СТИХИ
Виктор Куллэ. «Кипяток стыда»
Каждое стихотворение – зеркало, где смотрятся друг в друга два мира: ушедшая юность и настоящее в ожидании неизбежного перехода в невидимый мир («Крылышками шурша, // ввысь устремится душа»), мир Божественный (а значит поэтический, ведь Бог – первый из поэтов) и человечий мир, что «гордынею слепою // вновь разъят на части». Гордыне подвержены и молодые, идущие на смену прежнему поколению, – «продвинутое племя обезьянье», в противовес которым – вызревающие, точно плод под Божественной рукой, души, возделывающие себя поэзией, безмолвием, светом, прежде чем встретиться с Создателем.
Все, что останется, – стиль.
Плоть для души – сателлит
(плюс: регулярно сбоит).
Скоро пойдет на утиль
хлипкая эта броня:
тошно душе взаперти...
Сколько успело уйти
тех, кто моложе меня, –
теплых, ранимых, живых,
радующих новизной.
Маюсь невнятной виной,
тешусь повадками их,
пачкаю в рифму тетрадь.
<...>
Сергей Завьялов. «Времена года (2025)»
По этим четырем верлибрам можно было бы снять короткометражный фильм – настолько ясные, живые, кинематографичные образы возникают строка за строкой, кадр за кадром, следуя за авторской памятью, подчиняясь словесным и поэтическим экспериментам, откликаясь в реальности читателя звуками и картинками. И – обрываясь на самой звонкой, самой пронзительной ноте.
Весна
бой старинных / маятниковых / часов на стене
(однажды что-то сломалось
и его было никак не остановить)
капель с льдинок на крыше/сосулек/
обтекающих / тающих / влагой на солнце
и вновь замерзающих ночью
простуда / насморк /
(можно не идти в школу)
в постели так уютно
радиола на подоконнике
(через дорогу открыто чье-то окно)
клаксоны у перекрестка
вой паровозных / заводских / гудков
подковы по вздувшейся / просевшей / брусчатке
понукания / окрики / возчиков
<...>
Владимир Берязев. «Из небесных осязаний»
Стихотворения, в которых честная певучая мелодика русской народной песни прошита почти мифологическим космизмом звездной вечности, из которой рождается невесомая песчинка – человек.
Тьмой ледяной, высотой неземной
спутник зачем-то плывет надо мной.
Да, надо мной, над деревней одной
с ветошью осени очередной.
С воздухом гулкой остуды грудной,
с этой огромной, как ночь, тишиной.
С мышью, что снова скребет за стеной,
вслед за моей застарелой виной.
<...>
Надя Делаланд. «Пуанты памяти»
«Мы зачарованные странники // мы контуры себя во тьме // немного страшные и странные» – так ощущает себя человек во вселенной чуткого и тонкого поэта Нади Делаланд. Это странствие во времени и мире, настоящий дар сохранения внутри себя честности и искренности детства, способности удивляться миру и его крохотным сокровищам – учиться быть подлинным образом Божиим, поэтическим словом из Его уст, птицей, выпущенной Его ладонью – настоящим чудом во плоти.
смотри как вертится и падает
спит и заглядывает вглубь
снег под фонарными лампадами
след в след в искрящемся снегу
мы зачарованные странники
мы контуры себя во тьме
немного страшные и странные
невиданные как по мне
держи рукой меня за обморок
за подбородок за рукав
<...>
Ольга Иванова. «Непуганые строки»
Недетские размышления (впрочем, и дети часто думают об очень взрослых вещах), облеченные в самые, казалось бы, простые формы и слова, которые автор легко превращает в поэтическую речь, наслаждаясь (и очаровывая читателя) звучанием, стилистикой, смыслами, даже построением поэтической фразы, ее ритмикой и паузами. Это стихотворное приключение побуждает распутывать и разгадывать строку за строкой, пробуя каждое слово и словцо на вкус – очень своеобразный, неповторимый.
как ни жги, без волшебного слова –
сага, вроде бы, та – да не та...
как ни щурься – уток да основа...
как ни вслушивайся – немота...
живы ж, здравы, хоть ран и премного,
и лазурна – небесная твердь...
