«Год литературы», «Два века русской классики», «Достоевский и мировая культура», «Звезда», «Знамя», «Литература двух Америк», «Литературная газета», «Литературный факт», «Москва», «MK.ru», «Наш современник», «НГ Ex libris», «Нева», «Новое литературное обозрение», «Словесность и история», «Сноб», «Формаслов», «Studia Litterarum»
Марк Альтшуллер. Роботы и работники. Карел Чапек «РУР» (1920) и Алексей Толстой «Бунт машин» (1924). — «Знамя», 2025, № 11 <http://znamlit.ru/index.html>.
«В отличие от напряженного и трагического финала Чапека, конец пьесы Толстого почему-то напоминает фарс, может быть, намеренно: можно подумать, что автору уж очень противно было завершать это сочинение. <...> Очень осторожно можно предположить, что восторженные крики Адама пародируют апокалиптический монолог Мировой души в символической пьесе Константина Треплева».
Дмитрий Аникин. Владимир Соловьев: неподвижное солнце. — «Наш современник», 2025, № 8 <https://журнал.наш-современник.рф>.
«История русского символизма началась с пародий Владимира Соловьева на русских символистов.
Или нет. История русского символизма началась с поэмы Владимира Соловьева „Три свидания”.
Нет. История русского символизма началась с философии Владимира Соловьева — наскоро прочитанной и плохо понятой».
Дмитрий Аникин. Анна Ахматова. Памятник самой себе. — «Нева», Санкт-Петербург, 2025, № 9 <https://neva-journal.ru>.
«Когда видишь рукопись Ахматовой, вообще кажется, что писал не просто малограмотный, но человек, для которого русский неродной. В ее рукописях можно найти: „выстовка”, „разсказал”, „оплупленный”».
«„Реквием” — это прекрасные стихи, иногда кажется, что слишком прекрасные. Как будто Ахматова смогла гармонизировать то, что гармонизировать было нельзя».
А. Д. Бабушкин. Чему вторит «Эхо»? О книгах стихов М. Кузмина начала 1920-х гг. — «Словесность и история» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3 <https://pushkinskijdom.ru/zhurnal-slovesnost-i-istoriya>.
«Публикацию „Эха” Кузмин отметил в своем дневнике. Он записал 14 сентября 1921 г.: „Книжка моя вышла. Плохая”. От этой оценки Кузмин, очевидно, не отказался и впоследствии: десять лет спустя, в октябре 1931 г., ретроспективно оценивая в дневнике все свои поэтические сборники, Кузмин поставил книге „два” по пятибалльной „гимназической” шкале. Такую же низкую оценку получила только книга „Глиняные голубки” (1914); при этом первая и последняя книги — „Сети” (1908) и „Форель разбивает лед: (1929) — получили „пять”».
«Современные критики проявили к „Эху” не больше снисходительности, чем его автор; при этом основной мишенью критики стали два „авангардных” стихотворения — „Страстной пяток” и „Лейный Лемур”. Для критиков, принадлежащих к противоположному литературному лагерю, „Эхо” было проявлением неумелых попыток Кузмина заимствовать приемы футуристов. <...> Для критиков, которые были настроены более сочувственно по отношению к Кузмину, эти же футуристические приемы казались неуместными по другой причине: за ними чувствовался отказ от сформировавшегося „голоса” поэта».
В. Е. Багно. Репутация русской литературы за рубежом и русский текст мировой культуры. К постановке проблемы. — «Литературный факт» (ИМЛИ РАН), 2025, № 4 (38) <http://litfact.ru>.
«Для европейского читателя конца XIX в., не в последнюю очередь благодаря Вогюэ, своеобразие русской литературы (если собрать воедино наиболее распространенные суждения) заключалось в следующем: в напряженных поисках смысла жизни, отвечающих глубинным основам национального мироощущения, в неудовлетворенности теми представлениями о счастье, которые бытовали в западноевропейском романе, в активном сострадании человеку, поставленному в крайне тяжелое, унизительное положение, в удивительном богатстве внутреннего мира ее героев, в широте их интеллектуальных интересов».
«За русской литературой на долгие времена закрепилась, как в commedia dell’arte, харáктерная роль. В какой-то мере она должна была либо играть ее, либо идти наперекор, порождая обманутое ожидание и сопротивление в связи с этим обманутым ожиданием».
«Как известно, русский авангард изменил лицо европейского авангарда в живописи, в кинематографе, в театре, в архитектуре. Что касается литературы, то, пожалуй, за исключением Маяковского и позже Хармса, ее [за рубежом] приняли значительно более сдержанно, чем все новые версии давней харáктерной роли, наследуемой памятью нескольких поколений».
Д. А. Бережнов. Преодоление литературных конвенций в писательской практике М. И. Цветаевой и В. В. Розанова. — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2025, том 10, № 4 <http://studlit.ru>.
«Розанов, несомненно, был кумиром молодой Цветаевой, что отразилось в переписке между двумя авторами. В письме от 7 марта 1914 г. она признавалась: „Я ничего не читала из Ваших книг, кроме ‘Уединенного’, но смело скажу, что Вы — гениальны”. Реакцию Цветаевой на текст „Уединенного” засвидетельствовала ее сестра: „Марина отобрала у меня книгу, села за нее — и от нее встала в знакомом мне в ней книжном бреду. Ее глаза были пусты и жалобны. Она отсутствовала. Она была там, в книге, с неведомым от века родным человеком”. Тем не менее Цветаева, в отличие от сестры, никогда не видела Розанова в жизни, а их короткая переписка составила только несколько писем. Невстреча двух авторов, однако, не помешала Цветаевой воспринять и переработать специфику розановского писательского подхода в собственных текстах».
«В первую очередь, на наш взгляд, их объединяла борьба против литературных „приличий” и конвенциональной „литературности”. Эта борьба осуществлялась посредством введения в тексты „недопустимой” — для литературы того времени — степени интимности и обнажения авторского „я”, что также отразилось и на повышенной „физиологичности” текстов обоих авторов».
«...Языковые знаки на бумаге становятся „продолжением тела” автора — в писательской практике и Розанова, и Цветаевой».
В Москве и Петербурге до сих пор нет памятника поэту Велимиру Хлебникову. К 140-летию великого поэта в Москве и Санкт-Петербурге нет ни одного памятника ему. Беседу вел Иван Волосюк. — «Московский комсомолец (MK.RU)», 2025, на сайте газеты — 9 ноября <http://www.mk.ru>.
