Лиля Фойт
КТО ВСЕ ЭТИ ЛЮДИ
рассказ

Лиля Фойт родилась в 1983 году в Свердловске. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького, семинар Олега Павлова. Публиковалась в журнале «Дискурс». Финалист Волошинского конкурса 2018 (проза). Живет в Москве. В «Новом мире» публикуется впервые.


Лиля Фойт

*

КТО ВСЕ ЭТИ ЛЮДИ


Рассказ


О Хиггсовском бозоне я прочитала когда-то давно в справочнике по физике. Там говорилось, что физикам долгое время не хватало одного, последнего, элемента для логического завершения модели мира. Его существование предсказал и обосновал человек по имени Хиггс, поэтому элемент нарекли бозоном Хиггса, но мне больше понравилось название частица бога. Вообще у меня неприлично плохая память на информацию из справочников, но историю про последний, недостающий элемент я, хоть и символично, запомнила. Дело в том, что тогда я жила в другом городе и дни мои тоже были в основном заняты поиском недостающего элемента собственной жизни — «частицы бога», способной соединить расползавшиеся края моего разумобытия. Так и не найдя ее, к двадцати пяти годам я начала падать духом, а в двадцать шесть считала себя человеком конченым — ясно видевшим, что жизнь, при всем ее многообразии, смысла никакого не имеет. Лучшее, что я могла делать тогда, — молчать и не смущать этой догадкой своих человеческих собратьев. И кто знает, что было бы со мной дальше, из какой ямы наблюдала бы я унылое течение дней, если бы несколько лет назад не попала в Москву. Оказалось, именно она была той самой недостающей частицей, ее улицы стали осями моей жизни, ее шум — музыкой для моих ушей.

В Китай-город я приехала в надежде разрешить наконец квартирный вопрос, мучивший меня уже больше года. Здесь, в квартире с четырьмя жильцами, сдавалась комната, и стоила она столько же, сколько однокомнатная квартира в районе Третьего транспортного. За время скитаний по друзьям и знакомым я стала нечувствительна к любой форме близкого соседства: единственным моим требованием к жилплощади оставалось наличие собственной кровати и двери. Поэтому, выбирая между возможностью свободно расхаживать без одежды по квартире и возможностью свободно, хоть и в одежде, передвигаться по центру Москвы в любое время суток, я, разумеется, предпочитала второе. Однако варианты такие подворачивались нечасто, и, боясь упустить этот, на встречу с хозяином сдаваемой комнаты я приехала даже вовремя, что мне совершенно несвойственно.

У метро было очень людно. Рядом со мной в трубку надрывался мужчина:

Улица Серобабова! Серая баба — Се-ро-ба-бо-ва! Понял?!

Я уткнулась в телефон и отключила слух. Больше всего не хотелось, чтобы хозяин комнаты оказался каким-нибудь изворотливым гадом, которому с самого начала, судя по одной уже только внешности, нельзя было бы доверять. А для доверия было как раз самое время, как, впрочем, и для моей хваленой удачливости. Уже почти две недели — с тех пор как закончился и не был продлен срок моей предыдущей аренды — я жила у друга на Пятницкой. По счастливому стечению обстоятельств он уехал в командировку, но уже послезавтра возвращался и поставил жесткое условие, чтобы к его приезду комната была пустой. Еще пару дней я бы, наверное, могла продержаться, ночуя в своей машине, но она была доверху набита пожитками, так что мой крайний срок был все же послезавтра.

Здравствуйте, вы Рика? — спросил низкий мужской голос.

Я подняла глаза — передо мной стоял дородный мужчина с упитанным лицом. Он был гладко выбрит, одет в серый деловой костюм и держал в руке кожаный портфель.

Владимир Анатольевич, — не дождавшись моего ответа, представился он. — Не записал ваш телефон.

Тогда хорошо, что нашли меня, — разулыбалась я.

Ну, пойдемте смотреть! — предложил он довольным басом.

«Нормальный вроде человек», — подумала я. И мы пошли — размашисто зашагали вдоль Солянки.

Прекрасный район! — Владимир Анатольевич знакомил меня с местностью. — Здесь все рядом: метро рядом — две минуты, продуктовый магазин, вон, в этом доме — мы уже прошли… Кафе вот, рядом, — добавил он, указывая на противоположную сторону улицы, где соседствовали «Чебуречная» и «Вино 24».

Мы подошли к перекрестку.

В ту сторону набережная, сталинская высотка! — Он махнул рукой куда-то вправо. — В эту — Покровка, Маросейка! — мотнул портфелем влево, и мы решительно перешли дорогу на красный свет. — А вот это — Дом, — гордо произнес он. — Добротный — построен в начале века, недавно здесь был капремонт.

