Олег Ермаков
В ГОРАХ АРЕФИНСКИХ
главы из романа

Ермаков Олег Николаевич родился в 1961 году в Смоленске. Работал лесником в Баргузинском, Алтайском и Байкальских заповедниках, сторожем, сотрудником Гидрометцентра, журналистом в районной газете «Красное знамя», в областной газете «Смена» города Смоленска. Участник войны в Афганистане (1981 — 1983). После демобилизации учился в Смоленском педагогическом институте. Прозаик. Автор книг «Знак зверя» (Смоленск, 1994), «Арифметика войны» (М., 2012), «Иван-чай-сутра» (М., 2013), «С той стороны дерева» (М., 2015), «Вокруг света» (М., 2016), «Песнь тунгуса» (М., 2017), «Заброшенный сад» (М., 2018) и других. Лауреат премии имени Ю. Казакова (2009), премии «Ясная Поляна» (2017), премии А. Твардовского (2018) и других. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Смоленске.


Главы из романа «Олафа, или Родник» из цикла «Лес трех рек». Журнальный вариант другой книги этого цикла, документальное повествование «Хождение за три реки», опубликовано в журнале «Нева» (2020, № 6).



Олег Ермаков

*

В горах Арефинских


Главы из романа



Ишше хто жа из вас съездит на Пучай-реку

За свежой-то водой ключевою.

«Добрыня и Змей»

Онемел я от волчьего взгляда.

Вергилий, «Буколики», эклога 9



1


На следующий день Степка сразу спросил у Сычонка, верно ли бают, что в монастыре, в порубе оборотень Арефинский сидит? Сычонок кивнул.

Мамка не хотела мине пущать сюды, как проведала тое, — сказал Чубарый, прищуривая то один глаз, то другой, словно прицениваясь к чему-то. — Аз ей: да ить то святая обитель, а мнихи — вои супротив всякой нечисти. А она: заколдует тибе, обернесся мышкой али ишшо какой зверушкой. — Степка радостно заржал на весь монастырь. — Мине?! — Он ударил себя в грудь. — В мышку?! А-ха-ха-ха-ха!.. Вышло чудо из печуры! Прошает царя растопыря: а иде Марья Хохловна?

На них стали оглядываться монахи и работники.

Слыхал тое? А? Знашь? То мышь у таракана прошает, иде кошка! А-ха-ха! Аз есмь мышь, а ты — таракан-молчун. Ну, иде тута у вас Марья Хохловна? Четыре четырки, две растопырки, один вертун да два яхонта!

И чего разошелся, жеребец чубарый.

Поутишив гогот, Чубарый притянул Сычонка за рукав, зашептал:

А ён каков? С шерстью? Глазы горят?

Сычонок пожимал плечами.

Не видал? — разочарованно спросил Степка. — Тю-у-у... А бают, что вчёрашний тать самый истый по чести мужик, работник спорый, а вишь, как его повело, и то — оборотня проделка. Ишшо бают: загорелась одрина1 на Рачевке, едва затушили, ужо огнь перекидывался на соседей, да с молитвой инок поспел, там тож монастырь. И то бысть по наговору оборотня. Но ишшо бысть: собаку разодранную на мосту чрез ров нашли. И то, бают, сам оборотень содеял.

Сычонок просмеялся. Показал, что собаку могли задрать такие же собаки.

Ни! — воскликнул Степка, мотая своим чубом, торчащим из-под шапки. — Ты, што ль, дрыхнешь, как луна выкатывается-то? Не видал? Полная, круглая, гладкая... аки... аки... жопа попадьи! — выпалил Степка и заржал.

Тут уже увидел их Заяц, прикрикнул баском на Степку:

Эй, малец-жеребец, а хватит-ка брюхо надрывать, давай за работу.

И Сычонок тоже взялся доски таскать к стенам.

Мужики на веревках обвисли вокруг храма, сдирали доски, вниз бросали с грохотом. Вдруг Сычонок наткнулся на знакомое лицо: курчавый мужик с ремешком вкруг волос... Он сразу припомнил его имя: Микифорка. Кузнец. Пошарил глазами и сына его нашел. Значит, и они сюда пришли на заработок. А почему же свое дело оставили?

Микифорка тоже Сычонка узнал, окликнул своего сына:

Глянь, Петрусь, старый убогый отрок. Здорова!

Сычонок кивнул ему, потом и его сыну.

А ты в обнове, — сказал кузнец. — Отцы святые приютили, выходит дело.

Сычонок кивнул снова.

Вот оно как обернулось, — продолжал кузнец. — Теперь мы к тебе за сугревом. Ить без хлебушка-то озноб живот пробирает. А нашу кузню-то погромили... — Кузнец тряхнул кудрявой головой. — Вон как бывает.

Тут посреди общего говора, стука и треска раздался необыкновенно громкий треск — будто само небо надломилось, аж все пригнули головы. Послышался истошный вопль:

Поберегись!..

И следом купол еще сильнее просел, стена накренилась, и купол рухнул с великим грохотом, а за ним и полстены. Земля под ногами содрогнулась, поднялась пыль облаком. И крики, идущие откуда-то из самой раны, резанули слух всей братии и всего трудового люда. Так что все на миг застыли и онемели... Ожили, заговорили, побежали... Из-под бревен вытаскивали покалеченного унота, у него кровь хлестала из сломанной ключицы. Парень захлебывался криком. Из рваной рубахи торчали куски ребер. Ноги были перебиты. Из завала достали еще одного мужика, на нем ни капли крови не было, но лицом он страшно белел и не дышал совсем. Кликнули Димитрия. Тот склонил скуластое бледное лицо над тем мужиком, пощупал его руку, приложился ухом к груди и, разогнувшись, перекрестился.

Прими, Господи, новопреставленного раба Твоего...

Осипку Горчака, — подсказал кто-то.

...Осипку Горчака, — договорил Димитрий.

И все стаскивали пыльные шапки и крестились.

А второй еще кричал, перебулькиваясь кровью и умолкая, то снова кричал... И резко затих. Димитрий и не успел ничем ему помочь. Да и чем бы он пособил тому несчастному?

Прими, Господи, новопреставленного раба Твоего...

Архипку Желцова, — снова подсказали.

...Архипку Желцова.

На некоторое время все работы прекратились, только Леонтий и Тараска упорно мастерили из бруса и бревен звонницу, уже доделывали, потому и не могли остановиться.

Заяц сурово взирал на своих работников и чеканил о говоренном им всем правиле неукоснительном: не стой под стенами, кои разбирают, также и под куполом, и не делай ничего, покуда не уверишься, что труд твой не навредит ни тебе, ни кому другому.

Мужики хмуро слушали, молчали, молчали, а потом заворчали, что, дескать, тут упадки вилавые, коли порча в самом монастыре завелася. Сколь ужо всякого приключилося. Тое неспроста. И на городе бают: пожар, животину какую-то разодранную сыскали на мосту, барана али корову, и огни были на крышах, а собаки все жалостливо скулили и из будок не йшли.

Пущай придет игумен батюшка! — стали громче требовать.

К чему тут у вас сходатай2 звериный находится?

И крики уже не стихали, пока не пожаловал и сам игумен с посохом. Встал перед людьми, пытливо озирая их лица, слегка щурясь.