Говорит Сергей Бирюков: «Но если вести речь о концептуальных изданиях, то к 140-летию я составил для придуманной Максимом Амелиным серии „Поэты Москвы” книгу юбиляра, высказав свою давнюю мысль о том, что в русской авторской поэзии существует определенная иерархия. В каждом столетии, начиная с XVIII, при всем обилии ярких и замечательных поэтов есть один, определяющий основное направление, поэт-реформатор. В XVIII веке это Михаил Ломоносов, в XIX — Пушкин, а в XX — Велимир Хлебников. Отсюда структура книги, где идут стихотворения, поэмы, а затем драматургическая часть того, что делал Хлебников, для которого постоянный диалог и даже полилог с читателями, предшественниками и творцами-современниками был предельно важен. Наконец, в отдельный раздел выведено „Мыслеземное”».
«Но, конечно, это не та песенная есенинская стихия, которая ушла в народ. Хотя композиторы Александр Журбин (автор первой советской рок-оперы „Орфей и Эвридика”) и недавно умерший Родион Щедрин писали музыку на стихи Хлебникова. Мало того, группа „АукцЫон” совместно с Алексеем Хвостенко в середине 90-х записала хлебниковский альбом „Жилец вершин”. <...> Это весьма символично, что и в академической, и в эстрадной музыке, в роке и бардовском движении тексты Хлебникова оказываются пригодными к интерпретации».
«Например, [поставить памятник] возле бывшего общежития студентов ВХУТЕМАСа (Высших художественно-технических мастерских) на Мясницкой улице, где останавливался Хлебников. Но это вариант моих личных мечтаний — решение о выборе места должно быть исключительно коллегиальным».
Константин Васильев. «Наш мальчонка в кувшинчик забрался…» О лимерике. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 11 <http://zvezdaspb.ru>.
«Утверждение о том, что лимерик как стихотворная форма был придуман Эдвардом Лиром, не соответствует действительности. Во-первых, Лир никогда не называл так свои короткие произведения, для него это были nonsense verse, что по-русски несуразные стихи или небылицы. Во-вторых, лировские несуразицы печатались как четверостишия, имевшие внутреннюю рифму в предпоследней строке».
«Поначалу я не отважился включить в очерк лимерики о людоедах: неловко рассказывать, даже в шутливом тоне, что кто-то, так сказать, пообедал или поужинал человечиной, но мне вспомнился стишок о всеядном Робине: английская детвора слушала, читала, смеялась, понимая, что все здесь понарошку, а затем и русские дети познакомились с обжорой Робином в переводах Маршака и Чуковского. <...> Получив моральную поддержку со стороны Маршака, я предлагаю свои переводы об английских людоедах — вернее о тех особях, чей необычный рацион и непомерный аппетит увековечены английскими юмористами».
Павел Глушаков. Едкая древность веков: чувство времени в литературном тексте. — «Знамя», 2025, № 12.
«Два самых опасных запаха 1930 — 1950-х годов чутко улавливали партийные носы тех лет. Сначала в 1938-м П. Павленко, говоря о Мандельштаме, вдруг провозгласил: „Язык стихов сложен, темен и пахнет Пастернаком”. Второй распространился, начиная с 1953 года, когда в 12-й книжке „Нового мира” появилась статья В. Померанцева „Об искренности в литературе”. Этот запах ленинградская писательница Е. Серебровская учуяла спустя три года, когда осуждала О. Берггольц за „ненужные слова”: „Было это, когда она говорила, что не только партийность, но и искренность должны быть в литературе. Откуда-то померанцем пахнуло”».
Надежда Годенко. Золотой ключик, дубовая дверца, серебряная листва. — «Москва», 2025, № 12 <http://moskvam.ru>.
«А стоит приглядеться, в самом что ни на есть фантастическом отыщется самое что ни на есть взаправдашнее. Вот и приключения Буратино происходят не где-то в абстрактной стране, благоденствующей под властью Тарабарского короля, а в Одессе и окрестностях, правда, чуть преображенных на иностранный манер, будто можно сделать этот город еще иностраннее, заграничней».
Ольга Деханова, Михаил Деханов. Скверный анекдот с шампанским. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 4 (32) <http://dostmirkult.ru>.
«Если сравнивать частоту упоминания гастрономических реалий в текстах Достоевского, то первое место занимает чай, а за ним следует шампанское. Исключительно потому, что употребление шампанского и чаепитие — это действо, ритуал, привнесенный в русскую национальную культуру с уже заданными правилами, имеющий только один социальный вектор движения — сверху вниз».
«Сатирический рассказ Достоевского „Скверный анекдот” — в гастрономическом плане явление уникальное. Нигде более, ни в каком другом его произведении шампанское не становится настолько главным и значимым соучастником событий. Весь социальный и культурный диапазон этого вина, все — от лучших образцов шампанских вин до дешевой шипучки и все, связанные с ними смыслы и образы — все сосредоточено в этом небольшом рассказе».
«Но для того, чтобы выявить особенности этой, гастрономической, формы коммуникации автора и читателя, необходимо хотя бы в общих чертах определить роль шампанского в русской культуре XIX века».
Валерий Есипов. «Может быть, я — новый Грин?» Варлам Шаламов и «гринландия»: беглые заметки на неожиданную тему. — «Знамя», 2025, № 12.
«Это покажется невероятным и даже странным, но знаменитый русский писатель-романтик был одним из горячо и нежно любимых у автора суровых и жестоких „Колымских рассказов”. По крайней мере, являлся таковым достаточно долгое время».
«В записной книжке 1961 года встречаем запись, которая никогда, кажется, не комментировалась, хотя она того стоит: „27 августа. ‘Алые паруса’. Бездарная Вертинская — Ассоль. ‘Реализм’, гнетущий гриновское начало. Ведь ‘Алые паруса’ — феерия! феерия! а тут провинциальный спектакль драмы Островского”».
«Надо напомнить, что Шаламов был далеко не одинок в своем неприятии фильма — его раскритиковали тогда многие киноведы, а самое примечательное: вдова Грина Нина Николаевна отозвалась почти теми же словами, что Шаламов: „Какая гадость сделана Птушко из ‘Алых парусов’! Позавчера видела их в Алуште. Скорблю…” Есть и другие ее слова: „Ассоль — деревяшечка с неприятным голосом, Грэй — истаскавшийся молодчик. Разве умный чистый Грэй мог быть похож на этого красивенького губошлепа (имеется в виду герой Василия Ланового — В. Е.). Все не так”».
Сергей Зенкин. Мифология и магия — две модели для поэтики. — «Новое литературное обозрение», 2025, № 6 (№ 196) <https://www.nlobooks.ru>.