Дом действительно впечатлял: высокие прямоугольные окна и расстояние между этажами говорили о том, что потолки в нем огромные; благородный серый цвет стен, полуколонны, разделявшие окна фасада, фронтон и аттик с изображениями ангелов… Дом был живым памятником неоклассицизма, который, как и конструктивизм, всегда вызывал во мне благоговейный трепет, желание работать и жить.

Дойдя до конца дома и повернув во двор, который представлял собой уходящую вглубь заасфальтированную дорогу, мы остановились возле крошечного, обнесенного заборчиком палисадника. Из кустов торчали медные флюгеры-петухи, надетые на палки глиняные горшки и еще какая-то — не менее странная для такого места — атрибутика. Оттуда же оптимистичным голосом вещало радио.

Владимир Анатольевич взмахнул нешуточных размеров рукой и обвел ею пространство двора, пообещав мне, среди прочих щедрот, собственное парковочное место. В этот момент из палисадника очень кстати появился охранник, и Владимир Анатольевич, представив меня как будущего жильца, сразу обо всем договорился. Он вообще производил впечатление человека решительного и надежного: способного, казалось, не только справиться с любой проблемой, но и сделать это так, чтобы все стороны-участники остались довольны. Мы еще немного постояли в ожидании риэлтора и, когда тот подошел, все вместе двинулись смотреть предлагаемую комнату.

Надо сказать, что квартирный вопрос занимает современных жителей столицы не меньше, чем сто лет назад. И это касается не только приезжих: мозг многих «коренных» также изъеден проблемой жилплощади, которую с детства приходится с кем-то делить, а потом, неизбежно, искать. Жилплощадью в Москве считается не только квартира или комната, но и пол комнаты, и в некоторых случаях также стенной шкаф.

Проходите, — раболепно произнес риэлтор, и мне даже показалось, что, придерживая дверь, он слегка поклонился.

Проходите, проходите, — басил Владимир Анатольевич, входя в комнату.

Первым, что бросилось мне в глаза, были ветвистые оленьи рога на стене. Они, кстати, неплохо сочетались с висевшим ниже шерстяным ковром. Остальные детали интерьера пребывали в упадке — на их фоне рога выглядели даже свежо. Удивительно, в центре Москвы еще остались такие заповедные территории…

Комната до этого никому не сдавалась. Вы, так сказать, будете первым жильцом. Раньше здесь жила хозяйка комнаты, мы все оставили как было при ней — ничего не трогали, — уверял Владимир Анатольевич, будто именно нетронутостью здешней обстановки стоило гордиться больше всего.

Потолки — четыре метра, — продолжал он. — Пол — паркет.

Я посмотрела на линолеум под ногами:

Где паркет?

Под линолеумом паркет.

А зачем сверху линолеум?

Пол старинный — в некоторых местах половицы отваливаются.

Так, может быть, линолеум снять и паркет починить? — несмело предложила я.

Владимир Анатольевич то ли не слышал меня, то ли сделал вид, что не слышит, и стал рассказывать про благоустроенность и про звукоизоляцию… Я отогнула несколько слоев полуотвалившихся обоев — под ними виднелись следы краски времен революции. Да уж… надо упирать на ремонт, решила я и начала с самого гнетущего:

Владимир Анатольевич, я думаю, обои нужно поменять…

Он, кажется, почувствовал нарастающее во мне сомнение, потому что ответил не раздумывая:

Полностью поддерживаю!

Однако же мысль эта продолжения никакого не имела, так как он сразу перешел к демонстрации немногочисленной мебели, среди которой наибольшей ценностью считался абсолютно новый шкаф-стенка, тянувшийся вдоль всей комнаты и купленный бывшей хозяйкой, видимо, еще в 90-е.

Я подошла к окну, оно выходило во двор, суливший мне собственное парковочное место в центре Москвы. Кусок подоконника был отколот.

Владимир Анатольевич, а вот здесь подоконник отколот, я считаю, подоконник нужно менять, — предложила я на этот раз более уверенно.

Где подоконник отколот? — встрепенулся он.

Да вот, прямо здесь. — Я указала на треугольный скол, будто бы след от укуса птеродактиля.

Да, отколот, — согласился он. — Но это — мрамор, менять нельзя.

