Роман Сенчин
ПОЗДНИЙ ГОСТЬ
рассказ

Сенчин Роман Валерьевич родился в 1971 году в Кызыле. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов» и др. Лауреат премий «Эврика», «Венец», «Ясная Поляна», «Большая книга» и др. Живет в Екатеринбурге.



Роман Сенчин

*

ПОЗДНИЙ ГОСТЬ


Рассказ



Затрещало. Противно, как перфоратор. Но не за стенами, а здесь, в квартире.

Максим подскочил, сел на кровати, соображая, что это. Ирина Старых в телевизоре как раз подошла к стрельбищу, хотя лидеры уже отстрелялись…

Треск повторился. На этот раз был длинней и настойчивей. Это звонили в дверь.

Непривычно — дверным звонком давным-давно не пользовались. Вместо него был домофон. Сначала один нежный перелив — значит пришедшие у калитки, потом второй — они возле подъезда. И через минуту Максим открывал дверь, подъезжал лифт, и он встречал гостей или доставщика еды.

Подошел к двери осторожно, глянул в глазок. Увидел Костяна. Тот улыбался, явно предвкушая, что сейчас впустят.

Кто там? — тихо, из-за спины, спросила жена.

Костя. Однокурсник. Открыть?

Максим знал, что жена его недолюбливает.

Трезвый?

Да вроде.

Ну открой. Что уж…

Вздохнул — про биатлон можно забыть. Открыл.

Привет.

Привет! Примете позднего гостя? Обещаю, не буду хуже татарина.

Все каламбуришь? Проходи.

Костян шагнул в прихожую, протянул Максиму пакет.

Одет хорошо. Чистый, трезвый. Максим оглянулся на жену — жена кивнула: «Посидите. Что уж».

Вот тапки.

Отлично! Извините, отбивал реагент, но все-равно натопчу… Дети-то дома? Я им гостинцев…

Жена хмыкнула:

Дома! Разлетелись наши дети.

В смысле? Как?

Алинка два года почти как замужем, у Павки девушка — у нее живет…

Ё-о! А мы не виделись-то сколько?

Жена пожала плечами; ее наверняка мало интересовало, сколько.

Лет пять, — сказал Максим.

Да? Да ладно…

Ну, зато в Фейсбуке каждый день…

Эт да, убью я его.

Зачем?

Зачем… — в голосе Костяна послышались нехорошие нотки. — Затем, что в нем жить стал, бухать с ним даже… Ну, вообще — с компьютером.

Захотелось с живыми наконец-то? — И жена тоже заговорила нехорошо, со звоном.

Максим не знал, чего ждать: то ли она скажет: «А вот бухать — в другое место куда-нибудь», то ли начнет кокетничать… Тогда, на первом курсе, она сначала-то заметила Костяна…

Да, Лар, захотелось. Не прогоните?

Да что ты. Мы же взрослые люди.

Вошли на кухню, Костян взял обратно пакет у Макса, стал выкладывать…

Ну, это нам, мужикам, «Хаски»… Это тебе, Ларчик, чилийское. А это детям… — появилась коробка конфет «Ассорти». — Блин, еще выбирал, чтоб без алкоголя… А чего вы их нынешние фотки не выкладываете? Они у вас там всё десятилетние…

Запрещают. — Жена постояла над столом, такая уютная в халате с нахлестом, уже засыпавшая под приглушенный голос комментатора Губерниева; звуковой фон ее всегда усыпляет, как кошку. — Так, ребята, я вас, наверно, покину. Вино потом с удовольствием… Максим, ты разберешься?

Да, конечно.

Извини, Костя, устала…

Я понимаю. Жалко. — Но искреннего разочарования Максим не услышал, скорее, наоборот, облегчение: останемся мужской компанией.

Жена ушла.

Так! — Максим по-хозяйски хлопнул ладонью о ладонь, оглядывая кухню. — Есть… есть, — открыл холодильник. — Тушенка говяжья, из «Ермолина». Настоящая, прямо куски мяса. С макарошами. А? Как в общаге.

Я не против. Давай.

