Наталия Черных
БЕТХОВЕН 3579
стихи

Черных Наталия Борисовна — поэт, прозаик, эссеист. Родилась в городе Челябинск-65 (ныне — Озерск) в семье военнослужащих. С 1987 года живет в Москве. Окончила библиотечный техникум, работала по специальности. Автор нескольких книг стихотворений и прозы. Живет в Москве.


Наталия Черных

*

БЕТХОВЕН 3579



3

Сад


Надежда как садовый инструмент —

(хотелось бы якорем назвать ее,

но моря в округе нет,

море далеко)

купировать ненужные отростки

для будущего пышного цветенья.

Садовник здесь неудачник,

хоть он велик,

а неудачник.

Что за слово?

И сад цветет.


Вулкан на горизонте набухает,

однако добрый он и траурность его —

на солнечных руках антициклона.

Но сад цветет, над ним вулкан растет.


Откуда ты взялась в цветастом платье,

которого и быть не может здесь,

а лишь слоновья кость и серебро

да линии архитектуры белой,

а платье мокро — неужели дождь?

Над садом шел антициклон как траур.


Вулкан растет, растет и вешний сад,

и траурность его

ясна и непорочна.

Память

светлей и чище всех мозгов на свете,

она вне мозга смелая парит,

и траурность ее великолепна.


Желание остаться навсегда

цветущим садом и вулканом добрым

и запахов тяжелых не слыхать,

ведь люди все как детская одежда,

в нее не влезть уже.


Вулкан растет,

садовник неудачником прослыл,

но Бог и свита верили в него,

а больше уж никто,

да и не нужно.


Вулкан не разорвался.


Возле старой башни

калеку трибуналом расстреляли.

Есть из людей немного как и он:

героев-неудачников-калек,

но траур светел, шел антициклон,

а людям будет лучше и удобней

в саду без героических калек,

садовником пойдет и неудачник.


Но снова майский здесь антициклон.

Из дома утром выйдешь — там Бетховен.



5

Титан


Рок ведь не фатум, а игра природы,

сплетенье звуков, музыкальный стиль,

причудливый, сын радости и горя.

То камень треснул, и титан взглянул,

обозревая скалы побережья.


А где-то рядом слышится война.

Вот конница, драгуны, кирасиры,

спецназовцы, где скал белеет соль,

там будто бы одна к одной победы,

и лучше в день победы умереть.


Есть в сердце мышца длинная, что спит.

Она совсем не любит напряженья,

ей в полудреме мягкой хорошо,

она поглаживает все на свете нервы,

она их обволакивает сном,

и потому жить много мягче людям,

чем было бы без этой мышцы нежной.


Однако шла война, ее рука.

Ей стоило взять старые поводья,

как маркитанке, бросить тихо «но»,

сна нет в момент, аллюром ходит мышца.

И больно жить, и здорово, и все,

что вызывает чувства, больно видеть,

и слышать, и вкушать, и осязать.


Героика десертом подается.

Кто заказал, того в помине нет

в разрушенной войной кофейне новой.


Однако прочь от моря шел титан,

над книгами и фильмами смеялся,

глумился и над музыкой сильней,

а титанята впереди бежали

и гадили на боевых полях.


Лишь Гойя мог понять блеск этих линий,

раскаты грома — голоса войны,

мог лишь глухой.


Поля мясного секса

сменили

сражений прошлых грязные поля,

но не устал титан и титанята.

Да что плохого в сексе, ничего,

его порой так хочется, как битвы,

или напиться, или же поесть.


Однако город вымыт,

армию встречают,

и что за дело, друг там или враг,

стволом намазанным плывет надежда

над городом:

то смерч, то баррикада,

то вся семья титана собралась,

титаниха там есть и титанята.


Герою что: его на свете нет,

а радость из него выходит в космос.


Заголосил освобожденный город,

калеки труп канонизирован,

и память вечная революцьенной песней

несется по задворкам и трущобам,

но нищий не идет на зов ее,

лишь женщины, один лишь обыватель.


А где-то море теплое шумит.

На улицу днем выйдешь — там Бетховен.


Нет, то овсянки голосок простой.

Но выйдешь из дому — а там идет Бетховен.



7

Память


Поговорим о счастье и любви,

как будто их и не было на свете,

как будто это скучные предметы,

что людям дали в университете,

одном на всю вселенную, одном.