Я пригляделась к подоконнику: какой толк от мрамора, если он закрашен краской и в нем дыра? Но настаивать не стала — слишком шатким было мое положение. За две недели поиска я побывала, кажется, в десяти квартирах, и ни одна из них не отвечала моим представлениям о будущем доме. При этом знакомые часто рассказывали, как кто-нибудь снял комнату в центре за скромные деньги и у него там практически евроремонт, а еще кто-нибудь живет в лофте с представителями творческих профессий и, конечно, прекрасно себя там чувствует. В какой-то момент я поняла, что все это — сказки угнетенного народа, как истории о рабах, захвативших ранчо и освободивших соплеменников, или о принцессах, встретивших, будучи уже на грани отчаяния, своих принцев. В районе Сретенки я была в одной квартире: там на кухне, пропахшей газом, среди гор грязных кастрюль и сковородок в производственных масштабах сушилось белье всех членов проживавшей там грузинской семьи спортсменов. В другой квартире хозяин, он же будущий сосед, сдавал комнату именно девушке, и, взглянув на него, сорокалетнего, обрюзглого и потеющего, я ясно увидела, как по вечерам он будет стоять, жадно прижимаясь ухом и, возможно, всем телом к стене моей комнаты. Еще в одной квартире, на Смоленке, действуя по отработанной схеме Великого Комбинатора, будущие соседи предлагали заплатить сейчас, а договор подписать позже — когда хозяин вернется из отпуска, причем отдыхал хозяин так далеко — и, видимо, давно, — что связаться с ним было уже совершенно невозможно. Вспоминая все это, я еще раз пришла к мысли, что выбирать мне не из чего.

Тем временем Владимир Анатольевич охотно повел меня по местам общего пользования. В ванной было светло и на удивление чисто, в туалете стены украшала карта мира, на кухне был старинный кафельный пол и вроде косметический ремонт — вообще, везде, кроме моей комнаты, было вполне прилично.

Плита, так сказать, общая. Это ваши шкафы, всем, что есть в шкафах, можете пользоваться, — заверил Владимир Анатольевич.

Я открыла нижний: там зевала во весь рот большая засаленная кастрюля.

Вернувшись в комнату, я уточнила стоимость: двадцать пять тысяч, включая коммунальные. Меня это, в принципе, устраивало, о чем я и сообщила хозяину. Тут началась какая-то спешка: от стены отделился молчавший все это время риэлтор и протянул мне бумаги для заполнения, Владимир Анатольевич властно усадил меня за стол и настаивал на немедленном подписании договора, ссылаясь на то, что он очень спешит.

Подождите — подождите, — упиралась я. — А могу я с соседями познакомиться?

Есте-е-ественно, — протянул он, — они вечером придут, сразу и познакомитесь.

Да, но мне бы хотелось сейчас — не могу же я заключать договор, не увидев соседей.

Совершенно с вами согласен, давайте посмотрим, дома ли они. — И он скрылся за дверью комнаты, но уже через минуту вернулся.

К сожалению, никого нет, но я вам, собственно, могу и так рассказать: Надежда — женщина аккуратная, тихая, врач, дома бывает редко; Сергей — преподаватель академии, — и, немного подумав, добавил: — Иногда выпивает, но не буйный; его сын, 21 год, и дочь, 18 лет — студенты. Соседи спокойные, живут здесь давно. Иногда к детям заходит бывшая жена Сергея — Светлана, но это редко.

Хорошо. Но еще, Владимир Анатольевич, вы же понимаете, в таком состоянии комнату оставлять нельзя — нам придется сделать ремонт.

Полностью поддерживаю. Обои нужно содрать и, так сказать, поклеить новые, потолок можно подправить…

Я посмотрела наверх: одна половина потолка за годы жизни, действительно, лишилась гипса, на второй — гипс шелушился и облетал, покрывая мебель стружками перхоти. Но четыре метра! Как он собирается его «подправить»?

Знаете что, давайте с потолком подождем — намного больше меня интересует пол.

Паркет починим, отциклюем — это дело решенное.

Замечательно, тогда нам нужно в договоре написать, что вы обязуетесь сделать ремонт.

Согласен с вами, давайте пропишем. Леонид, — обратился он к риэлтору, — пиши примечание: ремонт на пятьдесят процентов обязуется сделать арендодатель в срок три месяца с момента аренды.

Я решила не испытывать судьбу — пятьдесят так пятьдесят. Мы заполнили бумаги, и вот, в тот момент, когда я ставила последнюю подпись, а Владимир Анатольевич уже пересчитывал отданные мною деньги, в коридоре хлопнула дверь и кто-то прошлепал на кухню. Не могу сказать, что Владимир Анатольевич был рад появлению соседей, но мы все же пошли знакомиться. Первым, кого я встретила еще в коридоре, был пес — коричневая упитанная такса на маленьких коренастых ножках. По дороге на кухню он, болтнув ушами, вскинул голову и бросил на меня взгляд, полный заведомого обожания.

Преподавателю академии Сергею было за пятьдесят. Он был волосат всем, кроме головы, и одет в замызганный зеленый с ромашками халат. Он стоял, опираясь на белую эмалированную раковину, торчащую из стены кухни. «В лучших традициях советских домов», — подумала я.