«С точки зрения применимости к художественной литературе, мифология и магия имеют немало общего, начиная с того, что у них обеих есть общая территория со словесностью, поскольку обе они могут принимать вербальную форму — рассказывания мифа и магического заклинания. Они сближаются со словесным творчеством не только на эмпирическом, но и на концептуальном уровне».
«У мифа и магии есть и важное функциональное сходство: в социальном быту они образуют формы, где проявляется сакральное. Миф излагает и/или воспроизводит в ритуалах события священного предания, магия мобилизует амбивалентные сакральные силы для достижения тех или иных практических целей. Сходным функциональным статусом обладает и художественная литература: с одной стороны, ее лучшие произведения переживаются читателями и расцениваются обществом как исключительные, возвышенные объекты, их авторы могут становиться предметами официального или неофициального культа; а с другой стороны, эти произведения используются для пропаганды, партийно-ангажированного комментария, идеологического внушения, нередко применяющих приемы бессознательного воздействия на публику, — это своего рода современное колдовство, возведенное в ранг социальной инженерии».
«На уровне эстетических функций мифологическая поэтика представляет художественное произведение как вместилище сакрального знания, а поэтика, учитывающая понятие магии, — как орудие действия».
Наталия Киреева. Стивен Кинг и современный литературный канон: стратегии институционализации и легитимации. — «Литература двух Америк» (ИМЛИ РАН), 2025, № 19 <http://litda.ru>.
«Противоречие между коммерческим успехом, связанным с широкой читательской аудиторией, и легитимацией в рамках академического и культурного истеблишмента проявляется в творческой траектории Стивена Кинга. Его принадлежность к системе массовой литературы очевидна: тематика произведений, масштаб тиражей, активная медиатизация (экранизации, аудиокниги, видеоигры), а также особая модель взаимодействия с аудиторией указывают на устойчивую репутацию автора популярной культуры. Однако амбивалентность его позиции проявляется в том, что параллельно с этим творчество Кинга подвергается активной институционализации: его тексты включаются в школьные и университетские курсы, становятся предметом академических исследований и темой международных конференций. Присуждение ему медали Национального книжного фонда можно расценивать как акт символической легитимации, формально инкорпорирующий творчество Кинга в респектабельный литературный мейнстрим».
«Данный пример наглядно демонстрирует, что современный литературный канон является не статичным набором текстов, отобранных по вневременным эстетическим критериям, а динамическим полем борьбы за символическую власть».
Книга для искателей книг. Обнаружить «внесистемное» — основная задача критика. Беседу вел Роман Богословский. — «Литературная газета», 2025, № 48, 3 декабря; на сайте газеты — 9 декабря <http://www.lgz.ru>.
Говорит Александр Чанцев: «Насколько неожиданно хороша вдруг оказалась молодая критика и книжная журналистика — к примеру, Кирилл Ямщиков, Алексей Черников, Данил Швед, совсем еще юные, но такие знающие и увлеченные. А вот в иных жанрах все не так хорошо. В поэзии у нас откровенное перепроизводство. Тот случай, когда читаешь очередной подаренный сборник, и он может быть даже хорош, на уровне, но беда в том, что на таком же примерно уровне стоят на той же полке еще несколько десятков сборников. А на выходе просто не останется тех строк, что запомнятся надолго, все смажется, уйдет в фон. Наверное, это глупый идеализм, и Бодлер с Бенном не могут появляться каждый год, но мне все равно кажется, что эти бесконечные книги под Бориса Рыжего или Аркадия Драгомощенко — это уже просто невозможно…»
«Про молодую прозу я тоже ворчу, за редчайшим исключением (например, Наталья Явлюхина и Андрей Гелианов) люди пишут так, будто они исписались до первой своей книги, будто ничего яркого в литературе не было или же они просто его не читали, а пришли скопировать предыдущие общепризнанные образцы. Оно и психологически понятно — молодым проще вписаться в какой-то канон, работать под стандарты того или иного журнала/издательства/течения, но читать все это довольно уныло».
Д. Н. Кожачкина. Эпистолярное наследие и художественное творчество Елены Гуро: деконструкция автобиографического мифа писательницы. — «Литературный факт» (ИМЛИ РАН), 2025, № 4 (38).
«23 апреля 1913 г. в возрасте тридцати шести лет Елена Гуро умирает от лейкемии, и образ тихой спутницы Матюшина замещается образом авангардной „святой”. В силу трагической кончины и предполагаемой современниками жизненной катастрофы (потеря ребенка) писательница становится сакральной женской фигурой литературно-художественного объединения. Памяти Гуро гилейцы посвящают сборник „Трое” (1913), куда входят тексты Гуро, В. Хлебникова и А. Е. Крученых. Сочувственно к ней относятся даже идейные противники футуризма, например, Владислав Ходасевич, писавший, что „с футуристами она разошлась бы скоро: для них она была слишком настоящая”. Вне зависимости от литературных взглядов того или иного автора общий тон воспоминаний и посмертных критических откликов — сочувственно-негодующий: Гуро — трагически погибший талант, несправедливо обойденный вниманием публики».
«Случай Гуро парадоксален: ее архивы изучались и неоднократно, хоть и фрагментарно публиковались, однако это не привело ни к прояснению ее биографии, ни к переоценке „иконописного” облика писательницы, появившегося благодаря мемуарам Матюшина».
Анна Кознова. «Не наш». Еще раз о подписях Б. Л. Пастернака под статьями конца 1930-х годов. — «Знамя», 2025, № 11.
«25 августа 1936 года прошло еще одно собрание президиума ССП, на котором обсуждался приговор Верховного суда (а также подписывались новые обращения в газеты, подписи к которым были проставлены уже отдельно каждым из писателей даже на форзаце стенограммы). В общем потоке обвинений Зиновьева и Каменева в предательстве и фашизме и требований расправы звучал один человеческий голос: Юрий Олеша защищал Пастернака. Между ним и секретарем Союза писателей, иранским поэтом Абулькасимом Лахути, состоялся следующий диалог:
„ОЛЕША: что касается Пастернака, я не склонен нападать на Пастернака. Я уверен, что Пастернак будет ярким защитником на деле и в жизни. Ему трудно подписать смертный приговор. Тут надо быть рабочим, надо иметь революционное прошлое. Я уверен, что Пастернак будет с оружием защищать родину, когда это будет необходимо.
ЛАХУТИ: Вы говорили, что Пастернак будет с нами во время войны. Но что же — он не будет стрелять? Нам не нужны такие красноармейцы.