почему ж и в раю – одиноко?
по Кому ж мы тоскуем? - ответь...
ПРОЗА
Вл. Новиков. «Парадоксальный переулок»
Из книги «День рождения мысли»
Продолжение публикации глав из эссеистической книги. Миниатюрные новеллы – о творчестве и писательском предназначении («Восемь призваний»), о литературе – классической и современной, о встретившихся удивительных людях, о России и ее парадоксальности – о жизни человеческой – и жизни литературоведа в частности.
«Филолог убьет вас за черное кофе...», «Филологи убивают всех, кто говорит оплатить за проезд – вместо правильного уплатить за проезд»...
Такими клеветническими реляциями переполнен интернет. В массовом сознании формируется образ филолога как агрессивно-хамоватого догматика, терроризирующего окружающих замечаниями насчет речевых ошибок.
На самом деле настоящий профессиональный филолог к чужим промахам относится терпимо, речевые ошибки и аномалии даже представляют для него порой исследовательский интерес. А уж замечания он никому не сделает ни при какой погоде. Потому что подлинный филолог – прежде всего человек и интеллигент, а не закомплексованный тролль.
Алексей Музычкин. «Покой и воля»
Сборник рассказов
Экзистенциальные истории о людях, однажды поставленных в странные, почти абсурдные обстоятельства, позволившие им осознать собственную суть и суть бытия человеческого.
Как что-то может быть без меня? Пусть кнопка говорит мне, что все есть истинная реальность, – какая к черту это реальность, если меня в ней нет?! Мне объясняют про астероиды, галактики, лептоны и звездную пыль в тех выражениях и понятиях, которые составляют мое «Я» – и этим «мной» меня же всего этого лишают. Тут парадокс, парадокс... Мысль уходит в ничто со скоростью, большей скорости света. Она мечется, словно субатомная частица в примордиальном раскаленном супе энергии. Да, мои лептоны разбросаны по всей Вселенной – да, я всегда был с кометами, звездами, светящейся пылью – но «Я», «Я»! Я хочу дочитать историю о себе! Кальвин, Кальвин! Кнопка Бауэра! Я избранный?
Борис Екимов. «Выходи, Пашка!»
Житейские истории
Тихие рассказы, пронизанные летним солнцем и деревенской искренностью, даже не любовью, а родством со всем живым – небом, солнцем, деревьями, цветами, медом, животными, людьми – наперекор меняющимся нравам. Остается единственная константа – та частица души человеческой, что создана по образу Божию – непосредственной, живой, слитой с Его мирозданием.
Белки всегда мне нравились: в Кисловодске ли, в московских парках. Аккуратная круглая головка с высокими ушками, большие черные миндалины глаз: живые и любопытные; стройное тельце, малые передние лапки ли, ручки с длинными пальцами и черными ноготками. И, конечно же, настоящее чудо – беличий хвост: огромный, пушистый, ярко-рыжий. Парашют ли, ветрило – для далеких прыжков и полетов, а в зимнюю стужу – темное покрывало.
Милое создание: доверчивое, приветливое, любознательное, словно детвора. Да они и есть – детвора в нашем огромном и не всегда добром мире, где порой щеголяет народ в беличьих шубах...
Федор Коваржик. «Жизнь и наблюдения русского чеха в царской России»
Окончание
Окончание мемуаров в переводе Сергея Солоуха, начало которых было опубликовано в предыдущем номере «Нового мира». Очень интересные, содержательные с точки зрения важных нюансов и эмоциональные записки чешского эмигранта Федора (Франтишека) Коваржика о его жизни и деятельности в дореволюционной России на рубеже столетий – в период мощного всплеска культуры, науки, общественной мысли.
