Сергей Костырко
НЕПРАВИЛЬНО НАПИСАННЫЙ ПРАВИЛЬНЫЙ РОМАН
Рецензии. Обзоры

*

НЕПРАВИЛЬНО НАПИСАННЫЙ ПРАВИЛЬНЫЙ РОМАН


Дмитрий Бавильский. Красная точка. Роман. М., «Эксмо», 2020, 416 стр.


Ситуация для меня, например, выглядит парадоксальной: роман «Красная точка» Дмитрия Бавильского должен был бы относиться к тем романам, о которых принято говорить «долгожданный» — широкоформатное полотно, написанное языком сегодняшней литературы, — он читается как хроника и художественное исследование двух ключевых для новейшей истории России десятилетий — 80 — 90-х. Но «Красную точку», скажем так, заметили «не очень». Не вошла она пока ни в обиход «широкого читателя», ни в круг «истеблишмента» (шорт- и лонг-листы ведущих премий). При том что главы печатались в достаточно взыскательном «Новом мире» и в эстетском «Зеркале», а целиком роман вышел в солидном издательстве «Эксмо».

«Красную точку» в первый раз я читал два года назад, читал с уверенностью, что читаю роман, обреченный на успех. И к перечитыванию его сейчас приступал с некоторым даже страхом — выдержит ли он второе чтение. Выдержал. Более того, оказалось, что при первом чтении этого романа я смог прочитать в нем далеко не все. И потому в поисках причины противоестественной, на мой взгляд, тишины вокруг этого романа (тишины относительной — была пара рецензий и достаточно оживленное обсуждение романа в Фейсбуке) я бы, например, остановился на высказывании Елены Иваницкой, которая определила прозу Бавильского как «глубина и еще раз глубина, сложность и тонкость, пристальность и чуткость». Я бы добавил: «глубина, не рассчитанная на легкую доступность», что в данном случае дает надежду на то, что роман этот окажется долгоиграющим, повторив судьбу книг, обретавших свою значимость для читателя с годами.

Ну а все-таки, что не подпускало к себе в этом романе «широкого читателя»?

Первое и для меня очевидное — выбор главных героев: по крайней мере в первой и второй трети повествования герои — это дети, подростки. Ну а чего можно ожидать от романа, претендующего на современный эпос, но через детское восприятие?

Главному герою в момент нашего с ним знакомства десять лет. Далее автор проводит героя через детство и отрочество, юность и полагающийся акт инициации — мальчик становится мужчиной и, соответственно, вступает в свою взрослую жизнь. То есть сюжетной основой романа стала история его героя, и, соответственно, жанр мы должны определить как «роман воспитания».

Да, перед нами действительно «роман воспитания», только вот «воспитания» кого? Или чего? Классический сюжет «романа воспитания» у Бавильского, скажем сразу, странно грузится, непривычно.

Начнем с определения «ребенок». Третьеклассник Вася с самого начала не «ребенок», не «заготовка человека», а человек полностью «завершенный» — в него уже как бы загружена картина мира во всей его — мира — полноте, пусть пока для героя картина эта еще во многом на уровне «чутья», и взросление («воспитание») Васи представляет собой не добавление каких-то новых знаний о мире, а освоение того, что в него уже залито, освоение себя нынешнего и потенциального.

Мир третьеклассник Вася познает через жизнь своего дома и двора, где «фамильным привидением их подъезда» сидела вечная баба Паша, учившая всех жизни: на попечении у бабы Паши была дочь-алкоголичка, жизнь и сюжет смерти которой стали одним из главных событий их двора; выразительными персонажами двора были Юра-дурачок и строгая математичка-учительница из Васиной школы, предмет обожания и преследования олигофрена; ну а самое главное — здесь жили три сверстницы Васи: не оказалось рядом друзей-мальчиков, и Вася рос в крохотной девчачьей компании ее предводителем, разницы полов до поры они не замечали, связывали их дружеские и при этом достаточно сложно выстроившиеся взаимоотношения, ну а наступившее впоследствии осознание своей разнополости, разумеется, усложнило характер этих отношений, но не кардинально — девочки эти остались близкими Васе людьми и в зрелом возрасте… Ну и, естественно, родители — и Васины, и Васиных подруг: за каждым из них свой сложный и часто завораживающий сюжет.