Но снова ты в своем цветастом платье

в седло привычно села, май вокруг,

несешься вскачь, и он не успевает,

влюбленный вечный принц,

слепой, глухой,

истерзанный калека, неудачник.

Как молод он и свеж в твоих глазах.

Смотри не отрываясь, чтоб он жил

подольше.

Это твоя слава, твоя красота.


Поговорим же о любви и счастье,

они так хороши, как пуля в дуле,

как наконечник пущенной стрелы,

как точка приложенья скучных мыслей,

как сплетни, безопасные на вид.


Возьми себе мои любовь и счастье

и оставайся век в цветастой пене,

и уносись. Я догоню тебя.


Так он сказал. А это сердце мерзнет,

одетое, напоенное супом,

плохой употребляющее кофе,

примерзшее к паскудной мостовой,

отравленное шнапсом или пивом,

ну, словом, сердце чистое как лед,

примерзшее, желающее греться,

желающее милого тепла

и знающее, что его не будет.


Но был же этот исступленный май,

и ты неслась, он говорит, а нынче

узоры на окошке от мороза.

И нет возврата в чистую одежду,

и чистого не нужно ничего,

а только вновь переживать озноб

сужающих зрачок воспоминаний.


Иди же прочь, хоть не гоню тебя.

Мне нужен этот смрад и этот холод,

и память чистоты, весны и сада,

и ветер с оживающего моря,

одна лишь память.

Ты мне не нужна.


Лишь не утопший в людях вышел вон.

Плыви, скажу, но в людях не тони,

они толпа, они дурное море,

они все вместе недочеловек,

и будет остров рая, дверь на выход

от пачкотни и волокиты быта.


Со мной и мостовая, и твой образ,

и ты без платья, и твоя кобыла,

и этот кофе скверный, и любовь,

которой навсегда уходят в космос.


Но что за космос мне приснился вдруг

под Рождество? Сон будто обещанье

невероятного события, что ждет,

как ждет охотник льва в своей пустыне,

и лев ему как друг.


Ты мне как друг,

но только нынче прочь иди. Я мерзну очень,

мне нужен этот искренний озноб.


Под Рождество я вышла — и Бетховен

лежал на ящиках из старого картона,

он слушал космос.

А потом он встал и вышел вон.



9

Охота


Мне хочется гнать зверя в октябре.

Представьте только: жаркие собаки,

они великолепно чуют цель,

они звук к звуку верно подбирают

и без ошибок пишут по листве,

по инею, по первому снежку.

Собаки — это струнные, а зверь есть духовые,

и весело за ними наблюдать.


Но вот они меняются местами.


Хотя постой, веселый неудачник

грозой осенней к небу восхищен,

здесь «я» и «ты» не в «мы» слились, а больше,

и небо сыплет будущим.


Валькирий легких лет,

средь них одна, в металле словно лед,

светла и к сласти мира непреклонна,

и свет ее идет над всей землей,

она одна на тленье наступает,

чиста и неподкупна,

даже смерть

склоняется под нежными стопами,

и эта нежность ледяная всем

дается как спасенье и победа.


Так празднуем явление отсутствия,

как нового рожденья в горний мир,

и нестыковки то же, что суставы,

эротикой свои мечты зовем,

и след валькирии как первый снег целуем.


Теперь возможно все: и жизнь, и смерть, и вечность,

и смертная борьба, и сам герой,

и все, что в нем,

что было недоступно,

все осиянно крыльями сестер

валькирии, исчадия прекрасных.


Искусство ложь, и тлен есть красота,

но и они становятся перчаткой,

надетые на кисти чистой девы.

Целует их восторженный бродяга,

он рад, он скоро, может быть, умрет,

но всюду свет и музыка.

Ты слышишь,

кто через тьму веков ко мне идет?

Ты слышишь,

как мы все выходим в космос

и нет уже возврата к миру цен?


Здесь гончие и зверь меняются местами.


Как дальше мне изобразить ваш рай?

Лишь хором полупьяным деревенским,

он слабое дает напоминанье

о пении валькирий в октябре,

о гончих и о звере благородном,

но вот он есть, лови его скорей,

лови его весь мир и ты, Европа,

паскудное вместилище отбросов.

Однако хор поет и будет петь,

ведь все мы не смущаясь вышли в космос,

и на ладонях наших побелевших

вселенная лежит как первый снег,

и радость прорастает как озимый,

и новый ход вещей не удержать,

и в мае вновь на улице Бетховен.




 
Яндекс.Метрика