Новицкий мне рассказал и другие подробности о жизни и творчестве Н. В. Гоголя, из которых самым занимательным я нашел то, что всех своих героев он списывал с ближайших знакомых. В его книгах нет ни одного вымышленного персонажа, и, больше того, все его герои, какие бы новые имена Гоголь им не дал, описаны так, что любой здешний житель сразу поймет, о ком идет речь. Из-за этого Николая Васильевича все очень быстро стали побаиваться, не без основания опасаясь, что у каждого он что-то особенное успел подметить и это подмеченное рано или поздно опишет, да еще посмеется. Из рассказов Новицкого я узнал, кто были и где жили «старосветские помещики», кто такие Добчинский и Бобчинский, а также Иван Иванович и Иван Никифорович. Эти последние были двоюродными братьями и всю свою жизнь судились, как один с другим, так и со всеми вокруг. О том, какие это были чудаки, можно судить только по тому, что на суд в Миргород они всегда ездили в одной общей бричке, а после заседания на ней же вместе и возвращались.
ФИЛОСОФИЯ. ИСТОРИЯ. ПОЛИТИКА
Александр Куляпин. «“Бесславный конец” со счастливым продолжением: Керенский глазами Зощенко»
Речь идет о повести Михаила Зощенко «Бесславный конец», центральным персонажем которой стал Керенский в 1917 году. При этом сама повесть подвергалась жесткой цензуре в период выхода, и по сей день она считается слабейшим «детищем» Зощенко. Александр Куляпин «воскрешает» для читателя недооцененную повесть и разбирает персонажа Керенского с точки зрения самого Зощенко и его видения событий 1917 года.
ОПЫТЫ
Дмитрий Аникин. «Симеон Полоцкий. Русь силлабическая»
Симеон Полоцкий не был русским, но именно с него начала зарождаться русская силлабическая поэзия – пока еще неуклюжая и чрезмерно «литературная», но уже прорыв. Более того – имя Симеона Полоцкого стало одним из символов так называемого русского возрождения XVII века – всплеска культуры и просвещения, а вместе с ними даже церковной «революции». Подробнее о том, как Симеон Полоцкий, пытаясь постичь Россию, менял ее историю, и кто же он вообще был такой, рассказывает Дмитрий Аникин.
КОНТЕКСТ
Григорий Кружков. «Танцующая на берегу: Йейтс и Изольда Гонн»
«...жизнь поэта вообще есть сплошная “эмоциональная аномалия”». А уж если речь заходит об истории любви... Обычно главной любовью жизни Йейтса считают его музу Мод Гонн, но совершенно особенные отношения у поэта сложились с ее дочерью Изольдой, темпераментной и поистине восприимчивой к искусству девушкой, для которой Йейтс стал и любимым мужчиной, и наставником. Образ Изольды – легкий и страстный – запечатлен в стихотворениях поэта «Девочке, танцующей на ветру», «Могила в горах», «Тени полудня и других».
Странность и бесполезность (никчемность) – это то, в чем всю жизнь упрекала Изольду мать и в чем она сама себя постоянно винила. Именно так, как сказано у нее в стихах: «А я ни к чему не стремлюсь, / И ни на что не гожусь, / И вещью себе кажусь / Странной и бесполезной». Но Йейтс увидел в ней, прежде всего, воплощение стихийной и самодовлеющей юной красоты. А какой еще быть красоте, как не странной и бесполезной? Не гвозди же ею забивать.
ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ
Павел Глушаков. «Еще раз о стихотворении Михаила Исаковского “Враги сожгли родную хату...”»
Подробный, вдумчивый разбор знаменитого стихотворения Михаила Исаковского по смысловым слоям и культурным отсылкам: экзистенциальный плач солдата, вернувшегося с войны, вместил в себя целую Вселенную – от «Плача Иосифа» до пушкинских и особенно тютчевских мотивов смерти и посмертия, одиночества и неприкаянности человеческой.
В последнее время оживился интерес к стихотворению Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату». Текст этот – действительно – не просто интересен, но и скрывает те пласты смысла, которые в предыдущую эпоху по разным причинам не могли быть распознаны и поняты.
Павел Успенский, Ксения Костомарова. «Дмитрий Пригов и Евгений Винокуров: “Домашнее хозяйство” в свете официальной советской поэзии»
«Домашнее хозяйство» – цикл Дмитрия Пригова, где советский быт переплетен с отголосками и именами культуры, в том числе и классиков – вплоть до неожиданного для размышлений о советской действительности Овидия. О том, каким образом у Пригова появился «зверь древнеримского стиха» и как Овидий проник еще и в поэзию Евгения Винокурова рассуждают соавторы в своей статье.