ОЛЕША: Нет, я не то хотел сказать. Если так, то я снимаю свое заявление”.
На этом же собрании Владимир Киршон, который скоро будет исключен из партии и арестован по делу Авербаха, открыто обвинял Пастернака: „Пастернак знает, что люди (sic!) убили Кирова и хотели убить Сталина. И он отказывается подписать резолюцию. Если человек отказывается подписать такую резолюцию, то это факт политического порядка”».
А. Е. Колчина. Путешествия рядом с Батюшковым: к вопросу литературной идентичности Виктора Кривулина в 1970-е гг. — «Словесность и история» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3.
«Случай Виктора Кривулина особый. Как в его произведениях, так и в критических текстах явно обнаруживается интерес к культурным явлениям и историческим персоналиям XIX в. Это внимание прежде всего обусловлено историософской позицией Кривулина, которая формируется еще в 1970-е гг. на страницах самиздатовских журналов и находит свое теоретическое обоснование в статье „Двадцать лет новейшей русской поэзии”. Для определения поколенческой и собственной литературной идентичности автор выбирает „героев” XIX в.».
«На примере текста „Путешествие рядом с Батюшковым” и отрывка из неопубликованной научной работы „О библейских мотивах у Батюшкова” нам бы хотелось осветить следующие вопросы: почему Кривулин в размышления о своей литературной идентичности включает Константина Батюшкова?»
Н. Е. Косьяненко. Амур как спутник поэта в лирике Константина Батюшкова. — «Словесность и история» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3.
«Появление Амура в любовной лирике конца XVIII — начала XIX в. настолько обычно, что почти не обращает на себя внимания — как превратившийся в штамп условный знак, лишенный конкретного содержания. Между тем в поэзии Константина Батюшкова это греко-римское божество, именуемое также Эротом и Купидоном, обретает отчетливо выраженную индивидуальность, вырастающую из обращения к вполне определенному набору общих мест античной и европейской поэзии».
«Даже воспоминания Батюшкова о войне с Наполеоном не обходятся без упоминания легкокрылого Эрота».
Н. И. Крижановский. М. О. Меньшиков и Н. С. Лесков: эволюция взаимоотношений критика и писателя. — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2025. Том 7. № 4 <http://rusklassika.ru>.
«К пожилым литераторам критик [Меньшиков в 1894 году] обратился с вопросом: „…почему же вы не даете великих произведений, в которых так нуждается общество?”. И, самостоятельно отвечая на него, констатировал: находясь в наиболее выгодных условиях по сравнению с молодыми, старые таланты „не дают уже в течение многих лет ни одной значительной вещи”, а если что-то и пишут, то „перед вами несколько страничек ‘из старых бумаг’, какой-нибудь отрывок, набросок, предисловие к чужой статье или воспоминания <…> однообразно и жидко текут какие-то сплетни и анекдоты”».
Т. А. Купченко. Проблема поэтического киносценария и эстетическая позиция В. Маяковского в дискуссиях 1920-х гг. — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2025, том 10, № 4.
«В своих статьях о кино (в том числе, если считать, что дореволюционные анонимные статьи в „Кине-журнале” принадлежат Маяковскому) поэт прежде всего говорит о всеобщности языка кино, его „интернационализме”».
«Примечательно, что в 1926 г. в ответе на анкету театрального журнала „Новый зритель” Маяковский повторяет те же мысли, что были высказаны анонимно более десяти лет назад: „Киноработа мне нравится главным образом тем, что ее не надо переводить. <...> Частая езда заставляет меня думать о серьезном занятии каким-нибудь интернациональным искусством”».
«Парадоксально, но поэт Маяковский в работе над сценариями всегда использовал „номерной” покадровый сценарий, но при этом по сути никогда не давал „технического” сценария, каковым такой сценарий должен являться. Этой формой он, во-первых, подчеркивал ориентацию текста на кинопроизводство, реализацию. Во-вторых, такой тип сценария представлял собой последовательность кадров — основной единицы кино. В этом смысле он максимально отдален от литературной формы как способа оформления нарратива. Но „номерной” сценарий максимально близок к поэзии, если рассматривать ее как феномен человеческого мышления, способ восприятия мира по законам поэтического образа. Как стихотворение состоит из строк, так и сценарий состоит из „кусков-кадров”».
См. также: Оксана Булгакова, «Маяковский/Кино: тексты и контексты» — «Новое литературное обозрение», 2025, № 5 (№ 195) <https://www.nlobooks.ru>.
Борис Кутенков. «Поддерживают только две вещи — безумие и отчаяние». Беседовала Анна Аликевич. — «Формаслов», 2025, 15 декабря <https://formasloff.ru>.
«И вот что касается составления подборки — я всегда прошу прислать как можно больше текстов, хоть 50, хоть 100, хоть 150, и я заметил, что людей это удивляет. Потому что они считают, что я сижу и думаю над каждым текстом. Нет, в процессе отбора это очень беглый, выработанный и, хочется сказать, профессиональный взгляд. Что-то ты, конечно, перечитываешь, в чем-то сомневаешься, но в целом стихотворение видится сразу. Я мало в чем согласен с Алексеем Алёхиным, но он как-то заметил, что мы сначала смотрим на текст как на красивую женщину, потом уже различаем в нем отдельные черты».
«Лучший критерий — когда стихотворение удивляет еще до аналитической рефлексии, даже раздражает непривычным. Ситуация, которую недавно описывал тот же Козлов, — что журнал ему отказал в подборке верлибров под предлогом „Мы не печатаем свободный стих”, — для меня непереносима. Это же до какого расизма можно дойти!»
Литературные итоги 2025 года. Часть I. На вопросы отвечают Валерия Пустовая, Василий Нацентов, Сергей Беляков, Александр Чанцев, Анна Аликевич, Андрей Василевский, Кирилл Анкудинов, Ольга Балла, Александр Мелихов, Данил Швед. — «Формаслов», 2025, 15 декабря.
Говорит Валерия Пустовая: «Хочется начать с конца — выбрав обнадеживающий финал года. Оживление литературной периодики, запуск новых бумажных периодических изданий. В ноябре вышла газета „БИЛЛИ” — проект критика Максима Мамлыги и медиа „БИЛЛИ”. И прошли первые публичные чтения журнала „Рембодлер” — в одноименном телеграм-канале Дмитрия Горшенина он так и обозначен: „настоящий (бумажный!) литературно-публицистический журнал”».