Рика, это Сергей, преподаватель, я вам про него рассказывал, — уверенно пробасил Владимир Анатольевич. — Сергей, это Рика, новый жилец, мы уже подписали договор.

Здравствуйте, — изрек Сергей, взглянув на меня затуманенными глазами.

Пахнуло перегаром.

Здравствуйте, — немного ошарашенно ответила я.

Сергей поспешил вернуться к себе в комнату, пес неохотно поплелся за хозяином.

Когда они скрылись из вида, Владимир Анатольевич развеселился:

Сергей — преподаватель ВОЕННОЙ академии, — сообщил он.

Эта запоздалая информация и вообще эта ситуация с соседями вызвали во мне мерзкое предчувствие… Ну не мог преподаватель пусть даже военной академии Сергей за те десять минут, пока мы подписывали договор, прийти домой, переодеться в халат и напиться. В этот момент мне показалось, что меня развели, но я пока не понимала, как именно. Прищурившись, я посмотрела на Владимира Анатольевича — он выглядел непогрешимым.

Ну что, я вас, так сказать, поздравляю с новой жилплощадью! — сказал он, засобиравшись. — Вот ключи, по ремонту я все узнаю и позвоню. Все, надо бежать: время-время. Всего хорошего!

До свидания! — пискнул риэлтор. — Если что, звоните!

«А мне казалось, он сразу после подписания ушел — ужас, какой незаметный человек», — подумала я.

И оба вышли вон.


Представим себе, что, подойдя к входной двери своей квартиры — сегодня, именно сегодня, — мы внезапно решаем в нее не входить. Не входить временно, конечно, но о том, что это временно, мы узнаем лишь позже, а сейчас, здесь и сейчас, мы смотрим на дверь и совершенно четко, бесповоротно решаем в нее не входить. Отринув свой дом и себя в нем, мы выходим на улицу переполненные, опьяненные свободой. Кто-то из нас закуривает, кто-то ничего не закуривает — каждому по вере, и мы задумываемся о том, кем бы мы были, живи мы не здесь или не сейчас, не так или не с теми... И мы представляем себе какую-то иную жизнь, в которой открываем иную входную дверь и попадаем домой. Что видим мы? Коридор? Может быть, коридор. А может быть, даже и его нет, а есть только одно большое, округлое, не разделенное ничем пространство дома. Более того, наружных стен в нем тоже нет — вместо них окна: одна стена сплошного ленточного окна. Мы подходим к стеклу осторожно, с каждым шагом все яснее понимая, что наш дом, оказывается, очень высоко — он больше напоминает башню со стеклянной вершиной. Под ногами далеко внизу сереют крыши домов, и, спрашивается, кто мы, если мы не мы, а те, кто живет на вершине этой башни? Кто мы такие? И мы, те, кого от неба отделяет лишь стекло, — чувствуем ли мы себя свободными? Уверены ли мы, верим ли, что имеем волю и свободны выбирать? То есть выбирать что угодно...

С момента подписания договора прошло два дня, и все это время я, отчаянно веря, что выбор есть, искала другие варианты. Даже теперь — так ничего и не найдя и уже стоя перед дверью своего коммунального жилища — я продолжала считать безысходность понятием спорным и неоднозначным. Я надеялась на то, что у всего этого есть по крайней мере некий смысл, некая высшая продуманность, хотя, открыв дверь, не увидела за ней ничего, кроме темноты — пустой темноты застигнутого врасплох пространства.

Когда я закрывала за собой дверь, включился свет.

Здравствуйте, — сказал взбудораженный женский голос за моей спиной.

Здравствуйте, — с готовностью ответила я еще непонятно кому и повернулась.

Расставив ноги на ширину плеч и упираясь руками в бока, передо мной стояла женщина лет пятидесяти. Сложения она была совершенно обыкновенного — как средних размеров сосиска. У нее была короткая стрижка и холодный взгляд. В классическом свете болтавшейся под потолком лампочки острые черты ее лица, углы рта, утопая в тенях, приобретали выражение жестокости.

Создавалось впечатление, что стояла она так давно: возможно, с тех самых пор, как ей рассказали о будущем появлении нового жильца. И она ждала, она стояла здесь и накручивала себя, и к моему появлению имела уже несколько теорий того, почему будущий квартирант не впишется в ее устоявшуюся жизнь и как именно он ей эту жизнь будет портить. Почувствовав, что настроена она воинственно, я спросила как можно более дружелюбно:

Вы, наверное, Надежда Петровна?

Разумеется, — напряженно проговорила она. — Ваши документы, пожалуйста.