Сказывай нам, отче, хто тут у тебя в порубе?! — выкрикнул плечистый мужик с чуть прикрытым одним глазом, то ли от укуса насекомого, то ли с рождения, а другой глаз был широко открыт и так и сверкал искрами.

Да! Да! — загудели остальные.

Мы не съвечались3 подле оборотня труждаться! — заявил тот седобородый мужик с загорелой крепкой высокой шеей, что спорил уже с игуменом. — Кого вы тут прячете?

Игумен поднял руку, призывая всех к тишине. И люд потихоньку примолк. Тогда он сказал:

То дела наши...

Люди снова зашумели.

И владыки Мануила! — возвысил голос Герасим. — И князя!

А страждем мы! — крикнули.

Прещение от того поруба исходит!

Зверь тама у вас сидит! Порчу наводит! Кознованье тут и есть у вас!

Не хотим так работать! Дай сюды оборотня того! Прибей его к стене! Али пожги!

Тут рядом с игуменом встал Стефан, он быстро испросил дозволения говорить, отче кивнул.

Люди! — воскликнул Стефан зычно и властно. — Нам ни к чему которатися4! Оборотня мало пожечь, огнь его не одолеет. Мало главу усечь, топор его не возьмет.

А что же?

Слово! Вот меч! — воскликнул Стефан. — Словом надобно его победить, заставить склонить выю. И тогда он сам в себе убьет зверя поганого.

Покажи нам его!

Не сейчас. А как укротим, — сказал Стефан.

И слова его, а особенно странная нутряная улыбка, которую никто не видел, но все чувствовали, и его сияющие ореховые глаза, высокий лоб, овеваемый ветром, весь его облик как-то убедительно подействовал на мужиков, и они перестали гудеть и требовать тут же учинить расправу.

Мертвых завернули в рогожу и положили на телегу, один мужик, знавший погибших, да монах повезли их в город, по домам. Работы возобновились.

Но все-таки недовольство и опаска не исчезли, это чувствовалось во всем. И Стефан снова входил в поруб с Димитрием и Сергием. Этот момент удалось узреть Чубарому. И он о том поведал Сычонку, как они снова отдыхали в саду. А Сычонок вдруг начал что-то такое Чубарому показывать, да тот не мог никак взять в толк, что именно. Потом разобрал: на лодке плыть. Ну. Куды? Куда-то вверх по Днепру. Ага. Зачем? Три? Что «три»? Три дня плыть? Не? Три поприща? Не?.. Три года?.. Не? Три. Трое? Втроем? Кто и кто и кто? Сычонок жестикулировал, выговаривал без звука слова старательно, заставляя Чубарого отгадывать по губам, что за слова-то. Тот подмигивал одним глазом, другим и сам то разевал рот, то закрывал, морщил нос, ерзал, перебирал ногами, дергал плечами, — невмоготу ему было разбирать ту грамотку немую. Да как вдруг его осенило. И он широко раскрыл глаза.

Набдеть?5 Оборотню?!

Сычонок сделал страшное лицо, приложил палец к губам.

Ты чего, лишеник, кощей, щепка?! Об оборотне я буду печися?

Сычонок-Василёк сжал губы, сузил свои яркие глаза, и они стали еще ярче, нестерпимее.

Да ён тебя поворожил! Поганый волк. Не куснул ли? — спросил Чубарый с опаской, оглядывая Сычонка с ног до головы. — Чиво это мы будем печися об нём? Ён заест нас сразу, перекусит горло. Держи, Васёк, рыльце огнивцем, а глаза буравцом!..

Сычонок уже жалел, что завел этот разговор с Чубарым. Но все же попытался растолковать ему, зачем он хочет помочь пленнику. Из кожи вон лез, делая знаки, даже язык свой высунул. Тут Степка Чубарый вскинул брови и постарался ухватить его за язык. Все же этот Степка то и дело выделывал кренделя. Что за отрок! Оторви и брось. Сычонок спрятал язык и отмахнулся, задев Степку, вскочил, готовый кинуться в драку. Тут и Степка встал, набычился... Да опять им не дали схлестнуться, окликнули на работу.

И Сычонок до самого вечера боялся, что Степка Чубарый все разболтает кому-нибудь. И что же тогда?.. А вдруг и его в поруб сунут?..

Но ничего не случилось. Работы были окончены на сегодня, и мужики ушли. А братия собралась у кельи игумена на молитву. Так и молились. А над градом медленно всплывала... Сычонок вспомнил сказанное Чубарым и не сумел удержаться, прыснул в кулак и тут же получил подзатыльник от вездесущего Луки. При луне они и молились. А потом разбредались по кельям. Сычонок спать не сразу лег, все похаживал в саду, ближе к порубу метил, оглядывал его. Там были запоры на низкой двери. До нынешнего вечера — только запоры, а тут и замок навесили. Игумен велел. Леонтий замок сыскал, большой.

Не могло такого быть, чтобы тут все и оборвалось, ну, что выткалось судьбою! Узор этот или как сказать... Письмо одного лада: реки, мечетная6 устреча с всесильным Хортом Арефинским, и его водворение прямо в граде, прямо в монастыре. И вот же, то письмо могут взять и пожечь? И пеплом все и развеется по ветру?

Сычонок боялся этого неведомого Хорта Арефинского, но он столь много о нем думал с тех пор, как услышал от Страшко, что страстное желание увидеть его пересиливало. Узреть и поведать о своей жели7. Он был убежден, что Хорт сразу все уразумеет. И свершит чудо? Ну, коли о нем такой слух идет.

Было и сомнение, конечно. Мол, что же он не поволхует да не ристает прочь? Уж для него-то хоть на ключе замок, хоть без ключа, хоть запоры крепкие — все одно как паутина.

Но не ристает, таится.

«Али меня и ждет?» — в конце концов явилась уже совсем безумная мысль бессонному Сычонку.

И тут его окликнул Леонтий.

Ты чего тут шляешься, Василёк?

Сычонок не знал, что ответить, глядел на Леонтия, зашибая комаров на шее, щеках, руках, почесываясь.

Али комарье се кровопийное казнь египетскую учиняют в дровянике там у тебя?

Сычонок кивнул с неожиданной надеждой.

Ну, бери свою постелю и шагай в мою кельню, — сказал Леонтий.

И Сычонок вприпрыжку побежал в дровяник, сгреб свою подстилку, одеяло, подушку, набитую соломой, и потащил все в келью Леонтия.

Келья Леонтия была тесной. В ней горела свеча пред иконами, и на одной был святой в странной шапочке, похожей на плюску желудя. Тут Сычонок вспомнил, что толковал Стефан о греческом пастухе и радостно указал на икону. Леонтий оглянулся и перекрестился.

Чего?..

Сычонок показывал на святого, а потом на себя и кивал, улыбаясь во весь рот. Леонтий следил за ним.

Ну, се святой Спиридон Тримифунтский... И ты? Что ты, отрок?.. Не разберу... — И тут до него дошло, и он ударил ладонью себя по голове. — Ба!.. Ты не Василёк, а... Спиридон? Спиридон Вержавский?

И Сычонок закивал так, что едва шею не свернул. Леонтий изумленно смотрел на Спиридона. И на того Спиридона, Тримифунтского. Переводил свои выпуклые глаза, в коих огонек свечи отражался, с одного Спиридона на другого.