Говорит Василий Нацентов: «Среди же книг поэтических абсолютным открытием для меня стала „Свалка манекенов” Константина Матросова. Я, конечно, и раньше знал стихи Кости. Но сейчас, работая в жюри одной из премий, прочел внимательно. Это уже большой поэт, каких единицы, а в его поколении, может быть, и нет вовсе. И если бы можно было судить Матросова по одним только удачам — я бы назвал его лучшим поэтом поколения нынешних тридцатилетних. И так странно, что в свои тридцать восемь лет он не имеет ни одной (хотя бы и региональной) премии. Это нужно исправлять!»
Говорит Александр Чанцев: «Самое сильное событие, на мой взгляд, это обрушение „Журнального зала”».
Говорит Александр Мелихов: «Журнал „Нева”, который я имею несчастье возглавлять, требует столько времени и внимания, что прочую современную литературу мне удается читать, если только что-то подарят коллеги или я окажусь членом жюри какой-то литературной премии. Поэтому сначала о „Неве”. Плохих вещей мы вообще не печатаем, и это не наша заслуга, просто в России много хороших писателей».
Марина Махортова. «Родовой замок» Даниила Хармса. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 12.
«Родословная Даниила Хармса изучена исследователями его творчества, но изучена несколько однобоко. У Даниила Хармса старательно ищут признаки сходства поэта с его отцом Иваном Павловичем Ювачевым. Это справедливо, так как Иван Ювачев — человек с весьма необычной биографией. Он народоволец, каторжанин, религиозный писатель и путешественник. Огромное влияние личности Ивана Павловича на сына признают все биографы Хармса. Однако каждый из нас наследует черты характера, склонности, таланты и даже привычки представителей обеих родственных семей, отца и матери. Рассказать о предках Хармса по материнской линии мне кажется не менее интересно, тем более что сам Даниил Иванович о своих предках по матери знал и некоторых из них очень ценил».
Александр Мелихов. Гончаров как зеркало русского консерватизма. — «Нева», Санкт-Петербург, 2025, № 9.
«Штольца Гончаров конструировал умом, а Обломовку живописал сердцем».
«В августовском письме 1869 года Афанасию Фету Гончаров писал о недавно опубликованном в „Вестнике Европы” романе: „Это дитя моего сердца; я слишком долго (с 1849, когда он зачался, во время моего посещения берегов Волги) носил его под ложечкой, оттого он и вышел большой и неуклюжий. Я его переносил”. „Обрыв” действительно продуман чересчур тщательно — персонажи почти не выходят из отведенных им сюжетных функций: простушка Марфинька всегда простушка, гордячка Вера всегда гордячка, эстет Райский всегда эстет (хотя их внешние проявления почти неизменно точны и живописны), в якобы непринужденных диалогах герои высказываются о важных для автора предметах с полнотой, возможной лишь в научных дискуссиях, — в общем, чистый Солженицын, хотя и гораздо более роскошный в живописном и языковом отношении. Ну, и отклик явился сопоставимый — с поправкой на многократно более узкую читательскую массу. Редактор „Вестника Европы” Стасюлевич лишь публикацией „Обрыва” объяснял „страшный успех журнала: в прошедшем году за весь год у меня набралось 3700 подписчиков, а ныне, 15 апреля, я переступил геркулесовы журнальные столпы, т. е. 5000, а к первому мая имел 5700”».
Владимир Микушевич. Между Декартом и Хабермасом. Наследие Бориса Скуратова огромно, но мало изучено. Публикация Татьяны Марковой. — «НГ Ex libris», 2025, 6 октября <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.
Заметка о Борисе Скуратове (1955 — 2021), поэте, переводчике стихов Рильке, Тракля и Георга Гейма, а также десятков томов философской литературы. „Среди различных форм интеллектуальной деятельности работа переводчика, наверное, наиболее неблагодарная. Практически никто не обходится без переводов, и никто не замечает, что пользуется переводом. С апломбом рассуждают о Жиле Делёзе, Ролане Барте, Мишеле Фуко, претенциозно ссылаются на них и не то чтобы делают вид, а действительно не помнят, что ссылаются не на маститого автора, а на его переводчика, без которого самонадеянный эрудит не в состоянии обойтись. Ситуация влечет за собой другие, далеко идущие проблемы. Ролан Барт затрагивает одну из них: „Мы ведь никогда не можем окончательно выявить, кто автор и кто читатель” (пер. Бориса Скуратова)».
«Борис, вероятно, смутился бы, если бы кто-нибудь заговорил в связи с его переводами о „памятнике нерукотворном”. Он перевел десятки книг, без которых вряд ли состоялись бы не только отдельные статьи, но и целые диссертации. Затрудняюсь представить себе библиотеку современного интеллектуала без его переводов и вместо нерукотворного памятника прошу всех использующих его переводы не забыть упомянуть: перевод Бориса Скуратова».
Игорь Милославский. На что каждый из нас потратил полгода своей жизни? — «Знамя», 2025, № 11.
«Уже в 2027 году Министерство просвещения РФ предполагает ввести новые учебники, в частности, по русскому языку (как родному). <...> Однако по отношению к существующему положению с содержанием и целями школьного обучения русскому языку само это желание заслуживает похвалы хотя бы потому, что действующие школьные учебники по русскому языку по своим принципиальным установкам уже около столетия назад следовало бы сдать в архив».
«Дело в том, что с начала XX века в лингвистической науке произошел фундаментальный сдвиг. Ее интерес переместился с „материи и формы языка” (по терминологии классиков марксизма) на осмысление его знаковой природы. Иными словами, вместо внимания преимущественно (и часто даже исключительно!) к форме наука приняла в качестве фундамента взгляд на языковые единицы как на двусторонние сущности, обладающие не только собственной формой, но и содержанием, более или менее просто коррелирующим с действительностью. <...> Стало ясным, что бессмысленно обучать языку вообще, но требуется обучать различным видам речевой деятельности на том или ином конкретном языке».
Автор — заслуженный профессор МГУ, заведовал кафедрой сопоставительного изучения языков МГУ, академик Международной академии наук высшей школы.
Олеар и его Бродский. О том, как и зачем профессор из Томска взялся переводить нью-йоркского поэта, и о других направлениях своей деятельности Андрей Олеар рассказал корреспонденту «Российской газеты». Беседу вела Елена Кухтенкова. — «Год литературы», 2025, 5 ноября <https://godliteratury.ru>.
Рассказывает Андрей Олеар, представивший на проходившей в московской «ГЭС-2» книжной ярмарке свой перевод всего корпуса американского поэта Joseph Brodsky, опубликованный им в своем же собственном издательстве.