Какие документы? — оторопела я.

Все документы — паспорт, договор аренды, свидетельство о регистрации…

Хорошо. — И я стала рыться в сумке, для удобства поставив ее на что-то накрытое тряпкой — то ли коробку, то ли ящик — рядом с дверью.

А это не ваша тумбочка! — взвилась Надежда Петровна.

Я даже вздрогнула. Вот это, думаю, персонаж! Молча убрала сумку и отдала ей документы.

А свидетельство о регистрации? — с каким-то вызовом спросила она и в нетерпении протянула ко мне свободную руку ладонью вверх.

Свидетельства еще нет — это же не за один день делается, но Владимир Анатольевич уже занимается этим вопросом.

Надежда Петровна опустила протянутую руку и стала разглядывать документы. Все-таки чему-то я учусь — разумеется, никакое свидетельство мой арендодатель оформлять не собирался, но спроси она год назад, и я бы, пожалуй, запаниковала.

Содержанием документов она, по-видимому, осталась довольна, во всяком случае, вернув их, продолжила уже сбавив тон:

И запомните, тумбочка эта не ваша — а моя. Здесь вашего ничего нет. Вам показали вашу мебель? Вот ей и пользуйтесь.

Вменяемый голос не делал вменяемыми ее слова — эта история с тумбочкой казалась мне дикостью. Я посчитала, что разговор окончен, и попыталась пройти к своей комнате, однако Надежда Петровна не отставала: сопроводив меня до двери и наблюдая за тем, как я ковыряюсь в замке, она спросила:

А почему вы не заезжаете? Уже второй день идет. Какие-то проблемы?

Да, у меня проблема, — сказала я, открыв наконец дверь и войдя в комнату. — Здесь нельзя жить.

Я могла бы сразу, не разворачиваясь, закрыть дверь у себя за спиной и избавиться от назойливой женщины… Я могла бы развернуться, сказать, что не могу больше разговаривать, и закрыть дверь перед ее носом… Могла бы, но, когда я зашла в комнату, ее стены буквально придавили меня своей унылостью, и я, не осознавая, что говорю это вслух, добавила:

Я хочу сделать ремонт.

Произнесенное мной слово ремонт стало роковой ошибкой этого вечера: успокоившаяся было Надежда Петровна шагнула в комнату и, продвигаясь дальше, принялась что-то громко нудить, местами срываясь на крик, — что-то о праве, законе и порядке. Я старалась не слушать и попыталась энергетически выдавить ее из комнаты, но мне это не удалось. Тогда я решила выманить ее и вышла в коридор — это сработало: лишившись слушателя, Надежда Петровна последовала за мной.

Теперь мы стояли в Т-образном закутке — стыке кухни с прихожей, а она — всклокоченная, нервная — все не унималась:

Вы что думаете, вы здесь свои правила устанавливать будете? — во весь голос вопрошала она. — Да мы вас быстро — раз-два, и духу вашего здесь не останется! Вы что думаете, вы тут — все — живете?!

На шум из дверей своей комнаты появился преподаватель Сергей. Завязывая на пузе халат и шлепая тапками, он двинулся в нашу сторону.

А что это здесь происходит… — даже не спросил, а как-то расслабленно констатировал он. На фоне колосившихся на груди волос его лысина выглядела особенно гладкой и блестящей. Нос у него был бордовый, даже неестественно — будто он только что окунул его в борщ.

А вы, вообще, кто такая? — спросил он, уставившись на меня непроницаемыми, доверху залитыми глазами.

Я снимаю здесь комнату, — твердо сказала я. — Владимир Анатольевич знакомил нас вчера.

Это насколько же он был пьян, что не помнит? А ведь тогда его нос был еще нормального цвета…

Да я вас в первый раз вижу! Милицию надо вызывать! — как-то нечеловечески заорал он и мотнулся назад в сторону своей комнаты — видимо, к телефону.

Надежда Петровна тупо кивала, а из третьей двери вышла незнакомая мне женщина.

Сережа, какая милиция? Успокойся, — примирительно сказала она.

Сергей развернулся, и они уже вместе подплыли и нависли надо мной:

А что здесь у нас такое? — удивленно спросила женщина.

На вид она была вполне дружелюбной, но я была уже порядком взвинчена, к тому же четвертого участника «беседы» я не ждала — нас и троих здесь было слишком много.

А вы-то кто? — по инерции возмутилась я.

Да нет, это вы кто, я вас спрашиваю, — ответила она и, скептически ухмыляясь, скрестила руки на груди.

Надежда Петровна все кивала, тут встрял Сергей:

Это жена моя законная, Светлана — она здесь живет! — и окинул рукой чертог.

