Павел Крючков
ПЕРИОДИКА
обзор периодики

«Арион», «Вопросы истории», «Вопросы литературы», «Звезда», «Знамя»,

«Иностранная литература», «История», «Литература», «Литературная учеба»,

«Новая Польша», «Посев», «Фома»

Константин Азадовский. Переводчик и его время: Соломон Апт (1921 — 2010). — «Вопросы литературы», 2011, № 3 <http://magazines.russ.ru/voplit>.

«Примечательно, что именно в таких писателях, как Томас Манн и Герман Гессе, Апт еще в 1950-е годы сумел увидеть и опознать авторов, отвечающих интеллектуальным запросам и поискам его собственного и следующего поколений. Советская интеллигенция всегда остро переживала свою изолированность и, в частности, оторванность от мировых экзистенциальных смыслов. С этой точки зрения, сделанное Соломоном Аптом — бесценно. Для многих тысяч читателей его переводы стали своего рода виадуком, уводящим — через замкнутое пространство советской духовной немоты — в большой мир интеллектуальных и художественных свершений.

<…> Не перестаешь удивляться ходам переводческой мысли, с одной стороны, идущей вслед за точными „словарными” значениями слов и выражений, не позволяющими исказить смыслы подлинника, а с другой — тому бесстрашию, с которым переводчик, оказываясь в западне лексических несоответствий немецкой и русской языковой традиции и всякий раз остро переживая собственное „неумение” вырваться из этого неразрешимого противоречия кратчайшим путем, предпринимает воистину титанические усилия: обращается к самому Томасу Манну, к его суждениям, рассыпанным по многочисленным интервью, записным книжкам и иным авторским свидетельствам, чтобы косвенным путем, в обход „прямых значений”, добраться до того уровня, на котором слова, принадлежащие разным духовным традициям, начинают звучать — поверх языковых барьеров — согласно и слаженно. Великолепное знание обоих языков, русского и немецкого, но в то же время умение от этого знания при необходимости отрешиться — эта редкая способность стала, так сказать, ноу-хау переводчика Соломона Апта, его воистину „двойным благословением”».

А. Анисова. «Верю я, придет пора…» — «Вопросы литературы», 2011, № 3.

Книги о Борисе Пастернаке последних лет.

«Сборник Е. Пастернака „Понятое и обретенное” — тоже своего рода собрание сочинений. <…> Когда понимаешь, что слово берет, в сущности, единственный живой и столь близкий свидетель жизни Пастернака на протяжении нескольких десятилетий, захватывает дух. И только самому автору известно, каких усилий стоит почти эпическое спокойствие и бесстрастие тона, не позволяющее ему никаких оценок... И чем ближе он к „объекту” своего описания — тем строже к своему изложению „судеб, событий”, „сущности протекших дней”, „их причины”. Завещание поэта, можно сказать, выполнено.

Обретенное — это и обретение автором подвижнического призвания — „по живому следу” пройти путь отца „за пядью пядь”. Евгений Борисович пишет: „По его [Б. Л. Пастернака. — А. А.] представленью, занимаясь его делами, мы обречем себя на вторичность... я волею судьбы встал на этот путь, пожиная на нем и радость продолженной душевной близости с отцом, и тяжкие оскорбления, с этим сопряженные” (с. 505). Это и обретение человека. Как автором книги, так и читателем — вполне в духе Н. Федорова решаемая задача. <…> Это истинные друзья, обретенные сыном в десятилетиях поисков материалов и документов, а также свидетелей, связанных с жизнью и творческим путем отца».

Вадим Баевский. Table-talk. — «Знамя», 2011, № 6 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Автор — известный филолог, стиховед, заведующий кафедрой истории и теории литературы Смоленского государственного университета.

«В середине 70-х годов я приехал в Ереван на симпозиум, посвященный исследованию стихотворной речи. Хозяева повели нас, нескольких гостей из России, в Матенадаран — хранилище и центр изучения древних рукописей, средоточие армянской культуры, одной из древнейших христианских культур мира. На втором этаже была развернута выставка средневековых рукописных книг. Вдруг я говорю гостеприимному коллеге, сопровождающему нас:

Подумайте, у вас уже в XI веке составлялись книги по логике!

Я действительно был поражен. На Руси в это время письменность только начиналась. Но армянский филолог, сотрудник Матенадарана, был поражен несравненно больше.