Или — лучше! Пельмени. Мы с Ларой сами лепим. Как-то подсели на это — сближает. Теста замесим, я фарш сам кручу из трех мяс…

Ну, пельмени быстрее, — перебил Костян. — Давай их.

Он сидел за их большим овальным столом, кинув руки на спинки соседних стульев, как хозяин жизни. Хотелось бы, чтоб действительно был таким — проще будет беседа.

Из его соцсетей ничего нельзя было понять — как он, что, где. Сплошь абстрактные посты, перепосты…

Значит, пельмени?

Давай. Пятнадцать штук.

Ты на счет их ешь?

Эт по привычке. Бабушка всегда спрашивала, кто сколько будет… Изба, декабрь, солнце такое в окне заледеневшем — красный кружок. Печка топится, дрова трещат, вода булькает. И бабушка: «Кому сколько?» Я сначала, маленький, говорил, пятьдесят. Потом научили говорить пятнадцать.

Максим налил в кастрюлю немного воды, включил. Проверил чайник — нормально — включил и его. Достал из холодильника соленой капусты в пластиковом ведерке с надписью «Белоручка», остатки холодца в контейнере, порезал сыр, колбасу.

Кстати, — вспомнил, глянув на «Хаски», — может, «Белуги»?

Ни фига ты водку какую стал пить!

Это на Новый год. Гости принесли. Полбутылки осталось.

Ясно. — В этом послышалось «а меня-то не пригласил»; Максим не отреагировал:

Охладить «Белугу»?

Не надо. Неживая. Не люблю «Смирнофф», «Абсолют», «Белугу» эту вашу… Давай «Хаски».

Как скажешь. — Максим сунул бутылку в морозильную камеру. — Как живешь-то?

Ты как у больного спрашиваешь…

Так, прошу без подтекстов. — Вспомнились давние тяжелые, ушедшие, казалось, в прошлое разговоры с Костяном, но этот ответ, особенно интонация, встревожил. — Нормально спрашиваю. У меня вот все нормально.

У меня — тоже. Поэтому и приехал. На позитиве.

Молодец.

Максим резал хлеб, сыр, делил холодец на кубики и ощущал, что Костян любуется их кухней. Кухня хорошая. Недавний ремонт превратил ее в стерильное светлое место.

Не женился? — задал новый вопрос; молчание затянулось.

Да нет… Хватило. Двух детей сделал, помогаю. А баб-то, — Костян понизил голос, — миллионы, реально. И все готовы, все сами лезут.

Хм! Не замечал.

Ну, на «Тиндер» зайди — и заметишь.

Да мне как-то… Мне Лары хватает.

Костян вздохнул досадливо:

И вот сейчас получится, что ты у нас примерный семьянин, а я — старый кобель. Так ведь, да?

Слушай, мы еще ни рюмки не намахнули, а ты уже... Давай хоть выпьем, закусим, тогда и начнешь задираться.

Задираться, — повторил Костян. — Какое слово, как из детства, блин. Смешное. Хоть уж бы «наезжать». Задираться…

Я вообще часто о детстве думаю. И слова на язык приходят. А что, — Максим достал водку, — дети выросли, внуков нет пока, а природа требует ребенка рядом… или привычка. Вот и вспоминаю.

Да? — Голос Костяна стал серьезным; он проследил, как наполняются стопки, поднял свою. — Давай, друг, за нас. Что живы, что, в общем-то, на плаву… Давай!

Чокнулись, выпили. Закусили холодцом.

О, у меня хрен есть!

Погоди, Макс, присядь.

Ну, вода закипела.

Ладно, засыпай свои пельмени…

А ты не будешь?

Да буду, буду.

А чего тогда? — Максим достал пельмени в полиэтиленовом пакете, стал бросать в кастрюлю, считал шепотом.

Костян тем временем наполнил стопки. Сказал:

Да ничего, не обращай внимания. Просто поговорить хочется, а, как всегда, на первое место жратва выходит.

Без жратвы наша беседа долго не продлится.

А когда-то длилась. Два пузыря на двоих, яблоко или карамельки, вода… И по полночи обо всех вопросах бытия.