Вона какие дела-то, — наконец сказал он. — А Спиридон, он у нас в почете, прежний игумен Спиридон и бысть. А Стефан сам сын пастуший. И тож Спиридона почитает. А твой батько не пастух? Не?.. Вот какие чудные дела-то у Господа... Так давай ему и помолимся. Устраивай тамо свою лежанку якоже раз под иконою.

И Спиридон положил все на пол у стенки под иконой Спиридону Тримифунтскому.

Ишь, какое у тебя имя. А мы всё Василёк да Василёк... — проговорил Леонтий. — Из-за глаз-то твоих Васильком и кличем...

И затем начал читать медленно — так, чтобы Спиридон успевал повторять за ним беззвучно — молитву Спиридону Тримифунтскому: «О всеблаженне святителю Спиридоне, великий угодниче Христов и преславный чудотворче! Предстояй на Небеси Престолу Божию с лики Ангел, призри милостивым оком на предстоящия зде люди и просящий сильныя твоея помощи. Умоли благоутробие Человеколюбца Бога, да не осудит нас по беззакониим нашим, но да сотворит с нами по милости Своей! Испроси нам у Христа и Бога нашего мирное и безмятежное житие, здравие душевное и телесное, земли благоплодие и во всем всякое изобилие и благоденствие, и да не во зло обратим благая, даруемая нам от щедраго Бога, но во славу Его и в прославление твоего заступления!..»

Комары в келье не донимали, но зато покою не было от храпа мощного, как будто в груди Леонтия колокол гудел, и ажно вся келья сотрясалась, а потом и мелкие колокола начинали звенеть, об кости, видимо... Вот уж поистине колокольный инок, звонарь. Леонтий как-то и рассказывал, что звонарь с детства. Как полюбились ему клаколы, так и ведется то до сей поры.

Добр был к нему Леонтий. Но Сычонок-то крамолу замышлял и ключ от поруба высматривал — и высмотрел уже на рассвете, большой и ржавый, он висел на гвозде прямо у изголовья Леонтия, под иконой Николы Чудотворца.

Спиридон и думал, что все это и есть чудо.



2


Степка Чубарый на следующий день улучил момент и переговорил с Сычонком. Угрюмо он согласился, что Хорт Арефинский имеет силу. Матка сказывала, что у одной бабы с Зеленого ручья сынка била трясца, все уды8 ходуном ходили, голова болталася, ни толком пройти не умел, ничего содеять, ни посрать, бяда да и только. И точила она точила свово мужа и доточилась: повез ён тайком сынка по Днепру вверх до Немыкарей, а там ему тропу указали на Арефино через болото, и ён на закорках сынка и понес на ту сторону. Хорт сынка велел оставить и уходить, а вертаться семь дён после. Мужик и вернулся. И точно: стоит пред ним сынок и лыбится. Сам по тропке и пошел с батькой. Батька плату оставлял, гривну, но тот не принял, говорит, что ежели отблагодарить хочешь, так дай чего из плодов али изделие какое. И мужик ишшо раз туды ездил, возил ему мёд, ён по лесам бортничает.

Васнь9, и тебе была б от него помога, — проговорил Степка. — Как говорится, дал топор, дай жа и топорище! Коли мед, то и ложку!

У Сычонка глаза разгорелись, на щеках румянец заиграл.

Но мужики хотят его сжечь, — сказал Степка. — Али хотя бы ошейник со шипами сребряными водрузить. Первое дело против волколаков. Да сребра им жалко покуда. Ты знаешь что, Василёк, изловчися да прокрадись к нему? Не можно?.. Не?.. Да! И как же ты побаишь?.. Эх, недоля твоя. Мамка сильно тебе жалеет, печалуется об тебе. Полюбился ты ей за глазы своя цветастыя.

Сычонок начал показывать снова: лодка, трое, ночь — и вверх по Днепру!

Степка смотрел, колупал болячку за ухом оттопыренным, щурил один глаз, другой, кривил губы.

Не! — рек и ушел.

Работники продолжали разбор храма с осторожностью. И все у них ладилось. Заяц отдавал распоряжения, всюду слышен был его успокоительный и бодрый басок.

А Леонтий с Тараской закончили звонницу и теперь подвешивали колокола. Чтобы справиться с праздником и воскресеньем, позвали мужиков. Воскресенье звонница еще выдюжила. Праздник вешать монахи Леонтия отговаривали, пусть помолчит покуда. Но Леонтий как представил, сколько же это годов празднику безмолвствовать, так лицом потемнел и вернул мужиков, упросил и его подвесить. Мужики натужились, взялись за веревку и потянули колокол вверх... Да тут звонница и рухнула, и того ражего мужика с припухшим одним веком и придавила, праздник ногу ему и преломил в колене, мужик замычал утробно, дико, остальные тут же опомнились и подхватили праздник, убрали, а у того и коленная чашечка тут же и выкатилась, разломанная на две желтовато-белые части в кровавой пене. Мужик обеспамятовал от боли, бел аки снег. Подхватили его по велению Стефана и понесли в келью Димитрия. Димитрий занялся им, а мычанье все доносилось из кельи, вот будто быка кто умучить взялся и жег его раскаленным клеймом, жег и жег. Хоть уши затыкай.

И мужики снова загудели, пошли прямо к порубу. Там запоры и большой замок. Стефан туда же пришел, принялся увещевать их. Мужики не расходились. Зайца тоже не слушались. Долго спорили. Наконец потребовали надеть на того оборотня ошейник с серебряными шипами, дабы хотя бы смирить его.

Да где аз вам сребра-то столько возьму? — вопрошал Стефан.

Знамо, где: в обители гораздо и сребра, и злата, — отвечал все тот же седобородый мужик с запавшими глазами и высокой шеей. — А нет, так и не станем в таком месте труждаться! Погибель одна! Тых двоих задавило. Этого покалечило.

Да!

Все верно Семён баит!

Чрез вас мы калеками все содеемся!

Усмирите зверя того Арефинского!

Только сребра дайте, а уж мы сами позаботимся, вон наш кузнец!

И вперед выступил Микифорка кудрявый, с крепкими круглыми кулаками.

Это блажь ваша! — возвысил голос Стефан, сверкая зубами. — Нету у сего человека никакой тайной колдовской силы, нету! И ни к чему сребро портить. Против нечистого и вредного одно оружие — молитва.

Тут и Герасим подошел на крик, выслушал требования и вдруг согласился, сделал знак Стефану, молвил, что найдется сребро.

Отче, то похухнанье одно! — возразил Стефан.

А мы и посмотрим, — отвечал игумен. — Коли прельщение одно суеверное, а напасти от нерадения, то и ничего не содеется. А кудеснику богопротивному и поделом пострадать за то, что христанам зло творил, звал отступить от истиннага Бога, живодавца, дающего нам всяко обилие от плодов земных, сотворившего небо и землю, моря и рекы и источникы. — Игумен перевел дух. — Ложные знамения на нем! И крамолу подымал на владыку Мануила. Поделом! Где ваш кузнец? Пойдем, дам сребра от братии.

И Микифорка кудрявый с круглыми кулаками пошел за игуменом. Тут же сыскали полоску железа, инструмент, наковаленку, развели в поварне огонь сильный и через какое-то время стал слышен звонкий перестук. И к вечеру ошейник железный с серебряными шипами внутрь был готов. Микифорка показал всем прямо на своем сыне, как можно подгонять ошейник. Подогнав, надо будет заклепать его, чтобы волхв не смог снять.