А я сняла здесь комнату, и я тоже здесь живу, хотя мне вот, — я посмотрела на Надежду Петровну, которая от этого вздрогнула и кивать перестала, — говорят, что не живу!

И правильно говорят, — согласилась Светлана. — Вы приехали в наш город — это мы здесь живем, а вы здесь временно. Вы прав не имеете — вас, считайте, здесь нет.

Да почему же это меня здесь нет?! И почему вообще вы со мной так разговариваете?! — не выдержала я.

Скажите-пожа-а-алуйста! — кривляясь, протянула Светлана. — А как с вами нужно разговаривать?!

Мы здесь живем! — опять налетела Надежда Петровна. — Мы — собственники, а вы — никто! Вы не имеете права делать здесь ремонт! И обдирать обои!

Где обдирать обои? — растерялась Светлана.

Ка-ки-ео-бои?! — возопил Сергей. — Понае-е-ехали! Говорю же, милицию надо вызывать!!

Сергей, уйдите в свою комнату, — внезапно, будто опомнившись, заявила Надежда Петровна.

Да, Сережа, иди — дай, мы спокойно поговорим, — поддержала Светлана.

Сергей не стал упираться и зашлепал в глубину коридора. В этот момент у меня появилась надежда, что все еще можно уладить. «Это же недоразумение, — думала я, — сейчас все объясню, и станет очевидно, что меня неправильно поняли. Что все мы вспылили и в чем-то были неправы, но, успокоившись, мы сможем найти компромисс».

Где обои сдирать? — повторила Светлана, дождавшись, когда Сергей скроется за дверью комнаты.

Светлана, — начала я, — мне кажется, это какое-то недоразумение. Обои я буду снимать у себя в комнате — вас это никак не коснется, к тому же…

Но Светлана не дала мне закончить:

Никак не коснется?! — вспыхнула она.

Комната-то, на то пошло, не ваша, а Владимира Анатольевича, — подключилась Надежда Петровна.

Ну, вы же не даете мне сказать! — Я даже начала задыхаться от волнения. — Хозяин сам хочет делать ремонт. Так что я действую с его разрешения.

Да какой он хозяин?! — внезапно переменила мнение Надежда Петровна. — Здесь его жена прописана, так что никому никакого разрешения он давать не может! И договор ваш недействителен!

И к тому же вы что, думаете, приехали и будете вместе со своим Анатоличем нам жизнь портить?

Но, позвольте, чем же я порчу вам жизнь?!

А тем! — упорствовала Светлана. — Анатолич ваш, когда вы договор подписывали, разве не сказал, что у вас там, в комнате, клопы?! Мы их столько лет травили! У себя вытравили, щели заделали — даже под дверью — а там, у этой Селедкиной, никто клопов не травил.

Да у нее там — клоповник! — выкатив глаза, взревела Надежда Петровна.

Да-да, и если вы эти обои снимете, — Светлана подняла руки и резко дернула ими вниз, показывая, как я буду снимать обои, — то все ее клопы побегут куда? Они побегут к нам! А нас не спросили, хотим ли мы снова всей квартирой травить клопов! Без нашего согласия вы снимать обои не имеете права!

Я чувствовала, как глаза мои наливаются кровью. Какие еще клопы?! Какие нужны права?!! И почему они так со мной разговаривают?!! На меня накатило чувство вопиющей несправедливости, я потеряла контроль и выпалила, обращаясь к Светлане:

А вы не имеете права здесь жить — вы здесь не прописаны!

Не прописана?! — заорала она. — Похоже, это сильно ее задело. — Да я здесь тридцать лет живу, и дети мои здесь живут! Кто вам сказал, что я здесь не прописана?! Это вы мне будете рассказывать, где я имею право жить?!!

Тут влезла Надежда Петровна:

Какое тебе дело, кто где прописан?! Езжай обратно в свою деревню! Бескультурье!

Вот уж точно не вам, Надежда Петровна, мне про культуру рассказывать, — съязвила я и, заранее понимая, чем это закончится, добавила: — На вашем месте я бы слово культура вообще исключила из активного словаря: вам о культуре говорить — лишний раз позориться.

Детонация.

Светлана орала что-то, вероятно, про собственность, Надежда Петровна надрывалась, скорее всего, на тему культуры — я их уже не слушала. На меня ледяным потоком сходило понимание того, как именно меня развели: это была коммунальная квартира коренных москвичей. Они жили здесь тридцать лет, грызлись за каждый сантиметр, отвоевывали друг у друга по тумбочке в год, но это был их личный, внутренний ад, пока хозяйка одной из комнат — некая Селедкина — не продала ее Владимиру Анатольевичу. То, что я стала первым жильцом, вовсе не было преимуществом, как это преподносил новый хозяин, а наоборот — я была враждебной клеткой в теле этой коммунальной опухоли и подлежала яростному уничтожению. Владимир Анатольевич прекрасно знал, что так будет, и именно поэтому за время общения он ни разу не называл квартиру коммунальной, и именно поэтому он не хотел знакомить меня с соседями до подписания договора. Он даже не проверял, дома ли они, просто постоял за дверью и вернулся.