Как? Вы читаете по-древнеармянски? — оторопело спросил он.

Мне пришлось признаться, что это не так. Просто под стеклом витрины книга была раскрыта на странице, на которой я увидел логический квадрат. Точно такой же квадрат с диагоналями и латинскими символами A, E, I, O на углах чертил на доске мой замечательный преподаватель логики доцент Георгий Тимофеевич Чирков. В этой простой фигуре заключены соотношения суждений, отражающие все четыре основных закона человеческого мышления и множество подчиненных им правил мышления. Это был один из случаев, которые сделали для меня всеобщность, преемственность, единство мышления всего человечества особенно наглядными».

Татьяна Геворкян. Неискушенный писатель Мариам Петросян. — «Вопросы литературы», 2011, № 3.

«Вся фантасмагория переходного времени, нашего межвременья, причудливо преломленная в художественной реальности, оживает на страницах книги. Чего стоит хотя бы это передвижение по Дому с фонариками, без которых в кромешной темноте, ежевечерне наступающей в урочный час (мгновенная ассоциация с комендантским часом, который не единожды вводился в Ереване, и как раз в конце 80-х годов), можно не потеряться даже, а просто-попросту пропасть. А ведь именно так — с фонариком, со свечой или керосиновой лампой — передвигались мы по своим квартирам, потому что электричество и днем-то подавалось по скупому графику, а уж в темное время суток о нем можно было только мечтать. И весь город, большой наш дом, был темен до черноты — ни фонарей, ни освещенных окон. Тем не менее даже мы, сорокалетние (что уж говорить о тогдашней молодежи), выходили с фонариками на хоженые-перехоженые, но ставшие вдруг чужими и призрачными улицы и, определенно рискуя, пробирались сквозь толпы бродячих собак, чтобы сбиться в „стаю” и в тесном кругу своих за разговором и шуткой скоротать бесконечный, ничем, кроме внутреннего огонька, поддерживаемого, кажется, только нашей дружбой, не согретый вечер. <…> А теперь — насколько мне известно, впервые — переводится на армянский язык роман, написанный в Армении по-русски. И перевода уже ждут с нетерпением».

В этом же номере «ВЛ» — рубрика «Новейшая антология» — публикуется статья Татьяны Соловьевой «Дом vs. наружность».

«Книга Петросян шероховата, композиционно несовершенна, порой подчеркнуто непрофессиональна, но именно этой неотточенностью и искренностью она и привлекает читателя. Автор порою словно не знает, что делать с сюжетом и героями, и оттого они живут сами по себе, по правилам Дома, а не по литературным законам. А с живыми людьми — иногда сложно, иногда скучно, но все-таки интересно. <…> Мариам Петросян своим романом сотворила литературное чудо. Она создала метафору современной жизни, написала сказку для взрослых, которой, как оказалось, в последнее время очень не хватало. С этим вакуумом был связан интерес к циклу о Гарри Поттере и „Темным началам” Пулмана, но все российские пародии и подражания были несостоятельны и оставались глубоко вторичными. „Дом, в котором...” словно прорвал многолетнюю блокаду — это нетрадиционная, неожиданная, отнюдь не классическая сказка. А с другой стороны, — это долгожданный роман для подростков, по которому плакали критики в последние годы. Роман с ожидаемой взрослыми недидактической моралью, приятными и симпатичными тинейджерам героями, нелинейным и увлекательным сюжетом».

Л. Н. Гумилев — А. А. Ахматовой. Письма, не дошедшие до адресата. Публикация, вступительная статья и комментарий В. Н. Абросимовой. — «Знамя», 2011, № 6.

«Публикуемые ниже три письма Л. Н. Гумилева из личного фонда Э. Г. Герштейн позволяют заглянуть в бездну того трагического непонимания, которое безусловно сократило жизнь А. А. Ахматовой и бросило тень на все ее творчество.

Конечно, слово Поэта не нуждается в оправдании, и сам по себе „Реквием” А. А. Ахматовой подвел черту под их с сыном спором длиной в человеческую жизнь. Материнская боль стала источником мудрости и придавала дополнительный свет поэзии А. А. Ахматовой в зрелые годы. Но ведь Л. Н. Гумилев оспаривал именно „Реквием”, противопоставляя поступок Поэта не совершённым поступкам матери.