Как же ты содеешь? — спросили.

Микифорка покачал кудрявой головой и согласился, что это зело мудрено, а посему лучше сильно закрутить через отверстие проволокой клещами — без клещей и не открутишь.

Уж ён сумеет!

А ты так все смастери: залей ту дырку свинцом, — вдруг подал совет Леонтий.

Верно! Верно!

И Микифорка согласился, добавив, что ишшо ни единожды не сотворял такую-то штуку.

Сын его все потирал шею после ошейника, и на ней видны были красноватые следы, а из одной ранки даже и капельки крови уже насачивались. Переусердствовал его батька, нажимая крепкими зачернелыми от вечной сажи горна пальцами на ошейник. Да и шипы те были остры. Это сумел углядеть и Сычонок.

Все хотели закончить с ошейником тут же, но кинулись искать свинца да не сыскали. Подсказали залить уж серебром, да ни капли от того серебра, что дал игумен, не осталось. Сын напомнил кузнецу, что у них же есть кусочки свинца. Да теперь они поселились у родителей женки на другом конце града, далёко бежать. И тогда игумен велел все оставить до завтра, вняв речи Стефана, что уж литургию служить будет время, и нехорошо то содеется, ежели человека в ошейник станут заковывать.

И то правда, было уже поздно. Братия слюни пускала от запаха брашна из поварни. Тугощекий черноглазый Кирилл с Лукой спешно на огненной еще после кузнеца печке готовили похлебку из муки, жира да лука, да рыбы.

Мужики потянулись в ворота, устало сдвинув шапки на затылки и набекрень, а кто и зажав шапку в кулаке.

Степка кивнул Сычонку, вызывая за собой. Тот быстро поравнялся с ним.

На Чуриловке мычали коровы, лаяли собаки, слышны были детские голоса, вскрики баб. От Днепра уже шла прохлада. И в лугах завел свою скрипучую песенку коростель. Квакали лягушки.

Василёк, — сказал тихо и внушительно Степка Чубарый. — Я тебе пособлю. Буду на лодке за пристанью. Чуешь? Не на самой пристани-то, а перед нею, там есть закуток такой в бережку, меж ивами. Но не враз! А за полуночь, чуешь?

Сычонок смотрел на друга с торчащим из-под драной шапки чубом и такими же торчащими в разные стороны ушами.

Чё пучишь зенки-то, аки лягва?! — не выдержал Степка. — Все разумеешь али коснеешь10 разумелкой?

Сычонок проглотил слюну и кивнул.

Гляди сам. Я прожду да уйду, а лодку и до утра оставлю. Твое дело вывести волка, ежели не передумал... А я бы на твоем месте не заводил раздрягу11 в голове. Удумал так удумал. Я сим попам и мнихам и совсем не верю. И мой батька не верил. Токо матка... Но она из страха одного. А то и сама бы к тому кудеснику Арефинскому пойшла на поклон, испросить о судьбе батьки-то, куды ж ён сгинул? Пытай судьбу, Василёк, — закончил Степка Чубарый и крепко ударил кулаком в плечо Сычонка. — Горько съешь, да сладко отрыгнется, баил мой батька.

Того аж качнуло. Дурной силы было уж зело много в Степке. Сычонок хотел ответить тем же, да Степка уж ушагал далёко следом за рабочими мужиками, и догонять он не стал.

Вот как все поворачивалось-то. Ну и Степка... друже...


3


Спиридон спать-то улегся, но глаз не смыкал, ждал, пока все в обители утишится, пока разверзнется звонница Леонтия. А Леонтий как назло все не смыкал глаз, вздыхал и ворочался тяжко, со скрипом, то молитвы бормотал, то вдруг заговаривал с мальчиком о несчастье с колоколами и тем мужиком, который все мучился где-то в келье Димитрия. И всему виной считал кощея в порубе, волхва Арефинского. А Спиридону того и надо было, оказывается. Внезапно он и ухватился за слова Леонтия. И начал мыслить так, что доброе дело-то содеет для всей братии, выпустив на волю волка. Мол, на себя тот грех и возьмет. Но грешно ль даровать волю? Не хуже ли учинить расправу? Нацепить страшный колючий, аки пасть какая, ошейник, а потом и на костер поставить живого человека?

На самом-то деле Спиридон о себе заботился. Уверен был, что волхв Арефинский разрешит его от молчания скотского.

Леонтий понемногу утихал... Да вдруг очнулся и сказал:

Спиридон!.. Сей миг пребывания на грани сна и яви дал мне Господь, рабу несчастному, видение большого каменного храма и колокольни с гроздью колоколов, которые пели невыразимо дивно! И та песнь как ирмос12 плыла ко граду, задавая всем церквам и монастырям лад... Ай, и сладко то было, отрок. И поблизости от нашей обители стоял невиданный на Руси храм, и над ним парил на красных крылах Архистратиг, а литургию в нем служил Спиридон, ростом с тебя, в желудевой шапочке-то... Что за диво? Спиридон!.. Ты паки не говоришь ли?..

Спиридон лишь кашлянул натужно и сипло.

Леонтий сказал, что прочтет молитву Архистратигу и начал: «Господи, Боже Великий, Царю безначальный, пошли Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим Спиридону и Леонтию. Защити, Архангеле, нас от врагов, видимых и невидимых.

О Господень Великий Архангеле Михаиле! Запрети всем врагам, борющим меня, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их, яко прах пред лицем ветра.

О Господень Великий Архангеле Михаиле! Шестикрылатых первый княже и воевода Небесных Сил — Херувимов и Серафимов, буди нам помощник во всех бедах, в скорбях, в печалях, в пустыни и на морях тихое пристанище!

О Господень Великий Архангеле Михаиле! Избави нас от всякия прелести диавольския, егда услышишь нас, грешных, молящихся тебе и призывающих имя твое святое...»

И снова долго Леонтий ворочался, сопел, приподнимался и пил воду из глиняной корчаги с надписью какой-то, процарапанной. А Спиридон лежал ни жив ни мертв и думал, что Чубарый-то уже точно здесь.

Наконец клаколы Леонтия запели, заиграли. Спиридон заставлял себя не спешить, ждать, ждать... Не вытерпел и сел, прислушиваясь. Свеча была погашена. В келье стало совсем темно. Но мальчик уже пригляделся к темноте. И маяком ему был храп Леонтия. На мгновенье мальчик замер, думая о снах звонаря, что-то ему сейчас видится? Может, как раз это: обитель с разобранным храмом, келья и из нее выходит мальчик, Спиридон в сдвинутой скуфейке, и впрямь похожей на шапочку желудя, и тот Спиридон озирается и движется к саду, и в это время где-то над градом восходит луна, и свет ее достигает сразу высоких деревьев за пристанью и Днепром, на холмах, там сосновый бор. Но здесь, в монастыре, еще темно. И мальчик спешит, минует сад, подкрадывается к порубу, прислушивается, но не может толком слушать из-за шума и звона в ушах и колокольных ударов сердца, сердце и порождает тот звон чистый и пронзительный. И все тело его бьет дрожь. И силы совсем оставляют его. Просто повисают безвольно руки — в одной большой ключ. Но мальчик заставляет себя поднять этот тяжелый, будто пудовый, ключ. Ключ лязгает в замке, али это зубы клацают во рту. Мальчик и так поворачивает ключ, и эдак, а он не входит в скважину, и все. Что такое? Мальчик ощупывает холодное отверстие. Потом ощупывает ключ. Снова пристраивает его — тщетно! И тогда он припоминает ворчание Леонтия, мол, замок кажимость одна, ключ не тот, надо кузнецу отдать. С ног до головы его потом окатывает. Жарко, во рту пересохло. Скорей, скорей. Свет луны пожирает тьму и уже озаряет врата, стены, гору бревен, а рядом и гору белых камней, привезенных по Днепру, наконец, и кельи, трапезную, сад. И мальчик замечает в саду какое-то движение. Смотрит: крадется среди теней и лунных полос кто-то... Кострик! Он переводит дух, берется за увесистый, аки булыжник, замок и пробует поднять дужки, но те не поддаются. Выходит, закрыто на ключ?! Да не на тот!.. Мальчик утирает рукавом потное горячее лицо. И вдруг слышит позади быстрые шаги, резко оборачивается.