«Вместе со своей выдающейся коллегой, исследователем творчества Бродского, почетным профессором Килского университета в Англии Валентиной Полухиной (к сожалению, ушедшей в 2022 году) мы более 15 лет работали с текстами Бродского — и в Российской национальной библиотеке, и в частных архивах, и в библиотеке редких книг и рукописей Йельского университета, где мне повезло, выиграв стажировку, просидеть две недели. Последовательно поднимая неразобранные папки с бумагами Иосифа Александровича, я обнаружил там еще 60 английских стихотворений, которые почти никому не известны».
«Эта книжка, как говорила профессор Полухина, могла бы вполне стать дополнительным томом к собранию сочинений… Но длительное время Фонд наследственного имущества Иосифа Бродского не только игнорировал наши усилия, но и категорически им препятствовал. <...> Но тут в нашей истории появился еще один замечательный человек. Его зовут Михаил Николаевич Барышников, мегазвезда, актер и балетмейстер, друг Бродского. Мы с ним в хороших дружеских отношениях. Он, оценив наши скромные труды, вел переговоры с Фондом наследственного имущества и убеждал их в том, что надо дать разрешение на публикацию этих текстов. Благодаря ему и Якову Аркадьевичу Гордину несколько раз мои переводы публиковал журнал „Звезда”, вышел и мой фильм на канале „Россия-Культура” по английской поэме „История ХХ века”. Потом юристы фонда прислали письмо, где было сказано: „пусть будут переводы Олеара, но имени Иосифа Бродского на обложке не будет”».
«Оценивая и понимая другого, мы лучше понимаем себя»: интервью с Андреем Аствацатуровым. Беседуем с петербургским писателем и филологом. Беседу вела Ирина Устинова. — «Литературная газета», 2025, № 49, 10 декабря; на сайте газеты — 13 декабря.
Говорит Андрей Аствацатуров: «Вот сняли сериал по роману Михаила Елизарова „Библиотекарь”. Это даже не так плохо, в общем-то и хорошо. Проблема только, что к роману, к важным идеям этого романа, к его художественным открытиям, этот сериал не имеет никакого отношения. Продюсеры молодцы, конечно, что обратили внимание на Елизарова, но тут не было никакого диалога с ним. А хороший пример — фильм „Географ глобус пропил” Александра Велединского по одноименному роману Алексея Иванова, потому что Велединский, как человек умный, тонкий и с хорошим вкусом разобрался в том романе, с которым имел дело».
«Помню, после премьеры спектакля Анастасии Лепинской по моему роману „Не кормите и не трогайте пеликанов”, зрители, которые были в полном восторге, попросили меня выйти и произнести несколько слов. Я вышел и сказал, что все очень смешно, я сам много смеялся, но на самом деле не писал ничего смешного, а сочинял философско-религиозный роман. Ответом мне был громкий дружный хохот. Смеялись все: и зрители, и режиссер, и актеры».
Олег Проскурин. В надежде славы и добра («Стансы» Пушкина в постдекабристском политическом контексте). — «Новое литературное обозрение», 2025, № 6 (№ 196).
«Таким образом, мы вправе заключить, что смысл первых двух строф „Стансов” вовсе не тот, который в нем традиционно вычитывался интерпретаторами и комментаторами (начало царствования Петра мрачили мятежи; Петр отвечал на них казнями, но впоследствии искупил свою вынужденную жестокость многообразными полезными делами на благо отечества). Смысл их иной. Жестокость передана мятежникам; жестокость Петра (как и вызвавший ее бунт 1698 года) осталась за пределами художественного пространства „Стансов”. Петр отвечает на неистовства буйных стрельцов не суровыми репрессиями, а утверждением правосудия, распространением просвещения, умелым выбором сотрудников. Тем самым он привлекает к себе сердца россиян и смягчает их суровые нравы. Разумеется, все это весьма далеко от реальных действий императора Петра; в этом отношении нарисованный в „Стансах” образ не историчен, а мифологичен. Но Пушкину и нужен был именно политический миф о царе Петре — для того, чтобы прочертить путь, которым надлежит следовать царю Николаю».
Анна Разувалова. В поисках аутентичности и глубинных структур: конструирование литературного традиционализма (1960 — 2010-е годы). — «Новое литературное обозрение», 2025, № 6 (№ 196).
«Конструирование деревенской прозы как традиционалистского культурного феномена часто оборачивалось поиском регулярно воспроизводимых в русской литературе образно-мотивных и сюжетных структур, дискурсивных образований, форм авторской субъектности. Во второй половине 1960-х годов критику занимало воплощение деревенщиками национального/народного характера, понимавшегося как устойчивая совокупность психологических черт. В 1970-е — начале 1980-х „устойчивое” и „глубинное” ряд исследователей связывали уже с новым качеством социально-философского осмысления мира, повлекшем за собой обращение художников к мифу и мифологизму. В 1990-е, когда деревенская проза окончательно и бесповоротно ушла из пространства актуальной критической рефлексии, за концептуализацию неопочвеннического традиционализма взялись литературоведы, сосредоточившиеся на изучении архетипов и авторского „мифомышления” и адаптировавшие для этих целей некоторые идеи Московско-тартуской семиотической школы, юнгианского архетипического анализа, истории ментальностей, англо-американской „мифологической критики”, немного позднее — концептологии Ю. С. Степанова».
Андрей Ранчин. Испытатель классики. О фильме Владимира Мирзоева «Преступление и наказание». — «Новое литературное обозрение», 2025, № 6 (№ 196).
«Новый десятисерийный фильм Владимира Мирзоева „Преступление и наказание” (2024) по сценарию Александры Жановой и Анастасии Мирзоевой не был обделен вниманием зрителей и удостоился многочисленных разборов ютуб-блогеров, впрочем, почти исключительно резко негативных, едва ли не главным обвинением было искажение содержания романа. Отступления от текста Достоевского в фильме действительно радикальные. В доме Порфирия Петровича происходят оргии, участниками одной из которых становятся Раскольников и Разумихин. Соня спит с Раскольниковым. Свидригайлов убивает Заметова, который, подозревая Родиона, следит за ним. Раскольников в конце фильма стреляется на лестнице полицейского участка — мотива начавшегося воскрешения героя в фильме нет».
«Однако в первом кадре заставки фамилия Достоевского отсутствует. <...> Фильм Мирзоева не является и простым переносом, трансплантацией событий и персонажей Достоевского в Петербург наших дней. Это скорее демонстрация невозможности такого переноса».