Находясь в лагере, Л. Н. Гумилев не знал о том, что в 1949 г. на А. А. Ахматову было заведено персональное дело, которое едва не привело ее к аресту. Теперь, когда часть документов опубликована, понятно, что останавливало А. А. Ахматову, когда в очередной раз сын спрашивал, когда же она приедет к нему на свидание в Омск. Боязнь навредить ему, потянуть за собой шлейф открытого на нее дела вызывала сердечные приступы и эпистолярную немоту. За каждой строчкой так раздражавших Л. Н. Гумилева „пустых” писем скрыто материнское отчаяние, заставлявшее А. А. Ахматову искать новые формы борьбы за освобождение сына. Упоминать об этом даже между строк в письмах к нему она, естественно, не могла.

Они не слышали друг друга. У каждого из них была своя боль, пробиться сквозь которую они не смогли, а не прочитанные, не дошедшие до адресата письма усугубляли то взаимное непонимание, которое вскоре после возвращения Л. Н. Гумилева из лагеря и привело их к разрыву. Между ними давно уже не было „размена чувств и мыслей”, а без него разговор, особенно на расстоянии, теряет всякий смысл.

Вводя новые документы в научный оборот, прошу читателей учесть их в контексте переписки А. А. Ахматовой с сыном, мемуаров Э. Г. Герштейн и эпистолярного наследия Л. Н. Гумилева.

Прошу также оценить безусловное мужество Э. Г. Герштейн, сохранившей эти письма в своем архиве» (из вступления).

Марина Дацишина. Тема Наполеона и войны 1812 г. в советской и нацистской пропаганде в ходе Великой Отечественной войны. — «Вопросы истории», 2011, № 6.

«Несмотря на то что после войны немецкие генералы укоряли советскую пропаганду за „грубость”, тем не менее они были вынуждены признать, что над немецкими позициями разбрасывалось большое количество листовок, на которых были изображены покрытые снегом русские степи с трупами немецких солдат».

Мария Елиферова. Мученик астрономии или алхимии? — Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 10 <http://his.1september.ru>.

Вынесение приговора Джордано Бруно, в котором астрономическая тема не упомянута вовсе, оказывается, оттягивалось целых восемь лет. «Основные обвинения, предъявленные Бруно, к астрономии не имеют никакого отношения. <…> Длительность процесса, на наш взгляд, не представляет собой загадки. Инквизиция просто пыталась выяснить статус Бруно — судить ли его как еретика-католика или как вероотступника, перешедшего в протестантизм. В конечном итоге Джордано Бруно был осужден все-таки как обычный еретик и подвергся ритуалу лишения духовного сана, для чего его понадобилось специально одеть в священнические одежды, которых он не носил уже много лет. <…> Однако надо признать, что его роль в истории естественных наук была скорее зловещей. Возможно, если бы не мистицизм Бруно, судьба Галилея (занимавшегося наукой в чистом виде и не имевшего отношения к религиозным исканиям) сложилась бы более мирно. Интересно, что Галилей в ходе разбирательства своего дела получал советы и моральную поддержку от кардинала Роберто Беллармина — человека, отправившего на костер Бруно».

Алексей Замостьянов. Литературоцентризм. — «Литературная учеба», 2011, № 2.

«Вождь (Ленин в спорах с Валентиновым; по мемуарам последнего. — П. К.) декламировал Некрасова километрами. Можно ли представить себе столь эмоциональный обмен впечатлениями между современными политиками любой партийной принадлежности? Мне кажется, даже функционеры союзов писателей вряд ли способны рассуждать о литературе с таким жаром».

Юрий Казарин. Стихи. — «Арион», 2011, № 2 <http://www. arion.ru>.

Плачет кулик, плачет кулик,

топчет водицу.

Я забываю русский язык —

слушаю птицу.

Холодно как. Слишком светло.

Баба в футболке

ковшиком в кадке разбила стекло —

в горле осколки.

Плачет кулик, плачет кулик,

топчет водицу.

Я забываю русский язык —

слушаю птицу.

Виталий Каплан. О графоманах — православных и не только, или Страдания редактора. — «Фома», 2011, № 6.

Спасибо.

Сергей Карпов. Роль истории в образовательном информационном пространстве. — Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 10.