Ну, тогда нам двадцать с копейками было, а теперь — почти полтос.

Почти полтос… Давай, Максыч, за полтос.

Заранее нельзя.

Не ссы. Теперь мы долго жить будем. Вовремя не умерли — теперь долго…

Наверно.

Чокнулись. Выпили. Закусили холодцом. Потом съели по кусочку сыра.

Максим поднялся, помешал пельмени в кастрюле.

Ты вот о детстве, а я о юности нашей думаю, — сказал Костян. — Или это уже молодость была? Хрен с ним. Короче, наше время институтское.

Хорошее было время.

Хорошее… Потом стало нехорошо.

Хм! Почему это?

Костян не ответил. После паузы, во время которой Максим еще раз помешал пельмени, спросил так же тихо, как про обилие баб:

Ты стихи пишешь?

Нет.

Да? А почему? Нас же на них учили. Пять лет. Государство деньги тратило.

А ты пишешь?

Пишу.

Костян сказал это мгновенно и с вызовом смотрел на Максима. «Ну что, типа, а?»

Что-то не встречал твоих публикаций. Журналы-то я просматриваю в сети.

Я их пишу и выбрасываю.

А, ну коли та-ак!

А чего ты иронизируешь?.. Что еще делать? Вовремя не прорвался, чего теперь лезть. Поэт должен приходить молодым.

Ну, сколько исключений…

Погоди!

Не ори ты, сейчас Лариса прибежит.

Поэт должен приходить молодым, — тише и с расстановкой повторил Костян. — И приходить ярко. С шумом. Чтоб… Ну, ты понимаешь, надеюсь. Я упустил момент, ты упустил момент, тысячи нас, талантливых, упустили… Но для себя-то я по-прежнему — поэт, и самый лучший. Пускай об этом знаю только я. Мне плевать, ясно!

Ясно.

Опять ирония?.. Слушай, Макс, не притворяйся таким вот уютненьким. Ты тоже мучаешься. Признайся, Макс.

У меня пельмени. — Макс поднялся.

Браво! Достойно Чехова… Тут о смысле жизни, а тут — пельмени.

Нет, Чехов бы до такого штампа не опустился.

Наверно. Но видишь, какие штампы реальная жизнь подкидывает.

Если действительно пельмени. Переварятся и превратятся в дерьмо. Потом сам будешь говорить, какие у Максима Пестина дерьмовые пельмени.

Красивая, кстати, у тебя все-таки фамилия для поэта — Максим Пестин. Завидую.

Да ладно, Константин Слепцов тоже ничего…

Может. Но я в любом случае не воспользовался.

Максим поставил на стол две тарелки с пельменями.

Налетай. Сейчас сметану, кетчуп… И — не мучайся.

Угу… Поздно мучиться.

Этими вопросами — поздно. Возьми вот, напиши что-нибудь документальное.

Воспоминания?

Ну, вроде того. Про институт, про Москву девяностых, про клубы, про «ОГИ», «Пироги», ту атмосферу вообще…

А кто я такой? Воспоминания должен писать человек хоть более-менее известный… Кстати! — Костян аж подпрыгнул на стуле и схватился за айфон. — Я ж такую фотку нашел! Помнишь Виталину Тхоржевскую?

Ну дак! Дала она жару на первом курсе!.. А что?

Гляди! — Костян показал фотографию. — В интернете наткнулся. Это стопудово Витка. Да? С гармошкой сидит…

Ну вроде — да.

А это кто?

Янка?

Да, точно! Помнишь… А это этот… Петкун. Из «Танцы-минус».

Прикольное сочетание, — кивнул Макс, но без особого воодушевления; помолчал и спросил: — И что?

Что… — отозвался Костян тускло, как эхо. — Что. — Теперь осмысленно, с жирной точкой после слова. — То, что Виталина была рядом с Янкой, может, подыгрывала ей. Что-то у нее спрашивала, Янка ей отвечала. А мы тогда к Виталине как к алкашке относились.