Создавать человека — увлекательно. Сухбат Афлатуни (Евгений Абдуллаев) о начале романа как акте любви и исторической памяти как функции литературы. Беседу вел Юрий Татаренко. — «НГ Ex libris», 2025, 11 декабря.
Говорит Евгений Абдуллаев: «К сожалению, современная узбекская литература — на русском и узбекском — российскому читателю фактически неизвестна. Мало кто слышал про Наталью Белоедову или Алексея Устименко. Хотя они публикуются в российских литературных журналах. Что касается авторов, пишущих на узбекском языке, — здесь еще печальнее...»
«Нельзя брать живого человека и превращать его в литературное чучелко. Хотя для того же Сергея Довлатова портретирование стало стилеобразующим моментом. У каждого свое представление о писательской этике. У меня нет желания после нашего интервью открыть ноутбук и написать: „Утром к Игорю в гостиницу пришел корреспондент, очень долго держал перед его лицом диктофон, отказывался от чая, поблескивал очками...” Мне неинтересно смотреть на людей и потом переносить их в текст. Мне интересно придумать человека, создать его».
Ирина Сурат. «Филолог приближает читателя к тексту». Беседовал Борис Кутенков. — «Формаслов», 2025, 15 декабря.
«Это [«Лексикон русской лирики»] книга о русской лирике — о ее единстве и разнообразии, о связях между поэтами разных эпох, об устойчивых темах и образах и в то же время об уникальности каждого отдельного стихотворения (всего их проанализировано около ста). Предложен некоторый способ исследования и описания русской лирики, и это открытый путь: у меня представлено 15 сюжетов („Дерево”, „Соловей”, „Прогулка”, „Бабочка”, „Бессонница’, „Сон”, „Бегство в Египет”, „Голгофа” и др.), а могло бы быть таких сюжетов 30 или 40, каждый может продолжить этот ряд. Была исследовательская задача, но была и просветительская амбиция: мне хотелось, чтоб это была книга для чтения стихов».
«...Все-таки моя книжка — это попытка именно истории русской поэзии, той, которая у нас уже есть, уже состоялась во времени. Совсем новая, только становящаяся поэзия в эту картину не вписывается, о ней надо писать как-то иначе».
«Сейчас слово „филология” как-то небрежно употребляется, филологами называют всех, кто что-то пишет о литературе и литераторах. Между тем филология — это изучение текста как эстетического объекта, вот этим сейчас занимаются все меньше, а вещами, внеположными тексту, — все больше. Происходит реструктуризация гуманитарного знания в пользу междисциплинарных исследований, теряется специфика филологии».
А. В. Cысоева. Идеологический поворот середины 1930-х гг. в «оборонной критике»: война, патриотизм и Пушкин. — «Литературный факт» (ИМЛИ РАН), 2025, № 4 (38).
«Термин „оборонная критика” начал использоваться с 1932 г. по аналогии с т. н. „оборонной литературой” (так в 1931 г. идеолог и ведущий критик ЛОКАФ Н. Г. Свирин назвал произведения, с которыми работала организация)».
«В 1933 г. в оборонных журналах развернулась дискуссия об А. С. Пушкине. В статье „Батальная тема в русской поэзии начала XIX в.” Б. М. Эйхенбаум описывал патриотические произведения поэта как неудачные и появившиеся под гнетом обстоятельств. Он указывал, что поэмы „Полтава” и „Кавказский пленник” выполняли роль „литературной пропаганды завоевательной политики царизма’, однако сглаживал это утверждение тезисом о „противоречиях оппозиционного либерального дворянства в его отношении к феодализму”».
«Оборонная критика осваивала новые тезисы. Летом 1934 г. слово „патриотизм” употреблялось в привычном контексте и оценивалось отрицательно. Со второй половины 1935 г. в журнале „Знамя” о патриотизме с положительной оценкой стали писать 1-2 раза в год в сочетании с определением „советский”».
«Как отмечает Д. Л. Бранденбергер, из-за Большого террора „кампания, призванная обеспечить главную часть нового исторического катехизиса, неожиданно прервалась”, имея в виду создание советского героического нарратива: бывшие герои становились врагами народа, книги приходилось изымать. Так что место новых героев могли занять деятели дореволюционной России».
Сергей Федякин. «И было нам смотреть печально...» Этюды на тему «Александр Блок и Европа». — «Москва», 2025, № 11, 12.
«Поездка по Италии длилась с середины апреля до 20 июня [1909]. Еще полторы недели заняла Германия. Отражение увиденного — беглые заметки в записной книжке, письма, несколько стихотворений, написанных в те же дни, стихотворения, которым суждено закончиться позже — и в 1909-м, и в 1911-м, и в 1914-м. И еще — „Молнии искусства” — очерки, которые он готовил для небольшой книги. Первые впечатления бодрили. „Всякий русский художник имеет право хоть на несколько лет заткнуть себе уши от всего русского и увидать свою другую родину — Европу, и Италию особенно” — эта фраза пробудилась после того, как за несколько дней они с женой исходили Венецию».
«О современной Италии Блок скажет много нелицеприятного: „Это самая нелирическая страна — жизни нет, есть только искусство и древность. И потому, выйдя из церкви и музея, чувствуешь себя среди какого-то нелепого варварства”. Но мыслью в Италию он будет возвращаться и возвращаться. Здесь Блок явственно ощутил: не только Россия живет странной, противоестественной жизнью, — Европа больна той же болезнью: „Более чем когда-нибудь я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя — не переделает никакая революция. Все люди сгниют, несколько человек останется. Люблю я только искусство, детей и смерть. Россия для меня — все та же — лирическая величина. На самом деле — ее нет, не было и не будет”. Слова почти жестокие, если не вспомнить, что сорвались с языка они после осознания, что есть на свете и „нелирические” страны».
Константин Фрумкин. Кризис текста: культура в условиях избытка информации. — «Знамя», 2025, № 12.
«Избыток информации есть стоящая перед всеми нами проблема, которую надо прежде всего сознавать именно как проблему и для которой, в силу этого, следует искать решение. <...> Заметим, что избыток информации практически означает, что значительная ее часть в реальности людям недоступна, нельзя „поглотить” больше того, что может вместить ваша голова и на знакомство с чем хватает времени, а это значит, современный человек находится в парадоксальной ситуации одновременного роста доступности и недоступности информации».