Из доклада декана истфака МГУ на пленарном заседании I Всероссийского съезда учителей истории и обществознания. «ЕГЭ уже повсеместно внедрен в средней школе как итоговое испытание. Для нас очевидна его недостаточность в качестве критерия для набора в вузы. Есть ли альтернатива? Могу ее предложить. Возврат к традиционному устному экзамену, но… который будут принимать выбранные по лототрону лучшие школьные учителя вместе с преподавателем вуза. Кто принимает, не будет известно до дня экзамена. Нормативы программы будут строго соблюдаться и подозрения в коррупции отпадут».

Светлана Кекова. Стихи. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2011, № 5 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

................................................

А сегодня Волгу назвал ты Евксинским Понтом

и еще сказал: не нуждается грех в огласке...

Не хочу я знать, что таится за горизонтом,

но хочу я верить, что мы доживем до Пасхи.

У порога нашего Янус стоит двуликий

с золотым ключом. Приближается Пост Великий.

Расставайся, жизнь, со своим драгоценным телом,

избегай объятий, готовься к страданьям крестным,

оставайся, жизнь, в дорогом одеянье белом,

чтобы встать из гроба сияющим днем воскресным.

И с тобою рядом мы в гроб живоносный ляжем,

где на ложе каменном пламя любви дрожало,

и, обняв друг друга, мы смерти навеки скажем:

отвечай нам, смерть, —

где победа твоя и жало?

(«Прошедшие времена» [3])

Владимир Козаровецкий. Шекспир умер — да здравствует Шекспир! — «Литературная учеба», 2011, № 1.

Отталкиваясь от новомирской публикации перевода Виктором Куллэ поэмы Шекспира «Феникс и Голубь» («Новый мир», 2009, № 8), а также книг И. М. Гилилова и А. Н. Баркова, исследователь предлагает свою (весьма доказательную!) версию того, кто скрывался за великим именем. Замечательна, по его мнению, перманентная перемена количества авторов «игры в Шекспира»: поэма-реквием «Феникс и Голубь» содержит в себе доказательство увеличения их числа. То есть того, что «на смену „Шекспиру” (это уже был не один человек. — П. К.) опять пришел „коллектив”».

В следующем номере «ЛУ» — подобное расследование «дела» Пушкина, который вместе со своим выдуманным соавтором Е. Онегиным сочинил грандиозный стихотворный роман.

Сергей Королев. Неприкаянный. Вступительная заметка Александра Переверзина. — «Арион», 2011, № 2.

«Отслужив в армии, снова вернулся — в семинар Галины Седых и Ольги Нечаевой (в Литинституте. — П. К.). Уже тогда в его стихах стали проступать темы смерти и безысходности, и я упрекнул автора в неправде. Мол, стихи беспросветны, а я в эту беспросветность не верю: в жизни он не такой. Сергей и правда был не таким, как его последние гибельные стихи, — балагуром и шутником. Поэтическое открывается на сочетании несочетаемого. В своих стихах Королев легко и непринужденно совмещал окурки и небеса. И грязь, и красота у него не обсуждались в понятиях хорошо это или плохо — они есть, они сама жизнь. При этом, видя и зная всю неприкрашенность жизни, Королев чувствовал звезды над головой».

Сергей Королев погиб в январе 2006 года, ему было 26 лет.

Дядя Коля был тоже чудак:

Слишком рано убрался со свету...

Я подумал о нем просто так,

Фотографии тех, кого нету,

Из родни, кого нету в живых,

В деревенском альбоме листая,

Элегантно грустя: — Что же вы,

Как по саду листва золотая,

Улетели — не знаю куда?

Растворился и запах домашний,

И без вас замерзает вода,

И без вас согревается пашня...

Две «на память» поблеклых строки,

Мертвецов залихватские позы —

Скоморохи мои, дураки!

Ничего не пошло вам на пользу:

Пили водку, любили девиц,

По волкам заряжали картечью...

Ваши фото похожи на птиц

Непонятною музыкой-речью.

Вспоминаю вас издалека,

Ваши руки, размытые лица —

Память вечна, земля глубока,

Жизнелюбцы и самоубийцы.

Григорий Кружков. Синхронизмы в поэзии. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2011, № 5.