Шшш, Василёк! — шипит кто-то, надвигаясь на него.

И Сычонок с трудом узнает Чубарого. Но что стало с его лицом? Оно уже не в многих пятнах, а все — черное пятно. Да Чубарый ли это?! Но голос — его:

Чиво ты вошкаешься?! Я ужо удумал, струхнул отцик Цветик. Умучился ждамши. Что тут у тебя?

Сычонок некоторое время просто стоит, прислонившись к порубу, и не движется, свесив голову, будто уснув.

Эй! — тормошит его Чубарый не Чубарый с черным лицом. — Дай-ка ключ.

И Чубарый не Чубарый пытается тоже отомкнуть замок, но и у него ничего не выходит. Тут оживает и Сычонок, он забирает ключ и мотает головой.

Не тот? — соображает Чубарый не Чубарый.

Сычонок снова тянет замок вниз, и вдруг Чубарый не Чубарый начинает ему помогать, а он-то сильнее, и дужки подаются внезапно, и замок падает на землю. На миг оба замирают. Потом Чубарый снимает запор из дубового бруса и открывает тяжелую низкую дверь.

Перед ними абсолютная тьма. Тьма плотно напирает древесно-земляным запахом. Ни Чубарый, ни Сычонок не решают и шагу ступить вперед. И Чубарый не Чубарый онемел, напрочь речи лишился. И тогда Сычонок издает свой лесной чарующий свист.

И во тьме слышно какое-то движение. Оба отступают, и в дверном проеме возникает что-то. Они еще на шаг отступают, и из поруба, пригнув голову, выходит простоволосый человек. Луна уже и поруб освещает. И мальчики видят белые длинные волосы и белую бороду и белые глаза. Еще миг и оба пустятся наутек.

Кто такие? — тихо спрашивает человек.

И звук человеческого голоса приводит ребят в чувство.

Я... я... — отвечает Чубарый, заикаясь. — С-тепка Ч-чубарый. А ё-йон... Василёк, немко... Пойшли, айда, дядька, т-тама лодка. Мы за тобой. За тобой.

И Чубарый — значит, это точно он, — поворачивается, чтобы скрыть слезы страха, быстро утирается и направляется к груде бревен. Человек сразу идет за ним. Позади — Сычонок. Чубарый первый подходит к бревнам и начинает карабкаться вверх. Мужчина и мальчик следуют за ним. Стронутое бревно катится вниз, падает. Но это заставляет всех двигаться еще быстрее, и они соскакивают по ту сторону стен монастырских.

Туды! — восклицает Чубарый, указывая, и пускаясь бежать.

И, пригибаясь, за ним бежит белобородый, белые волосы его плещутся по плечам. Сычонок едва поспевает за ними. На складах возле пристани поднимают лай собаки. Слышен чей-то недовольный голос. В большой избе, где обычно живут гости, сиречь купцы, еще горят лучины али свечи.

А ну! Не балуй! — кричит, видимо, бессонный протозанщик.

Неизвестно, успел ли он увидеть бегущие по лунному полю три фигурки, одну высокую, вторую пониже, третью еще ниже. Но бегуны уже спустились в старицу, на дне которой есть немного воды. Сильно запахло тиной, гнилью. Сычонок оскользнулся и упал на четвереньки, вскочил, отрясая руки, но прилипчивая грязь повисла на руках, коленях.

Вдруг прямо на краю старицы возникает силуэт и тут же разражается лаем. Рядом оказываются еще несколько собак, и все они начинают лаять, а первая стремглав спускает по крутому склону прямо на Сычонка, хватает его за ноги. Сычонок отбивается. Но даже палки нет. К той собаке присоединяются другие. Локти мальчика, щиколотки ожигают собачьи зубы.

Дядька Арефинский! — восклицает Степка.

И внезапно словно некая волна подхватывает их и забрасывает наверх, и это волна звука, исходящего от беловолосого, он то ли кричит, то ли поет, и собаки, скуля, удирают, и ни одной уже нет на краю старицы.

Бежим! — кричит Степка.

И они бегут дальше по старице, которая и выводит прямо к реке, Днепру.

Днепр покачивается в своем странном сне, неслышно несет мощные воды лунного света, а у берегов — черные, как медвежья кровь. На другом берегу холмы в соснах и куржавятся медведями.

Чубарый останавливается в бухточке, окруженной ивами, сталкивает в воду лодку. Сюда не достигает свет луны, и борода и волосы дядьки Арефинского совсем не белые, а темные.

Все тяжело дышат. Степка зачерпывает воды и плещет в лицо.

Откуда вы, малые? — спрашивает дядька.

Я... тутошний, — отвечает Степка. — А ён... с Вержавска.

Дядька молчит.

Надо плыть, — говорит Степка и сам забирается в лодку. — Василёк, давай!

И тот забирается следом. Дядька ловко отталкивает лодку и садится в нее сам, на ощупь находит весло, а Степка на носу достает другое. И лодка отходит в лунный свет, но дядька Арефинский сразу ее направляет к полосе черной медвежьей крови. В ней и плывут молча.

Скоро Смядынская пристань с собачьим лаем и какими-то голосами остается позади. Лодка хорошо идет по ночному Днепру — вверх по течению. Сычонок озирает берега, то заросшие ивами, а то и совсем голые, с обрывами.

Все молчат. Только и слышен острожный всплеск весел.

Так то сон звонаря Леонтия али не сон?

Прости, отче Леонтий...

Днепр широко набегает лунными волнами, тихо всхлипывает у берегов. А то вдруг слышен сильный гулкий удар рыбины, и все, обернувшись, видят лунные круги на воде.

Днепр берет вправо, и враз открывается червленая пляска костра на берегу. У костра вроде никого и нет. Но тут же садится человек, смотрит прямо на лодку, уже хорошо видную в лунном свете, — здесь медвежья тень к самому голому луговому берегу жмется. Сворачивать уже поздно, да и где тут схоронишься? Но Степка уже рухнул ничком в носу и притворился грудой мрежной. И лодка идет дальше, только чуть в сторону берет от берега.

И уже слышны взмыки коровьи. И чуется навозный запах. Пастьба ночная.

Пастух сидит у костра. Дядька Арефинский гребет ровно, с силой. Пастух следит за ними.

И как лодка с костром поравнялась, дядька Арефинский ясно сказал:

Здорова!