В свете строк Винокурова стихи Пригова предстают пародийными. Концептуалист спрямляет лирическую ситуацию и буквально воплощает ту смысловую интенцию, которая у советского поэта отдана на откуп читателю, – именно читатель должен был наложить друг на друга два темпоральных плана и вообразить себе Овидия, бродящего по райцентру и, вероятно, заглядывающего в чайную. На просторах читательского воображения Овидий Винокурова, таким образом, ассоциативно связывается с темой еды, а Пригов эту едва намеченную смысловую связь эксплицирует и ставит в центр текста.
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Андрей Попов. «Вдох без выдоха»
Рецензия на поэму Евгения Кремчукова «Адонаи»
Адонаи – одно из имен Бога. Это и установка на чтение поэмы – молитвенная, внимательная к каждой детали: «Вода, капли, дыхание, рука, птицы, след и отпечаток – текст поэмы прошит этими сквозными образами...» Впрочем, вера здесь – важный мотив: главный герой поэмы – сельский священник, каждый год приезжающий к жене на поминки их утонувшего сына, выстраданного, вымоленного. Смерть ребенка в поэме – настоящий эпицентр катастрофы, вокруг которого концентрируются события, люди, оставляющие в жизни каждый свой отпечаток. «Отпечаток – это способ существования того, что не может быть уничтожено. Каждый человек оставляет в мире свои уникальные отпечатки – след любви, радости, боли, страха».
ЭФФЕКТ ПРИСУТСТВИЯ.
КНИЖНАЯ ПОЛКА ДМИТРИЯ БАВИЛЬСКОГО
17 февраля не стало прозаика, критика, журналиста Дмитрия Бавильского. В мартовском номере журнала на его «полке» – книги, совершенно разные по жанру и характеру: биографические книги Рюдигера Сафрански «Кафка. Пишущий ради жизни» и Фолькера Вайдерманна «Остенде», «шпионский роман» Горана Марковича «Белградское трио», поэтический сборник Бориса Божнева «Вниз по мачехе, по Сене», сборник стихов и прозы Алексея Ильичева «Праздник проигравших», детские стихотворения Марины Вишневецкой «Небо выше облаков», графический роман Юлиана Волоха и Вагнера Виллиана «Ив Кляйн. Синее синего» и др.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
Книги
В мартовском книжном обзоре – сборник стихов и прозы Анны Горенко «Королевская шкура шмеля» и исследовательская работа «Женщина-автор. Писательские стратегии и практики в эпоху модерна» (редакция Е. В. Кузнецовой и М. В. Михайловой).
Периодика
В мартовском номере «Нового мира» составитель отмечает интересные литературоведческие материалы из онлайн и печатных СМИ, в числе которых – «Дружба народов», «Литературная газета», «Знамя», «Литературоведческий журнал», «Textura», «Волга», «Вопросы литературы», «Лиterraтура», «Новый филологический вестник», «Сибирские огни», «Урал», «НГ Ex Libris» и др.
Например:
Юрий Юдин. Полдень, XXII век, или Цивилизация попаданцев. Призраки коммунизма в советской фантастике-8. – «НГ Ex libris», 2026, 29 января.
«Итак, обитатели коммунистического будущего в П22 [Полдень, XXII век] разговаривают цитатами из старинной литературы и наперебой употребляют словечки 200-летней давности. Это как если бы мы сегодня вдруг заговорили слогом Фонвизина и Карамзина. <...> Создается впечатление, что Мир Полудня населен исключительно попаданцами из ХХ века».
«В предисловии к переизданию П22 в 1967 году Стругацкие подводят и теоретическую базу: главным предметом фантастики „является человек в реальном мире”. Поэтому мир будущего у них населен „людьми, которые существуют реально, сейчас, которых мы знаем и любим: таких людей еще не так много, как хотелось бы, но они есть, и с каждым годом их становится все больше”».
«Ефремов пытался описать принципиально иную психику людей будущего. Стругацкие предпочли населить Мир Полудня своими современниками. Как будто всех хороших людей выдернули в светлое будущее, а всех плохих оставили позади, в инфернальном прошлом».