Этот мир возникает перед Васей не причесанным и приглаженным — а косматым, сложно устроенным: вот через двор «проходит мама Янки, обвешанная рулонами туалетной бумаги. Теть Люда — товаровед, ей подвластно магазинное закулисье, из-за чего она буквально купается в дефиците и может отовариваться всем, чем угодно. Другие соседи шастают по продмагам и караулят, пока выбросят хоть что-то дефицитное (а это считай, весь продуктовый и промтоварный ассортимент), а теть Людина квартира, говорят, полная чаша». Или, в продолжение этой же, сверхактуальной для Васиного окружения темы:


на балкон второго этажа вышла Руфина Дмитриевна Тургояк и монументально, словно бы с трибуны мавзолея, кричит дочке на всю округу.

Маруся, я сварила гречневую кашу, когда поднимешься домой, оберни ее одеялом — вечером вернусь, поедим.

Теперь все соседи оповещены: семейство Тургояк каждый день ест не абы что, но остродефицитную гречку. Рассыпчатую, полезную, насыщенную микроэлементами, долго доходящую под ватным одеялом. Могут себе позволить такое роскошество!


Ирония принадлежит здесь Васе, который уже способен воспринимать производимый Руфиной Дмитриевной жест как акт самопрезентации. Чем не страдает Вася, так это детской наивностью и розовым неведением того, как устроена жизнь («И вот ведь еще что: оказывается, нет и не может существовать единой для всех шкалы хорошего и плохого — каждый выступает как умеет, как может»). Детство и отрочество Васи — это еще и поглощенность героя формулированием открывающихся перед ним законов жизни.

Автор исходит из того, что не существует на самом деле какой-то принципиальной разницы между взрослыми и детьми. Различия тут — количественные (количество прожитых лет и воспоминаний об удачах и о проколах), но отнюдь не качественные: «Как и многие подростки, Вася мечтал найти на улице деньги. Но пока попадались (если из реально полезного) пуговицы да бельевые прищепки, которым всегда радовалась мама. Ну, или делала вид, что радуется. Взрослых не поймешь, они же — особо запутанный антропологический вид, не то, что дети». Путь к финальному заключению детский, но вывод абсолютно взрослый, формулировка, с которой не поспоришь: попробуйте сравнить ощущение внутренней свободы и открытости у «ребенка» и у «взрослого».

Соответственно вот этому подходу к своим героям и строит Бавильский манеру повествования с использованием очень своеобразных приемов несобственно-прямой речи: в тексте романа о Васе говорится в третьем лице, но повествованием управляет он. А посредником между героем и читателем выступает здесь автор, который следует за Васей, озвучивая его — именно его, Васины — мысли и душевные состояния. И лучшего посредника Васе не найти, поскольку посредником в данном случае является он сам в своем будущем.

Но на всем протяжении романа повествователь находится за кадром, исключая только развернутое авторское вступление. И при том что оба они (Вася-персонаж и Вася-повествователь) состоят в родстве, так сказать, неразрывном, Вася-«взрослый» отнюдь не выступает по отношению к Васе-«мальчику» как старший. Они равны — и для автора это принципиально.

То есть, повторяю, оппозиция «взрослые — дети» здесь отсутствует полностью. Перед нами уже изначально, в самом выборе точки обзора — проза, сориентированная на образный строй, позволяющий Бавильскому выстраивать здесь свой вариант «философии времени».

Название роману — «Красная точка» — дал способ укрепления мышц хрусталика глаза, с помощью которого Вася пытается избавиться от своей близорукости: он должен попеременно смотреть то на кружочек красной бумаги, прикрепленный к оконному стеклу, рядом с которым стоит, то протягивать взгляд вдаль, за окно. Этот способ и стал одним из главных приемов повествования: текст расчленен автором на множество микроновелл, микро-исследований, предметом которых становится некая деталь времени, некий фрагмент мира, попавший в поле зрения Васи и спровоцировавший его на восстановление целого.