Голос у него сильный, спокойный, звучный какой-то — будто чуть трубный, что ли, словно говорит он, приставляя к губам невидимый ревун из берёсты.

Пастух ответил чуть с задержкой:

Здорова, коли не кощунствуешь!13

И больше дядька ничего не говорил. А пастух и не спрашивал, сидел у костра и смотрел, как они мимо плывут. И уже когда костер остался позади, послышался другой голос:

Тятя, с кем это ты?

Сычонок оглянулся и увидел в стелющемся прозрачном тумане, над полоской этого тумана мальчишку на вороной лошади.

Да... с рыбаками, поди.

Нашими?

Неа!.. Допрежде не видал таких.

Сычонок посмотрел на дядьку Арефинского, его волосы снова побелели от луны, да не так, как тогда, возле поруба, тогда они просто сияли. Или то, видно, со страху привиделося.

Как отплыли подальше, Степка снова сел и взялся за весло.

Кто ж запечаловался про меня? — нарушает молчание волхв.

Степка не отвечает, гребет.

Кто послал вас, малые? — снова вопрошает волхв.

Наконец Степка Чубарый оглядывается и говорит:

А мы сами, дядя.

Сами? — переспрашивает волхв и умолкает, гребет.

А лицо-то у Степки теперь и не черное, смыл он что-то с него... Сажу?

Справа по берегу, чуть в отдалении, тянутся избы Чуриловки, залитой лунным светом. Не видно ни огонька. В одном месте изобильно пахнет свежим хлебом, видно, с вечера пекли. Сычонок сглатывает слюну. Взлаивают собаки. Над крышами высится церковь. Сычонок поднимает руку и крестится. И вдруг опомнившись, смотрит боязливо назад, на волхва. Тот молчит, смотрит вперед, и на Сычонка, и на Степку.

Лодка уже плывет мимо Пятницкого Торга, дубовой стены, пристани. По пристани кто-то идет, останавливается и смотрит на реку, на лодку.

Ничего не говорит.

Лодка плывет с вкрадчивым плеском дальше.

С реки виден собор на Мономаховой горе. Тут и ворота в стене. И внизу протозанщики. Косая тень от стены уходит к Днепру, а они сидят в лунном свете. Оборачиваются к реке, глядят. До реки и не так уж близко, берег высокий, но спускается полого к воде.

Набили рыбы? — окликает один из них.

Все в лодке молчат.

Слышь-ко!

Да не! — кричит в ответ Степка Чубарый. — Необытна рыбалка!

Чубарый, али ты?!

Я, дядька Осип!.. — как-то затравленно кричит Чубарый.

Со своим попенком?..

Да!

А ишшо это хто?

Мамкина родня! — ответствует Чубарый, мгновенье думает и врет дальше: — С Вержавска!

Эк, куды его завело. А на Гобзе рыбы уж нету? Почто к нам наладился на Днепр?

Волхв не отвечает.

Ён не для того! Своя забота! А уж заодно! — кричит находчивый Чубарый.

Эй, Чубарый, дак свежатинкой-то одари! Осетрика там али судачка подкинь!

Не, дядька Осип! Самим мало!

Сокотати14 ты, Чубарый, силен!.. А ну, правь сюды!

Не-а, дядька Осип!.. Не с руки! Мамка заждалася!

Не?.. Ишь ухыщренный сякый!15 — со смешком отзывается протозанщик. — А ну как стрельну из лука?

А Чубарый, по своему обыкновению, отвечает громким ржанием. И кричит:

Мы ж не для чего, чего иного, как прочего другого!

Протозанщики уже в голос смеются.

Батько твой, Никонко Ододуров бысть знатный говорун, ага! Не слыхать чиво про него?

Не-а!

Эхо отдается от другого берега. И из заводи с кряканьем взлетают утки. Силуэты их хорошо видны в лунном свете над туманящейся слегка рекой.

Лодка плывет дальше. Протозанщики о чем-то говорят между собой. Сычонок переводит дух.

Скоро Степка начинает править к берегу. Но волхв выгребает от берега.

К берегу мне, дядя Арефинский, — оробев, произносит Степка.

Тогда и волхв гребет к берегу.

Лодка зашуршала тростником. Степка выскочил на землю, весло сунул Сычонку.

А я до истопки16, — говорит Степка.

Волхв молча глядит на него. Сычонок тоже.

Дядя Ареф, господине, — вдруг почти торжественно произносит Чубарый. — То Василёк тебе пособить надоумил. Ён немко. И мечетна17 его бысть к тебе попасть в урок. Развяжи ему язык, возверни речь. Ён жедает18 той олафы.

И с этими словами Степка Чубарый оттолкнул лодку, повернулся и быстро пошел по берегу к стене и горе, на которой стояла его истопка.

Волхв некоторое время бездействовал, глядя на уходящего Степку Чубарого. И лодку медленно сносило.

А однодеревку ты мне, Василёк, сюды пригони! — крикнул Чубарый, обернувшись на ходу. — Мне ея ишшо батька выдалбливал!..

Степка пошел дальше и напоследок возгласил:

Тогда и посокотатим!..

И заржал по своему обыкновению.

Сычонок пока не смел и шелохнуться. Но вот услышал плеск весла, быстро оглянулся, — волхв греб, правил лодку дальше, вверх по Днепру, и тогда и он схватился за весло, пересел на нос и тоже начал грести, снова не чуя, то ль это сон Леонтия, то ль мечетная блазнь в шалаше на берегу Гобзы после речей Страшко.


4


А и впрямь Сычонок спал, убаюканный покачиванием и тихим плеском и теплом, и очнулся от резкого крика птицы. Открыл глаза и сразу увидел ее — чайку, она пикировала в синем солнечном небе, как будто нацеливаясь на него, но в последний момент взмыла ввысь.

Сычонок встряхнул головой, сел, протирая глаза и озираясь. Он был в лодке, рядом лежало весло. А назади сидел и греб мужик с пегой длинной бородой и пегими свалявшимися длинными волосами, прядями лежавшими на плечах и груди, в рваной на груди серой рубахе, в таких же портах, с босыми, пораненными ногами. Надо же, а ночью волосы были аки снег али перья лебединые. Лицо его спокойное, со складками на щеках, брови пепельные и глаза такие же, крупный нос. Сычонок смотрел на него растерянно. Так волхв... оборотень... кудесник Арефинский он и есть?..

А солнце уже высоко, плывет золотым глазом синей рыбины, и чайки как плавники али крупные чешуины. Сычонок и не помнит, как заснул. Под утро изрядно озяб в тумане, которого кто-то щедро напустил, наполнил Днепр до края крутых обрывистых берегов. А потом уже где-то солнце взошло, и Хорт вдруг оскалился и сурово пропел своим как будто в берёсту дутым гласом три раза:

Хо-о-рс!

Хо-о-рс!

Хо-о-рс!

И словно на его зов в густом тумане проступило золотое пятно, и свет теплый потек, аки коровье масло в молоко... Тут, видно, Сычонок и согрелся и спекся. А волхв все греб, как будто и не ведал устали. И уже не было града и окрестных весей и в помине нигде, ни звуков его, ничего, — остался Смоленск за тридевять земель. А вокруг стояли боры и дубравы, запахом сосен был напоен воздух. И лесные рябые и пестрые, черные, серые птицы, большие и малые, все перелетали с брега на брег, одни молча, как немко Сычонок, иные с криками. И в борах и дубравах птицы гомонили, щебетали, свистали, перезванивались, будто за крошечные колокольца некто сам же крошечный подергивал. Некоторые сосны и дубы к воде клонились, грозно нависая. На одном древе Сычонок рыжую белку заметил, и в первое мгновенье помыслил, что то кот монастырский Кострик. Кострик! А лучше назвали бы Леонтием. Ведь они как две капли воды схожи.