«Бывают случаи, когда прямые влияния и реминисценции исключены, когда параллель возникает нечаянно. Авторы, разделенные языковыми и политическими барьерами, могут ничего не знать друг о друге, но говорить об одном, спорить, дополнять или опровергать друг друга. Такие диалоги, обнаруживаемые читателем, как правило, задним числом, дают ценный комментарий к стихам, расширяют наше понимание поэтической мысли и поэтической эпохи. Особенно впечатляет, когда даты, стоящие под стихами, совпадают (или примерно совпадают)».

И далее — Бунин — Фрост, Фет — Теннисон, Йейтс — Введенский… Увлекательно, головокружительно.

Альфред Лихтенштейн. А ну-ка я надену канотье... Стихотворения. Перевод Алёши Прокопьева. — «Иностранная литература», 2011, № 4 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

Специальный номер: «Немецкий экспрессионизм». Приводимое ниже стихотворение — более чем эмблематичное для этой темы.

С прудом играет мальчик у воды.

И ветер весь запутался в осине.

Пропитой бабой небо — жди беды, —

С потекшим гримом, мертво-бледно-сине.

Согнувшись, опираясь на клюки,

Калеки в поле разболтались сладко.

Поэт-блондин рехнется все-таки.

О даму спотыкается лошадка.

К окну прилип дородный господин.

Идет подросток к пухленькой ломаке.

Обулся клоун и сидит один.

Кричит коляска. Лаются собаки.

(«Сумерки»)

Вослед стихам Лихтенштейна идет его эссе (по сути — автокомментарий), названное автором «Стихи Альфреда Лихтенштейна» (перевод Татьяны Баскаковой). Там есть и рассуждение о «Сумерках»:

«Преимущество поэзии перед живописью в том и состоит, что первая способна создавать „идеальные” образы. Применительно к „Сумеркам” это означает: толстый мальчик, использующий большой пруд как игрушку („С прудом играет мальчик у воды”, „Ein dicker Junge spielt mit einem Teich”), и двое калек, бредущих на костылях через поле, и дама на городской улице, которую в полутьме сбивает запряженная в коляску лошадь, и поэт, который в мучительной тоске размышляет, глядя на вечерний пейзаж (возможно, из окна мансарды), и цирковой клоун, в сером флигеле со вздохом натягивающий сапоги, чтобы успеть на представление, где он должен смешить людей, — все перечисленное в совокупности может дать поэтический „образ”, хотя на живописном полотне столько мотивов скомпоновать нельзя. Большинство людей этого не понимают и в „Сумерках”, например, а также в похожих стихотворениях не видят ничего, кроме бессмысленного смешения комических впечатлений. Другие даже полагают — ошибочно, — что и в живописи возможны такие „идеальные” образы. (Но вспомните о мазне футуристов!)

Еще одна цель автора — схватывать видимость вещей непосредственно, без излишней рефлексии. Лихтенштейн знает, что человек не „прилипает” к окну („К окну прилип дородный господин”, „An einem Fenster klebt ein fetter Mann”), а стоит за ним. Что кричит не коляска, а ребенок в коляске. Но поскольку видит-то он только коляску, он и пишет: „Кричит коляска”. С лирической точки зрения было бы неправдой, если бы он написал: „Человек стоит за окном”.

Случайно получилось так, что и на уровне понятий можно сказать, и это не будет неправдой. Мальчик играет с прудом. О даму спотыкается лошадка. Лаются собаки. Но человек, который захочет научиться видеть, посмеется: тому, что мальчик действительно обращается с прудом как с игрушкой. Тому, что и лошадям свойственно беспомощное движение спотыкания... Тому, как по-человечески собаки дают выход своей ярости...

Иногда и изображение рефлексии бывает нелишним. Фраза „Поэт-блондин рехнется все-таки” („...wird vielleicht verruckt”) производит большее впечатление, чем если бы было сказано: „Поэт неподвижно смотрит перед собой”...»

Алексей Парин. Мои родители. — «Знамя», 2011, № 6.

Замечательные воспоминания известного театроведа, музыкального критика, переводчика и поэта (см. его подборку в № 5 «Нового мира» за текущий год).