Макс дернул плечами:

Ну, не как к алкашке. Как к своей. Жили в одном коридоре, бухали, стихи читали друг другу… Слушай, что вообще за дела? Я к Виталине всегда нормально относился. Все на первом курсе были гениями, все бухали как сумасшедшие. И все… — остановился и поднял руки: — Так, прошу не лезть в душу. Все мы были гениями и все обосрались как поэты. Ни одного из нас не вышло…

Давай, — Костян подвинул ему стопку с водкой, — за наш курс.

Хм…

Давай. Я всех люблю. Мы все мощные были.

А по факту оказались дерьмом. Как поэты.

Пей, Макс.

Хороший совет.

Резко, почти враждебно чокнулись, швырнули в себя водку. Пожевали.

Вкусные пельмени, — сказал Костян. — Не могу понять, с чем. Фарш, но и еще что-то…

Соленая капуста… Немного добавляем.

Прикольно… А у Виталины я по крайней мере строку помню. Одну! Но — навсегда. «Мотыльки стучат о пламя». Это уже много, Макс, много! Не согласен?

Ты помнишь, еще человек пять в лучшем случае. Из ста сорока миллионов. Да и пяти нет. И вряд ли она первая об этом написала.

Может. Но я помню. Через нее. Ну, благодаря ей.

Помолчали.

Макс потер лицо.

Слушай, у нас какая-то фигня происходит. Ты… Да не хочу даже слов искать. Пришел и стал мне тут мозги вправлять, в наше прошлое мордой тыкать… Зачем, Костя? Ну не получилось, и давно это там, в другой жизни.

Не-ет, — усмехнулся Костян. — Оно в нашей. В наших жизнях. И оно не отпустит.

Наполнил стопки. Но предлагать пить не стал. Чувствовал, видимо, что вот сейчас, в эту минуту, Макс с ним пить не будет… Попросил:

Поставь Янку. «Ангедонию».

Что? — Макс расслышал, но спросил, надеясь, что Костян одумается и переведет разговор.

Не перевел:

Пару песен послушаем. Пару песен всего.

Включи в айфоне, вставь наушники и слушай.

Я хочу вместе. Чтоб вместе послушали.

Язык его стал заплетаться.

Ты пьяный, что ли? Черт, я и не заметил. Слушай, Кость…

Поставь. Послушаем пару песен.

Не буду я это ставить… Пей и — давай прощаться.

Да? Прямо вот так сразу — прощаться?

Да, Кость, прощаться. Я не готов… У меня все хорошо. Нет никаких причин слушать Янку. И, надеюсь, не будет.

Да? Такое она дерьмо, получается, по сравнению с тобой нынешним?

Нет. — Костя смотрел в глаза Макса. — Она слишком гениальна, чтоб слушать ее и жить.

Замерли над столом. Костян первым отвел взгляд.

Да, ты прав. — И ударил кулаком по столешнице. — Да! Ее песни есть, и мы — есть… Это взаимоисключающе, понимаешь?

Не ори!

Извини… Поставь Янку. Одну песню. «Домой». Да я сам поставлю, действительно! — Костян полез в карман за телефоном.

Не надо. Включишь — вылетишь отсюда.

Да? Так, значит, ты стал общаться…

Так. Я живу, моя жена живет, дети. У нас все нормально. Квартира, машина, дача. Внуков ждем.

Поздравляю… У тебя все тот же «вольвик»?

Да. Мне хватает. Как новый почти.

Что ж, у меня есть повод для зависти.

Не вижу, чему ты можешь завидовать. И у тебя годами все нормально. А потом что-то происходит — и ты приходишь со своей Янкой.

Да, прихожу. Потому что только она меня и удерживает.

От чего? От — в тихий омут буйной головой?

Ну, примерно так.

Это подло. Слушать песни убившего себя человека про невозможность жизни, чтобы жить.

Костян снова уставился на Макса. Щеки были напряжены, под ними играли желваки. Но вот расслабились и стали медленно сползать вниз. Обвисли.

Ты меня подталкиваешь к суициду? — спросил он как-то по-стариковски.

Ни к чему я тебя не подталкиваю. Но — это смешно, Кость. Успокойся. Живи.