Сычонок потер ладони, на коих уже пузатились кровушкой волдыри. Потрогал покусанные драные локти и щиколотки. Кровь запеклась на них, но то были и не раны, а лишь царапины. Собаки только входили в раж, ежели б Сычонок един там оказался, то и разорвали бы. Отчего смоленские псы так-то невзлюбили его? Али чуяли вержавский какой дух? Но гостей-то в Смоленске — ох-хо-хо, с откудова токмо и не бысть.

Не желалось ему даже притрагиваться к веслу, а все ж взялся за отполированное древко под серым взглядом дядьки Арефа. Так-то его величал Степка Чубарый?

Жилистые загорелые долгие длани волхва будто и не ведали устали совсем. Он загребал и с одного борта, и с другого. И за лодкой аж волны шли длинными налимьими усами.

Сычонок тоже принялся грести помаленьку, стараясь не касаться мозолями древка весла. Но скоро и плотнее ухватился, да те мозоли и полопались, кровью потекли, защипали. Сычонок тогда окунул обе руки в воду, дабы чуть остудить, утишить боль.

Хорт помалкивал.

Вдруг из-за поворота налетела стремительная, аки стрела, птица, вся радужная, оранжево-зелено-голубая, с черным копьем-клювом. Таких-то на Гобзе Сычонок не примечал еще. Он оглянулся на Хорта. Тот ничего не сказал, только кивнул. И не ведомо, кому, то ли мальчику, то ли той птице радужной, коей и след простыл, то ли самому Днепру, и наславшему увертливую пичугу. Так мальчику и почудилось: что-то ведал Хорт про все, и оно ему раскрывалось. А мальчику — нет. Чужой был Днепр, совсем не подобен Гобзе. Ну, ежели только самую малость.

После боров и дубрав пошли по берегам вырубки, луга, пестреющие цветами. Скоро и весь на крутом холме показалась: серые избы, огороды, поля с зелеными всходами. По низине паслись коровы с овцами, дальше — лошади. Пахло цветами и травами.

С холма, наверное, лодку приметили, да никто к ним не вышел на берег. Лодка обогнула истоптанную коровами песчаную косу в свежих и засохших лепехах, и на песчаном лбу с ивой они увидели голых ребятишек, те прыгали в воду с разбега, вскрикивая и хохоча. Вот один из них заметил лодку и сразу сказал остальным. И все мигом примолкли и обернулись к лодке. Смотрели, смаргивая с ресниц капли воды, отрясая от песка руки, отгоняя слепней, уже входивших в силу.

Хорт загребал веслом. Сычонок старался от него не отставать.

Чуть подальше от ребят в траве возились две собаки, большая и малая, играли, покусывая друг друга, виляя хвостами. Вдруг маленькая кудлатая светлая собачонка тоже заметила лодку и сразу вскочила и залаяла, большой пес тут же вздыбил шерсть на загривке, поднял хвост и грубо подхватил лай.

Таково-то вежество19 Боровиков! — зычно молвил Хорт ребятам.

И те еще сильнее оробели.

Али иначе и не глаголите путникам? Токмо: гав и гав?

И тогда самый старший из ребят, с мокрыми русыми волосами, губастый, сказал:

Гой еси!

Гой еси, мальки! — отозвался Хорт.

Тут и остальные негромко стали приветствовать лодочников. А собаки, лая, сбежали к самой воде, и маленькая даже в воду вошла.

Под взглядами ребят лодка шла дальше.

Тянулись обрывистые берега, в них темнели дыры ласточкиных гнезд, и сами ласточки ныряли туда и выныривали и носились во всех направлениях, остригая синий днепровский цветочный травный солнечный воздух, и будто потому и благоухал он вельми20.

Вырубки были и дальше, в одном месте на берегу громоздились бревна, готовые к отправке в Смоленск. Как видно, жители Боровиков гоняли плоты и хорошо на том зарабатывали. Городу всегда нужен лес, пожары то и дело заставляют смольнян обновлять свои одрины. Церкви строит князь Ростислав. Правда, в смядынском монастыре он уже затеял храм из камня, как и собор Мономахов.

Реку переплывала змея с желтыми пятнами. Как лодка приблизилась, она резко повернула и заструилась обратно.

Не уристань, анжь21, — окликнул змею Хорт.

И змея, еще немного проплыв к берегу, стала поворачивать, — и снова устремилась к нужному берегу.

Хорт улыбался. А Сычонок поеживался.

Не слыхал про кашу из змеи? — вопросил Хорт.

Сычонок помотал головой.

И Хорт поведал про полоняника в степи половецкой, робил он у ведуна тамошнего, травника, и как-то половец тот посвистал, и сбежались к нему гадюки, он бросил их в котел, семь раз воду менял, и земля кругом почернела, а потом пшена сыпанул и сварил кашу, наелся. А полонянику велел котел помыть, токмо остатков не исть. Полоняник отпробовал все же, и тут-то уши его отверзлись для речей трав, зверей и птах. И полоняник пустился наутек, травы и звери с птицами ему помогали, добежал до моря, сел в лодку и отплыл. А половец за ним гонится. И крикнул с берега, мол, как дома-то будешь, свари кореньев чернобыльника, ишшо более того познаешь. Тот так и поступил...

И почто он так-то содеял? — вопросил Хорт.

Мальчик не ведал.

Зело жаден бысть, — сказал Хорт. — Аки и всяк человече. И на то вельми ухыщрение надобно, дабы на волоске остановиться, удержаться. На волоске от туги22. В великой жадности и туга велика. Чуешь?..

Хорт еще некоторое время греб и ничего не говорил.

Затем молвил:

И тот богач слуханья враз стал лишеником. Все позабыл, что слышал, дондеже23 не убежал, а новых речей птиц и трав не разумел более. Так-то.

Сычонок смотрел на волхва, ждал, что он еще поведает, но тот молчал, греб. А потом вдруг как будто вспомнил:

А друже твой горазд на голоса, будто тоже каши гадючной отведал, и конем ржать и сычом посвистывать.

Плескалась вода.

Плыли дальше.

И Сычонок не стерпел да и сложил губы дудочкой и заунывно чарующе засвистел. Волхв даже и грести перестал.

Ууу, убо твоя речь?.. Лепота!..24 — Он снова греб. — Кто исхитрил тебя, малый?..

Сычонок пожал плечами и ткнул себя пальцем в грудь.

Сам?.. Али каши с гадюкой отведал? — вопросил Хорт и показал в улыбке сильные белые зубы.

Мальчик поежился снова. Не мог он взять нужный лад с этим человеком. И боялся его, и не верил, что в лодке с ним плывет, и не ведал, что будет дальше.


5


Уже поздно вечером Хорт направил лодку в устье какой-то малой речушки, причалил, велел мальчику вылезать и сам вышел на песчаный берег, вытащил лодку, разогнулся, расправил плечи, морщась. Устал. Они и до этого четыре раза уже выходили на берег то водицы испить из родниковых ручейков, поесть щавеля и еще каких-то кислых и сочных кореньев, что вырывал Хорт из земли, то справить нужду.