«Как говорил писатель-фантаст Роберт Шекли, „чтобы задать верный вопрос, нужно знать половину ответа”. В рассказе Шекли некая сверхцивилизация создает машину-ответчик, которая знает все и может ответить на любой вопрос, однако приходящие за ответами разумные существа не могут получить нормальных ответов, потому что их вопросы сформулированы на основе неадекватных представлений о реальности. Сейчас подобная коллизия вполне может возникать в общении с поисковиками и нейросетями».
Черная звезда советской метафизики. Что надо знать о поэте-алхимике Евгении Головине. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 11 ноября <https://snob.ru>.
Говорит Александр Чанцев: «Кроме Южинского кружка были и другие — только тот же монархический салон Строевой-Титова, светский Ники Щербаковой и прочие сейчас не так на слуху».
«С одной стороны [Южинский] — да, какой-то потрясающий, дико контрастирующий с окружающей серой средой взрыв свободы, идей. Взрыв настоящей, хоть и радикальной, темной подчас духовности. Что оказалось вдруг очень востребовано в наши дни: недавно биография Мамлеева вышла, книгу Алексея Смирнова фон Рауха и дневники Алексея Талочкина издали, прошла очень популярная выставка „Темная Оттепель” (а сейчас идет ее продолжение „Светлая Оттепель”)».
«Не только [Южинский]. Вспомним Ирину Линник, на даче которой в Комарово под Ленинградом тусовались и жили все рокеры тех лет. Там творился настоящий ужас, а ее ведьмой считали. Кто-то приехал потусоваться, кто-то тут же сбежал, как Кинчев, кто-то сошел с ума, как Федор Чистяков, который пытался ее убить. А кто-то так психологически и не оправился и покончил с собой, как Башлачев… В Южинском до такого не доходило, судя по всему. Но без опасных вещей не обходилось».
«Головин был прекрасным филологом, мог бы легко сделать карьеру литературоведа. Он вообще был много кем — переводчик, алхимик, литературовед, музыкант, эзотерик, эрудит — и при этом никем. Он был — явлением, фигурой, инфлюэнсером и рок-звездой еще до рок-звезд. Вот рокеры и клубились вокруг него, как мотыльки вокруг лампочки. Как вокруг Берроуза. Но Головин даже резче того отверг мир и себя, чтобы воплотиться только собой, без примесей».
«Общественно-политическое Головина никак не занимало, то есть отвращало полностью. Про советскую интеллигенцию, которую он в грош не ставил, Головин говорил, что „у нее нет внутреннего бытия вообще, это бумажное изделие, смертельно мокнущее под дождем, разрываемое любым нервным порывом бытийных ветров”. Но и постсоветская реальность вызвала у него такое же неприятие. Современность не нравилась ему ни в каких проявлениях...»
Сергей Шаргунов. Зачем я здесь. Юрий Казаков: недописанная жизнь. — «Знамя», 2025, № 12.
«Несомненно одно: Казаков зарекся влезать в политику.
24 июня 1969 года Юлий Даниэль напишет из лагеря, что „с удовольствием” перечитал его рассказы: „Нет, братцы, какой бы он там ни был человек, а то, что он пишет, — это все-таки литература”.
А какой не такой?
Чем провинился? Тем, что не сел, еще не изгнан из Союза писателей, но уже получил выговор, нервотрепку, лишен книг и денег? Юлий Маркович в лагере едва ли мог видеть всю картину, и вопрос скорее к „братцам”, державшим с ним связь. Юрий Павлович оказался слишком сложен и негромок, чтобы вписаться в альтернативную иерархию, где всем отведено место: герои, палачи, предатели… Наверное, для революционеров проходил по разряду „овощ”.
По крайней мере, ни единого слова благодарности ему и ни малейшего интереса к перенесенным им неприятностям я не встретил ни в одной правозащитной публикации».
Другие фрагменты книги о Юрии Казакове см.: «Новый мир», 2026, №№ 1, 2.
Ю. В. Шевчук. Лирика А. Ахматовой конца 1910-х — начала 1920-х гг.: трагизм и героика. — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2025. Том 7. № 4.
«Горькие предчувствия и порыв к самопожертвованию у Ахматовой претворяются в устойчивое героико-трагическое миропонимание только в 1917 г., после февральских и октябрьских событий».
Среди прочего: «Примечательно, что в начале 1940-х гг. в Ташкенте Ахматова начала писать киносценарий со странной фабулой, в духе психологического детектива. В основе незаконченного произведения „О летчиках, или Слепая мать” лежит сюжет о возвращении бойца с фронта. Под видом летчика-победителя является человек, убивший настоящего героя, присвоивший его документы, биографию, славу. Жена делает вид, что узнала мужа, но слепая мать категорически не признает чужого. Одна из авторских ремарок передает масштаб славы мнимого героя: „Вокруг все гремит его славой: город переименован в его честь. Выходят книги о нем, ему посвящена симфония”. Все верят (или притворяются, что верят), только мать обмануть невозможно, она, по глубокому убеждению поэта, даже слепая, не может не узнать родного сына, внутреннее зрение помогает ей безошибочно различать героев истинных и мнимых».
А. А. Юдахин. Проблема историософского подтекста в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума». — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2025. Том 7. № 4.
«Одно из противоречий петровских реформ заключается в том, что не столько государь „в Европу прорубил окно” („Медный всадник” А. С. Пушкина), сколько, наоборот, через него Европа открыла для себя доселе невозможный беспрепятственный доступ в Россию».
Юрий Юдин. Острова в океане: изнанка утопии. В лучезарном будущем «Туманности Андромеды» есть и темные пятна. — «НГ Ex libris», 2025, 6 октября.
«Утопия — жанр изначально островной: начиная с платоновской Атлантиды, благоденствующие народы со справедливым образом правления обитают по большей части на отдаленных островах. Моря и океаны надежно ограждают счастливых островитян от неправедного мира. Утопия Томаса Мора, город Солнца Кампанеллы, Новая Атлантида Фрэнсиса Бэкона, Страна северамбов Дени Вераса — все эти классические утопии расположены на островах. Напомним, что само понятие изоляции восходит к итальянскому isola — „остров”. К этому же ряду можно отнести остров Буян из русских сказок и заговоров. Сюда же примыкают создания фантастов разных столетий: таинственный остров Линкольна у Жюля Верна, знойный остров Пала у Олдоса Хаксли, целые архипелаги у Свифта (Лилипутия, Бробдингнег, Лапута и пр., а в особенности Остров Гуигнгнмов). <...> В романе Ефремова также существуют два особенных острова — две антиутопии внутри утопии. Это остров Матерей (Ява) и остров Забвения (Цейлон)».
Составитель Андрей Василевский