И чистая забытая вода

так привлекательна, так искренно печальна,

что мне бы в ней свои окончить дни,

бродя неспешно малым рыбьим телом.

И сон о крике и о волосах,

метнувшихся когда-то из окна,

как будто засыпает. Он уже не мучит.

Мальки играют. Никого вокруг.

Ни зверя нет, ни птицы, ни души.

И для аида странно место это.

 

 

*  *  *

 

Аид не любит яркие цвета.

Сам Прометей, отправленный когда-то

великим Зевсом в мрачный нижний тартар,

теперь стоит на берегу залива

у серой в вечных сумерках скалы.

Хотя показы мод порой приносят

и фуксии, и розы, и нарциссы,

и даже маки, что так любят стриги,

висящие над колосом в ночи.

Здесь всё должно быть комильфо. Но как,

никто и никому не объясняет.

Здесь каждый знает, что, не настояв

на соблюдении законного порядка,

он будет. Но каким. Как страшно там

всё исполнять, и провиниться страшно.

Аид предпочитает полужизнь

и полусмерть. Болезней он не любит.

Здесь мог бы быть эдем для конформистов,

но есть такое нечто, что порой

аид себя боится не на шутку.

Лишь Персефона, пригубивши рос

лугов дремотных, утренних, вечерних

на белую восходит колесницу,

владения печально объезжает.

Её бледно-кровавое лицо

глядит из облаков с небес аида.

.............................

Аид после охоты любит спать.

Проснувшись, позовёт он Персефону.

Он сам очаг, и муж её, и брат.

 

 

*  *  *

 

Страстная, и Жених идёт в Чертог.

Так близкого нечаянно послание

угадано душой, за слогом слог.

Так маленьких долгов идёт списание.

Так волосы теряю на Страстной,

что можно бы вязать из них изделия.

По щепочке с очередной весной

выстраивается и весна последняя.

Есть точка смерти — ясная звезда,

она кочует в тёмном небе жизни.

Не рассказать, откуда и куда,

какие к погребенью будут ризы,

да и зачем. Трава газона вновь

так холодна и зелена, что страшно.

Там ветка почкой приспустила бровь,

там новенький скворец находит брашно.

Но это снег, спрессованный в подарок,

так хочется взять в мёрзлые ладони.

Он лучше бриллиантов. Он так ярок.

Но вся земля, открывшись пасхе, стонет.

А мне бы этот снег перенести

в декабрьскую полночь торжества.

А мне хотелось этот снег спасти,

как свет и вдохновенье Рождества.

Но поводок на времени отпущен,

и пасха кровью отвечает стонам.

Здесь праздники порой ясны как сущность.

Аид ворчит и выглядит смущённым.