Они поднялись выше. Здесь тоже лес был сведен и зеленели луга и болотинки, меж которых белели березняки и трепетали листвой осинники.

А впереди лежал холм, червленый от каких-то цветов. К нему мальчик и Хорт и пошли неторопливо. Дневной зной спал. Но еще было очень тепло. Во всех далях куковали кукушки, раздвигая горизонты. Мальчик косился на босые ноги Хорта, но тот шел себе будто в обувке. Да и тут была травянистая дорога, видно, и стада гоняли, и на телегах ездили за чем-то. Идти было легко. Только уже комары зудели. И мальчик с Хортом то и дело шлепали себя по шеям, плечам.

Они поднимались на холм. Мальчик тронул красный цветок на длинной ножке, тот оказался клейким, будто в сосновой смоле или в меде. Над самым холмом пролетел аист с длинными ногами и долгим клювом, такими же червлеными, как и эти цветы.

Хорт как будто принюхивался, что-то высматривал. И вдруг указал на сухой склон, покрытый какими-то бугорками, согнулся и вырвал один, сдул с него песок и отправил в рот, посмотрел на мальчика. Тот и без слов все понял, опустился на колени на теплую землю и тоже вывернул светло-зеленый кочанчик, выдул из него песок и начал жевать. Ох, и вкусно же было! Сочно, с кислинкой. А они уж целый день ничего не ели, кроме щавеля да кореньев. А эти кочаны величиной с орех, а то и небольшой кулачок, были сытны, по крайней мере пустой живот быстро наполняли. И они молча хрустели этими кулачками красного холма. Потом Хорт распрямился и пошел дальше, на верх холма. Сычонок не мог никак оторваться от едова, но последовал за Хортом, набрав в охапку этих кочнов. И, на ходу выдувая песок из них и отправляя в рот, смотрел на другой, более высокий и обширный холм.

На том холме виднелись избы, огороды, поля и высокие тополя с березами. Только эта весь была многажды больше, нежели та, под названием Боровики.

И Хорт рек, останавливаясь и откидывая грязные спутанные пряди со лба:

Немыкари!

Сычонок сразу вспомнил все разговоры об этом сильном и богатом селе, начиная еще с тех, что вел Страшко, рассказывая о волхве Арефинском, что зело дублий25. Село это теперь было отдано Мануилу, греку, епископу скопцу, как говорили. Да и рыбные озера какие-то, что должны быть поблизости.

Отсюда, с Червленого холма, было далеко видать. Внизу тек Днепр. На том берегу в поле паслось стадо. Подальше начинался бор. От него наносило крепкий дух смолы и хвои. В другой стороне тянулись кустарники и перелески березовые и осинники, переходящие в какие-то странные ровные зеленые поляны, и над ними уже слегка стались туманы, еще едва заметные, будто облачка чьего-то дыхания. И там парили белые птицы с изогнутыми змеиными шеями, — цапли. То, видать, и было страшное Немыкарское болото. Уходило оно куда-то в сизую марь. Хорт туда глядел, и ноздри его раздувались, брови напряженно шевелились. И мальчику было не по себе. Он вспоминал повесть Стефана о том болоте, куда его и направил ради жертвы Яше-Сливеню Хорт, вот этот самый волхв, дядька Ареф. А какой он им со Степкой дядька?.. Мальчик исподлобья смотрел косо снизу вверх на волхва. А тот пошевеливал грязными пальцами ног, и пальцы его долгих дланей шевелились, и весь он как будто трепетал под рваной рубахой, будто что-то с его телом происходило, может, чем покрывалось... Так ведь на то и Хорт, оборотень!.. Осенило мальчика. Но ему-то почудилось, что тело Хорта прорастало не шерстью вовсе, а — перьями. И он просто чуял, что дядька сейчас толкнется от земли в красных липких цветиках и взлетит, уйдет навсегда в свою марь болотную, туда, к белым цаплям. И будет мальчик здесь блуждать един, аки перст. Сычонок и кочанчики жевать прекратил, следил за Хортом.

А тот вдруг сжался, сгорбился и чуть присел, еще ниже склонил голову. Мальчик бросил взгляд в сторону Немыкарей: на склоне холма поднималась пыль. То был табун лошадей, его гнали два верховых, — наверно, сюда, на эти луга, уже влажноватые, — то пало грудие росное26.

Хорт еще ниже присел и чуть не на четвереньках поспешил прочь, за ним и мальчик. Они быстро сошли с холма. Хорт распрямился и широко зашагал назад, к лодке и речке, впадающей в Днепр.

В устье они прождали до сумерек и только когда в небе зажглась первая звезда, а на луга и реку пал туман, отчалили.

От воды веяло прохладой. Пахло тиной и рыбой. И рыба громко вестила о себе: ударяли там и сям хвосты оглушительно, будто кто булыжниками затеял Днепр перегородить и ходить посуху. Сычонок жалел, что нет остроги. Видно, и Хорту не терпелось так-то порыбачить, с факелом. Жаль, что Степка Чубарый не озаботился тем, не положил в лодку острогу... Но про Степку и так думалось тревожно Сычонку. Что-то с ним сделается, коли хватятся мнихи кощея, а того и след простыл, и пойдет шум по граду и тот дядька Осип, протозанщик, опомнится: мол, да ведь Чубарый-то в ту ночь лунную и плыл с попенком и чужаком... Сычонок отгонял от себя эти мысли. Да нет, все обойдется. Не спохватится тот протозанщик. Но... что-то же будут деять мнихи? Стефан? Тиуны?

Мимо Немыкарей они проплывали уже в наступившей ночи. Луна еще медлила где-то за лесами и холмами, и на Днепре было темно. Хорт правил лодку вверх вдоль противоположного берега. На холме взлаивали собаки, в двух-трех избах еще теплились огоньки. Вдруг где-то близко всхрапнула и зафыркала лошадь. Сычонок зорко всматривался — и увидал среди старых ив силуэт лошади, а подле нее стоял человек, смутно белел рубахой, портами. Сычонок оглянулся на Хорта. Тот кивнул и еще тише и осторожнее принялся грести. Ничего не услышишь! Да вот лошадь все ж таки чуяла, снова фыркала и всхрапывала. Человек ее то ли помыть привел, то ли напоить днепровской водой. Но, кажется, лодку и не приметил. А может, и увидал, да виду не стал подавать... Кто знает, что тебе прилетит после окрика в ночную пору. И Хорт с Сычонком плыли дальше.

Ефимка-а-а! — вдруг послышался женский зов.

Хорт и Сычонок обернулись к тому берегу. Но ничего нельзя было разглядеть.

Ефимка-а-а!.. — снова позвала неведомая немыкарка.

Ей никто не отзывался. И все стихло.

И Немыкари оставались позади. Сычонок с облегчением вздохнул.

В темноте, среди рыбьих тугих ударов, лодка плыла вдоль ивовых кустов еще долго. Уже и луна взошла, только освещала несколько облачков в небе, да леса там, наверху, а сюда еще не заглядывала. И Хорт повернул лодку и погнал поперек Днепра — да и ловко вошел в малую какую-то речку. Здесь течение сильнее напирало, чем на Днепре, где и вовсе было непонятно, пр