И одновременно вот эта постоянная смена взгляда включает в себя смену оптики еще и интеллектуальной, «душевной» — перевод бытового, то есть частного — в универсальное, в бытийное, то есть движение не только от «фрагмента» к «целому», но и к смыслу этого «целого». Как, скажем, в попытках героя понять, почему так неожиданно изменились его родители, вернувшиеся из первой в своей жизни поездки за границу; почему именно Алла Пугачева стала культовой певицей в СССР (дефицит чего для советских людей восполняло ее пение), или, наконец, просто в том постоянном усилии Васи, с которым он пытается уловить то, чем все-таки объединяется вокруг него жизнь:


Вася молча стоит у окна, колупает пальцем подоконник и отчетливо видит, хотя пока еще не понимает, что девочки, да — это то, что совсем нестабильно, постоянно колышется и стремится куда-то затечь, ведь даже баба Паша тянет к школьницам сухие ручонки для того, чтобы влиться во что-то еще, помимо себя, обязательно прислониться к тому, что сильнее и тверже, устойчивее и спокойней.


Мир, в котором живет Вася, — мир «советский». Законченным и художественно убедительным «советский космос» воспринимается здесь еще потому, что и сам герой, и его ближайшие друзья (подружки) — органическая часть этого космоса и одновременно рефлексия его, очень прихотливая, внутренне противоречивая. И как раз эта противоречивость и делает убедительным созданный в романе образ «советского мироощущения» — ну, скажем, завороженность его героев-подростков блеском западных шмоток или обложкой журнала «Америка» органично сочетается для них с трепетом и гордостью во время церемонии приема в пионеры, или таким вот переживанием:


Раньше Вася бананы не пробовал никогда. Вероятно, оттого они ему и не понравились. Зеленые, терпкие, жесткие, безвкусные. Похожие на вязкое, вяжущее рот, мыло, когда, все-таки, раскусишь их, через не хочу, и разжуешь. Наверное, бананы просто сильно полезны, раз за границей такую гадость едят. Или, быть может, им там, в Африке, больше нечего есть? То ли дело Советский Союз и картошка — королева огородов и колхозных полей. Какое ж это счастье, родиться и вырасти в СССР!


Вася с самого начала чувствует себя «соприродным» той жизни (назовем ее пока условно «советской»), которую живет он, его подруги, его одноклассники, соседи по двору и вся остальная страна, которую показывают советским людям по телевизору. Действие романа начинается в самом конце 70-х, и время это прописывается в развернутой экспозиции как принципиально «стоячее», «вечное». И вдруг время страгивается для героев с места: сначала — Олимпиада 1980 года, похороны Брежнева, отлов на улицах праздношатающихся в рабочее время «тунеядцев», обозначивший короткое правление Андропова, и затем все как будто посыпалось — Горбачев, первые кооперативы, первые свободные постсоветские эмиграции, Ельцин, невиданное для советского человека изобилие товаров в магазинах, плюс абсолютная открытость и доступность того, о чем еще совсем недавно можно было только мечтать, тех же фильмов Тарковского или прозы Набокова, и так далее, и так далее. Атмосфера тех двух десятилетий дана в романе еще и через быт русской провинции, тщательно воспроизводимой автором, если, разумеется, Чердачинск Бавильского (Челябинск) можно назвать провинцией.

Мир Васи, мир его родителей, его друзей, мир его города стремительно меняется, меняется общество, меняются его настроения. То, что всегда было позором, новое время сделало почетным или «престижным»: вчера был спекулянтом, а сегодня — «бизнесмен», вчера — убийцей-душегубом, а сегодня — «киллер» (см. культовое кино «Никита» и «Леон»). Но вот странность — с одной стороны, жизнь менялась, и кардинально, а с другой, по непосредственным ощущениям героев романа, все как будто оставалось на месте — вот недоумение Васиной подружки: «...каждый день слышишь по телевизору и по радио, что живем в ужасные, лихие годы, когда все трещит по швам и на улицу невозможно выйти — криминал рвется во власть. Однако же, если смотреть, опять же, по своей жизни и по жизни моих родителей, да и по вашей, ребята, тоже, как-то особого сдвига я не наблюдаю».