Я достала телефон и набрала его номер. Пока я слушала гудки в трубке, из своей комнаты снова выполз Сергей и присоединился к компании орущих вокруг меня физиономий. Я переводила взгляд с одного на другого: Светлана отчаянно жестикулировала, Сергей то открывал, то захлопывал пасть, Надежда выкатывала глаза и рассекала руками воздух. В трубке ответили.

Владимир Анатольевич, — сказала я прямо при них, не обращая внимания на шум, — я пришла домой и пообщалась с соседями, у нас здесь форс-мажор — мы не сможем вместе жить. Приезжайте, пожалуйста — я хочу расторгнуть договор.

Положив трубку, я заметила, что обстановка изменилась: коммунальцы притихли — такого, видимо, никто не ожидал. Правильно, кто же в здравом уме откажется от жилплощади в центре Москвы?

Ну что, сейчас закончатся ваши беды. — Я одарила их фальшивой улыбкой. — Владимир Анатольевич уже едет, мы расторгнем договор, и вы меня больше не увидите — как вы и хотели.

Как же, расторгнет он договор — держи карман шире, — прокомментировала Светлана.

Я пожала плечами и вышла из квартиры на лестницу.

Ждать развязки в подъезде было комфортнее, чем внутри: лестница выглядела лучше, чем комната, к тому же здесь было арочное окно высотой в лестничный пролет. Если забраться на него с ногами и попытаться расслабиться... Однако внутри меня творился какой-то кавардак, в ушах неприятно шумели голоса, и к тому же я начала укорять себя за то, что не справилась. Защищая справедливость, я оказалась слаба и погрузилась в воронку обезличенной ярости. Это не давало мне покоя, и единственным членораздельным, что я смогла расслышать в момент краткого просветления, было почему-то:

В небе — тучи набухли водой, точно скоро рванут. С неба, каплей начавшись, обрушится истовый дождь...


Через полчаса прибыл Владимир Анатольевич, он был позитивно настроен и бодро прошел на кухню. В конце кухни тоже было окно, и я заняла стратегическую позицию рядом с ним. Я бы предпочла вообще не присутствовать, но, раз мое физическое участие было так необходимо, встав у окна, я хотела снизить хотя бы долю участия психологического.

Владимир Анатольевич занял место в центре. Соседи одновременно, как по команде, вышли из своих комнат, дружно ринулись на кухню и взяли его в клещи. Они были явно настроены на победу. Владимир Анатольевич, хоть был выше и шире в плечах и, в отличие от них, носил деловой костюм, казалось, не смог бы сломить дух коммунальцев — настолько сильно каждым из них овладел полководческий азарт.

Но он начал конструктивно и очень дружелюбно — правильно начал:

Здравствуйте, ну расскажите, что у вас произошло? Давайте будем высказываться по очереди, мы выслушаем каждого и постараемся разрешить возникшую ситуацию мирным путем.

Коммунальцы замялись, и он добавил:

От себя я могу сказать, что новый жилец — Рика — девушка хорошая, я могу за нее поручиться. И я полагаю, что здесь всему виной недоразумение, но я бы, так сказать, хотел выслушать мнение каждого.

Светлана ухмыльнулась и начала первой. Несколько искажая факты, она рассказала о моем внезапном появлении и о моей несанкционированной попытке снять обои в бывшей комнате Селедкиной. Она также поведала Владимиру Анатольевичу историю исхода клопов, которой он, судя по всему, не знал, и, завершая речь, пожаловалась на мое неуважительное отношение и хамство по отношению к ним — взрослым людям.

Вот вам сколько лет? — высокомерно спросила она.

Тридцать, — буркнула я из своего оконного убежища.

Продолжать Светлана не стала: по удивлению на ее лице я поняла, что хорошо сохранилась. Дискриминация по возрастному признаку стала невозможна — требовалась другая тактика. Светлана ретировалась к раковине и закурила.