«Я не могу писать „отец”. Я так никогда не говорю, только повторяю за кем-то. Вот ведь Евгений Борисович Пастернак может говорить о своем великом отце только „папочка” — и это совсем не смешно. Может быть, я говорю „папа” из-за того, что в моем раннем детстве его не было, и потребность воссоздать необходимый образ как раз и дала жизнь чисто детскому варианту? Ведь реально он существовал в моей жизни важным ее куском, уже когда вернулся, с позднего детства до позднего юношества. Я знал его не с самого начала. Когда папу забрали в тюрьму, мне не было трех лет. То ли я его не помнил, то ли „вытеснил” первые воспоминания. А когда он вернулся, мне было девять с половиной. Вот я и впрыгнул обратно в два года с их детским лепетом. И он остался для меня навсегда папой.

Он остался для меня навсегда мифом. Мифом, в котором разбираешься всю жизнь и в котором — потому что он миф — всегда остается что-то или даже многое неясным».

Постепеновец и пират-герой. — Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 9.

Исторические обзоры в журнале — выше всяких похвал.

«Пират-герой» — это о капитане Уильяме Кидде, казненном 23 мая 1701 года (кстати, тема номера — море). Образ Кидда эксплуатировался Э. По, Р. Стивенсоном, В. Ирвингом.

«От капитана то и дело дезертировали люди. Что бы он ни предпринимал, он не доводил дело до конца, вел себя трусливо и непоследовательно. По иронии судьбы именно Кидда прославляли в стихах, считая его пиратом-героем, обладателем несметных сокровищ, что не соответствовало истине».

Эдьжбета Савицкая. Культурная хроника. — «Новая Польша», Варшава, 2011, № 4 <http://www.novpol.ru>.

«Сейчас режиссер (85-летний Анджей Вайда. — П. К.) работает над биографией легендарного вождя „Солидарности”. <…> Были предложения, чтобы Валенсу играл сам Валенса, поскольку он, безусловно, сделает это лучше всех».

Валерий Сендеров. Устряловщина. Сдача и гибель русского мыслителя. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2011, № 5.

«Устряловщина (по имени философа, публициста-„сменовеховца”, „возвращенца”, расстрелянного в 1937-м. — П. К.) стала нашей философией — это не имеющий подобия в современном нам мире этатизм. А этатизм и сталинолюбие в России неразделимы. Попробуйте, в самом деле, найти более чистое, более идеальное, чем Сталин, воплощение идеала самодовлеющей государственной власти! Мы так привыкли к проповедуемому на всех углах этатизму, что нам просто нечего на него возразить. Лишь две ущербные позиции существуют в обществе. Одни поддакивают — кто с энтузиазмом, кто довольно вяло. Но и эти последние соглашаются: и правда, можно ли Родину не любить? Другие отплевываются: а ну ее совсем, эту Родину. Я человек, я личность — и точка. И забыты, при всей нашей моде на правизну, великие слова Константина Леонтьева: „Я не понимаю французов, которые умеют любить всякую Францию и всякой Франции служить… Я желаю, чтобы отчизна моя достойна была моего уважения, и Россию всякую <…> я могу разве по принуждению выносить”.

Примеров чистого этатизма в нашей истории очень немного. Зато они выразительны: Иван Грозный и Сталин. А потому истинная, правильная история для многих и ограничивается эпохами этих вождей. С предпочтением последнего, разумеется.

Понять бы это нашим верховным десталинизаторам, кивающим на Ивана Ильина. Но воспитанным, вольно или невольно, Николаем Устряловым».

Марина Смусина. Просветители: хрестоматии Галахова. — Научно-методическая газета для учителей словесности «Литература» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 9 <http://lit.1september.ru>.

«Полная русская хрестоматия» Алексея Галахова (написавшего и один из лучших учебников литературы) вышла в 1843 году и выдержала сорок изданий (последнее — в 1918-м). На роли главных авторов были введены Пушкин, Гоголь, Лермонтов. В книгу вошли даже стихи студента Фета. Ломоносов и Державин были отодвинуты на задний план. Книга вызвала скандалы.

«Хрестоматия Галахова поражает широтой и благородством позиции автора, сумевшего подняться над своими пристрастиями (хорошо известными по его критическим журнальным выступлениям) и достойно представить и самых чуждых ему лично авторов. Известный и убежденный западник, он отдает 24 страницы книги на представление трудов и личности А. С. Шишкова. Причем фрагменты из трудов традиционно осмеиваемого адмирала выбраны так, что стереотип ломается, чуждая позиция начинает вызывать интерес и уважение. Человек, вошедший в наше сознание мокроступами, гульбищем и позорищем, оказывается, говорил и вполне здравые вещи».