Да не хочу я жить!

Ну так — с моста в небеса.

Да?.. Сука ты, Макс.

Почему? Я тебе честно, как товарищу, однокурснику говорю. Никто тебе этого не скажет. Во всей Москве тебе не скажет, а я — говорю: не можешь, не хочешь — утопись, повесься, выкинься из окна.

Да?..

А что? Ты просишь поставить Янку. В пятнадцать лет ее можно слушать и взрослеть, в двадцать пять слушать и убеждать себя: я прорвусь, переверну мир, а в наши сорок восемь — нет. В нашем возрасте нельзя ее слушать. Кто слушает — слушает просто так.

Я ее слушаю не просто так.

А как?

Что?

Послушал, закрыл свой ноутбук или что там, и лег спать?

А что — действительно топиться, что ли?

Макс приподнял плечи и опустил:

А что — жить дальше?

Блин… В натуре, ты меня хочешь… Тебе легче станет, если меня не станет?

Макс хмыкнул:

Мне — все равно. Если умрешь — выпью пару стопок, закушу вкусненьким.

Ну ты и сука все-таки… Да, я бы убил себя. Но — стыдно. Стыдно в сорок восемь лет.

Стыдно. И мне стыдно. И умереть стыдно, и жить стыдно. Не стыдно только от тебя получать «суку». Лет двадцать назад я бы тебе за слово это морду бы разворотил. Но теперь — ничего, видишь, принимаю.

Развороти.

Хренушки. Живи так. Давай выпьем.

Да…

Выпили.

Мы в неравных состояниях, — выдохнул Костян. — Я пьяный, а ты трезвый, мудрый.

Не надо было нажираться перед дверью… И никакой я не мудрый. Я говнее тебя в сто раз. Ты хоть трепыхаешься иногда… Но — все так живут. Кто выжил. Все вжились. И я. И — спасибо им. Янке, Егору, Башлачеву, Вене Дыркину...

Он вроде сам умер.

И Летов сам. И Янка, может, сама… Я не об этом. Я давно сказал им спасибо и попрощался.

Я понял. — Костян шлепнул Макса по плечу. — Я буду дальше…

И слава богу.

— …буду дальше зарываться в дерьмо жизни.

Ну, и я тоже. А какие варианты?

Нет вариантов… Триста грамм водки — вариант… Посидеть, помолчать, да по столу постучать.

Не надо, — подхватил поднятый кулак Костяна Макс. — Давай без шума.

Без шуму, без пыли. Хорошо. Передохнем в тишине.

Еще поживем.

Поживем, ага! — согласился Костян с какой-то деревенской готовностью.

Опять бабушку вспомнил?

В смысле? Что тебе моя бабушка?

Она, наверное, хорошая была, простая. Не заморачивалась всякой фигней, как мы.

Костян устало, почти безвольно кивнул:

Не заморачивалась. У нее других проблем хватало… Ла-адно! — выдохнул и поднялся, — пойду. Поговорили в меру сил, теперь надо подумать…

Извини, не задерживаю. Поздно уже, десятый час.

Десятый час… Когда-то сутками сидели.

Да что тебе это «когда-то»?.. Водку заберешь?

Костян глянул на бутылку, поморщился:

Не.

Да забери, пригодится.

Я новую куплю. Целую.

Обулся, влез в пальто.

Давай, Макс, не хворай и благополучие береги.

И тебе того же.

Максим ожидал еще какой-нибудь фразочки Костяна — такой, с подтекстом. Но Костян больше ничего не сказал.

Ушел? — появилась из спальни жена.

Да.

Чего он разорялся?

Мучается. Поэт ведь.

Жена скривила губы, словно услышала чушь:

Он им, кажется, на первом курсе еще быть перестал.

Сама она училась на переводчика.

Эт, Лариса, пожизненно, — сказал Максим.

Оглянулся на дверь.

Пойду машину посмотрю.

Зачем?

Мало ли что от этих больных ожидать. — Быстро оделся и, уже оказавшись в подъезде, закрыв дверь, добавил: — От всех нас… живых.




 
Яндекс.Метрика