Воспользовавшись ее смятением и неспособностью пьяного Сергея излагать мысли структурированно, ситуацией завладела Надежда Петровна. Все время, пока Светлана говорила, женщина внутренне негодовала: она в нетерпении переступала с ноги на ногу и раздраженно кривила губы, поэтому теперь, взяв слово, сразу начала на повышенных тонах. Ожесточенно жестикулируя, Надежда Петровна стала описывать картину произошедшего столь невероятную, что с каждой фразой я все больше сомневалась в ее душевном здоровье. Она приписывала мне действия, которых я не совершала, и даже свидетельствовала, что я обозвала ее сволочью. Эта новая тактика нашла поддержку у Сергея: он мог выкрикивать свой пьяный бред, не нарушая общего тона повествования — его восклицания даже, наоборот, усиливали эффект ее речи. Владимир Анатольевич и Светлана поддались общему настроению, и все они, размахивая руками, снова стали орать, как им казалось, об одном и том же, но на самом деле о совершенно разном и поминутно указывать на меня пальцами.

Я молчала — какой смысл оправдываться? Неужели человек не имеет человеческих прав от рождения и права постоянно перераспределяются на основе ситуационного преимущества?.. Тогда сегодня преимущество у них, потому что они владеют клочком жилплощади в центре Москвы, и это дает им право презирать меня — они же «во фраках», а я без. Завтра мне будет негде ночевать — в этом я зависима от них, от их решения, и они это знают: они упиваются моей слабостью, они улюлюкают и бросают в меня куриные кости. Но намного ужаснее то, что они не видят, не чувствуют, как теряют человеческий облик, и я бессильна им помочь, я даже себе сейчас помочь не способна.

Вот, посмотрите, до чего вы довели девушку, — вдруг сказал Владимир Анатольевич. — Она плачет!

Коммунальцы обернулись. Эти слова вывели меня из оцепенения. Как это плачу? Я прикоснулась к лицу — щеки действительно были мокрыми от слез.

А что мы такого сделали? Что мы сказали? Я не понимаю, из-за чего она плачет, — недоумевала Светлана и, обращаясь ко мне, спросила: — Что случилось-то?

Это ужасно. Я никогда такого не видела — даже не знала, что такое бывает, это театр абсурда какой-то…

И только сказав это вслух, я наконец осознала, что все происходившее между этими хаотичными людьми, нагромождение их слов и телодвижений, их нелепые и пошлые распри — все это, и правда, было доведено до абсурда, больше того, лишено всякого смысла — как было бы бессмысленным настаивать на том, что комар — это кот, или начинать с фразы Кюлн сурн дер, когда хочешь с кем-то серьезно поговорить, — то есть это не поддается анализу и вообще не предполагает его, потому что ни на что не влияет и может просто не учитываться.

Наступила необыкновенная тишина, и во всех предметах проявилась какая-то синь. Время текло, как жидкий металл, но вокруг, не касаясь. Я продолжала стоять у окна и в то же самое время прошла через всю кухню к чайнику — попить водички, — а затем вернулась, стала слушать дождь, и с тем, как его звук нарастал, фигуры на сцене задвигались, заговорили, и началось второе отделение.

В нем, посчитав, что со мной покончено, коммунальцы взялись за Владимира Анатольевича: выкрикивая обвинения, они жали его к газовой плите. Всплыли наболевшие — видимо, еще во времена предыдущей хозяйки — вопросы кладовок и антресолей, вспомнились невыполненные договоренности и несдержанные обещания. Мне даже стало жаль этого человека — ведь он отстаивал и мои интересы, а они осаждали его, как стая бешеных псов. Но совершенно неожиданно, во всяком случае, для меня, Владимир Анатольевич встал на четыре лапы, отряхнулся, и из-под съехавшей маски человеческого лица показался шакалий оскал.

Ну, хватит! Вы не забывайте, с кем разговариваете! — рявкнул он. — Не хотите мирно, будем по-другому: я вас по судам затаскаю и квартиру отберу, а вас, Сергей, посажу — не забывайте о моем положении в судопроизводственных органах. И я могу вас уверить: ваше проживание здесь — вопрос времени, а пока что учтите, если вы будете скандалить и моего жильца притеснять, я вам сорок таджиков подселю — имею право, и вы никому ничего не докажете.

Мне же в доверительной беседе, произошедшей позднее, он сказал: «Расторгать договор я не собираюсь. Я, знаете ли, чужого не возьму, но и своего не отдам».

И еще позднее, уже в своей комнате, сидя на деревянном стуле и стараясь на всякий случай ничего не касаться; позднее, когда за окном сверху вниз сплошным потоком сходила вода и я думала о том, сколько еще мне — и всем нам — бродить во тьме? и что делать, если кажется, что точно все это уже было, но вспомнить, где и с кем, нет никакой возможности; позднее, закрыв глаза и слушая шум дождя, я почувствовала, как небесная вода вливается в меня через макушку, растворяет черты лица, оставляет меня невесомой, прозрачной, несбыточной, как сон.

Мне снится, что у меня есть дом.




 
Яндекс.Метрика