И ведь действительно, ни Вася, ни его подружки, ни Васины родители ничего такого резкого, ломающего их собственные представления о жизни не испытывают. Как-то уж очень легко, можно сказать привычно, естественно страна соскальзывает в другое время и в другое состояние.

И постепенно оказывается, что да, мир вокруг меняется, но не меняется социальная психомоторика людей. То есть советские люди из города Чердачинска, как и всей остальной страны, не ломают себя, приноравливаясь к новым временам, а наоборот, новые времена и способы жить в эти вот новые времена они приспосабливают к своим привычкам. Новый русский капитализм и демократию они строят исходя из своей советской психологии — с тем же советским отсутствием навыка коллективной ответственности, отсутствием гражданского чувства, в частности, с пренебрежением к малым сим, к частному лицу, к личности. Для юноши Васи очень важным становится наблюдение за тем, насколько невостребованной у его соотечественников оказывается предоставленная им историей возможность обрести наконец-то самих себя, стать личностью, найдя для новой жизни новые соотношения «индивидуального» и «общего». («Человека забыли и неважно почему — из-за повышенной политизации, которая и теперь есть все тот же совок коллективных эмоций, но просто другими способами, или же из-за того, что все судьбу свою устраивают и попросту некогда на соседа внимание обратить».)

И вот этот ход мысли героя, уже вошедшего во взрослую жизнь, предлагает посмотреть на картину постперестроечной жизни как на зеркальное отражение жизни советской — да, разумеется, жизнь поменялась, и поменялась сильно, условно говоря, там, где было «лево», стало — «право», но при всем при этом общий рисунок жизни, общий ее каркас остался прежним. И это означает, что «совок», с облегченным вздохом провожаемый героями в прошлое, на самом-то деле в их мир свалился когда-то не с неба, «советское» во многом вырастало из «русского», и, соответственно, в явлениях «советского» и «постсоветского» слишком много общего: там, если можно так сказать, одна «органика» нашей жизни, легко становящаяся «коллективной эмоцией».

Вот так, абсолютно естественно, выполняя как бы локальную художественную задачу: изобразить взросление своего ровесника, пришедшееся на переломные в истории России годы, и вроде как следуя законам жанра «роман воспитания», Бавильский и написал свой, может, самый значительный в сегодняшней литературе, роман об истории современной России.

Именно «свой» — уже очень близкие, можно сказать интимные отношения связывают автора с изображаемым им временем. То есть, возвращаясь к заданному в начале вопросу, кого именно и что именно изображает здесь автор? Героя Васю (то есть себя)? Или — время, персонификацией которого в известной мере стал его герой? Ну да, отделить их действительно трудно.


То, что медленное расслоение единого советского монолита («блока партийных и беспартийных») происходило на глазах, казалось Васе естественным и логическим продолжением взросления. Так уж сложились у людей его поколения личные обстоятельства, что моменты мужания шли синхронно становлению новой страны, внезапно оказавшейся в непонятном и совершенно непросчитываемом (какие уж теперь пятилетние планы?) месте. Страшно, однако, не было. Было весело и интересно.


Если подходить к этому роману со стороны «теории литературы», то все в нем неправильно — неправильно писать исторический эпос средствами социально-психологической прозы, да еще так изысканно выстраиваемой, с ощутимым присутствием в ней «лирико-автобиографического» напора, неправильно в серьезном произведении играть в разного рода эстетские игры вроде раздвоения героя с одновременным присутствием его разновозрастных ипостасей в звучании авторской речи. Ну и вообще, не принято в эпических произведениях вступать в такие близкие, интимные почти отношения с изображаемым временем — то есть по правилам должна быть дистанция между автором и материалом, и на исторические события автору положено смотреть откуда-то издали и обязательно чуть сверху, что обеспечивало бы «объективность» и значимость изображаемого и, соответственно, авторской мысли о нем (то есть нельзя писать исторический роман сплошной авторской рефлексией). Ну а Бавильский все эти правила нарушает, и при этом как раз у него-то и получается роман о современной России, который мы с полным правом можем назвать историческим эпосом. Похоже, настоящая литература так всегда и делается — «неправильно».


Сергей КОСТЫРКО




 
Яндекс.Метрика