Алексей Татаринов. Литературный процесс есть! — «Литературная учеба», 2011, № 1.

«Сто лет назад творцы Серебряного века верили в теургический смысл литературы. Пусть они во многом ошибались, но словесное произведение представлялось им Делом. Сегодня такой веры значительно меньше.

Часто писатели хотят говорить о религии, прежде всего о христианстве. Озадачивает отсутствие религиозных озарений, мистических прорывов, касаний высших апофатических сфер духа. Даже у Пелевина, который немыслим без восточных контекстов, — не учение Будды, не японский дзэн, а некий поп-буддизм, зона обычной безответственности в контексте идей освобождения».

Людмила Фостер. Военнопленные во Второй волне эмиграции: увиденное и прочитанное. — «Посев», 2011, № 3.

«К концу войны в 44 штатах существовало 511 концлагерей для военнопленных, расположенных преимущественно в пустых казармах американской армии».

И далее — об этих «лагерях»: форме, которую выдавали немцам, особой немецкой кухне и других санаторных условиях. «Недаром пленные немцы называли эти американские концлагеря „золотой клеткой”». В 5-м номере «Посева» — тоже в копилку мифолога: кн. В. И. Святополк-Мирский, служивший в вермахте, описывает свои впечатления от встреч с русским населением (в основном бывшими колхозниками) на оккупированных немцами советских территориях.

Василий Христофоров. Кронштадт, 1921 год. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2011, № 5.

«Как показал анализ архивных документов, матросы, солдаты, рабочие и местные жители Кронштадта не намеревались брать в руки оружие для борьбы с существовавшей властью. Они предлагали провести перевыборы Советов и хотели таким образом прекратить доминирование власти коммунистической партии большевиков. Лишь после того как части Красной армии начали наступление на Кронштадт, было принято решение организовать оборону города и крепости. И не случайно в названии указа Президента Российской Федерации от 10 января 1994 г. не упоминается ни о восстании, ни о мятеже в Кронштадте, а лишь „о событиях в г. Кронштадте весной 1921 года”. Обвинения матросов, солдат и рабочих Кронштадта в участии в вооруженном мятеже признаны незаконными и противоречащими основным гражданским правам. Таким образом, события в Кронштадте в 1921 г. представляли собой стихийное антибольшевистское выступление гарнизона Кронштадта, части сил Балтийского флота и рабочих города, которое после угрозы его подавления с применением вооруженных сил переросло в вооруженное противостояние».

Глеб Шульпяков. Мир прекрасен, а человек умирает. — «Арион», 2011, № 2.

«Нужно ли как-то печалиться по поводу этого „великого разлива” непоэзии, псевдопоэзии и недопоэзии (называйте как хотите)? По поводу этих антирекордов? Или, наоборот, злорадствовать? По моему убеждению, он, этот самый „разлив”, говорит об одной простой, но довольно важной вещи, которую важно и нужно знать. А именно, что у читающей и мыслящей, то есть довольно небольшой, мизерной части общества, проснулось интуитивное понимание значимости поэзии вообще. Невозможности обойтись без нее. Ее неотменимость — не только в горизонтальной проекции как факта культуры, носителя экзистенциальной преемственности и т. д., но в „вертикальном” смысле: как напоминания о том, что не все в этом мире зависит только от нас и обстоятельств, где мы очутились. О той самой катастрофе, в сущности. И проблема заключается лишь в том досадном моменте, что — при этом интуитивном, фантомном понимании — у читающей публики нет внутренней силы, душевной воли и интеллектуальной выучки и даже элементарно времени, требуемых для восприятия настоящей поэзии. Для принятия ее в себя. Для переживания тех вопросов, которые она поднимает. Нет смелости, поскольку настоящая поэзия жестока и властна и почти насильно погружает человека в вопросы, способные отнять человека у самого себя. А кто в наше время готов на такие жертвы? Особенно если в таком случае придется закрыть глаза на те самые 99% непоэзии, о которых я говорил? А работа с этими 99% составляет, например, твою зарплату? Филолога, или критика, или редактора?»

Составитель Павел Крючков

 
Яндекс.Метрика