«Пусть и добро вооружается!»

«Дня за три до Нового года, глухой морозной ночью, в селе Николаевке, качнув стылую тишину, гулко ахнули два выстрела. Раз за разом...  Из крупнокалиберного ружья. И кто-то крикнул:

— Даешь сердце!

Эхо выстрелов долго гуляло над селом. Залаяли собаки.

Утром выяснилось: стрелял ветфельдшер Александр Иванович Козулин. <…>

В полдень на ветучасток к Козулину прехал грузный, с красным, обветренным лицом участковый милиционер. <…>

— Я отсалютовал. А что тут такого? Я — от радости.

— Салют в Москве производят, — назидательно пояснил участковый.  А здесь — это нарушение общественного порядка. Мы боремся с этим. <…>

— Вчера в Кейптауне человеку пересадили сердце, — торжественно произнес Козулин. <…>

— Я обрадовался... Я был ошеломлен, когда услышал, мне попалось на глаза ружье, я выбежал во двор и выстрелил...

— В ночное время.

— А что тут такого?

— Что? Нарушение общественного порядка трудящихся. <…>

— Простите, не подумал в тот момент... Я — шизя.

— Кто? — не понял милиционер.

— Шизя. На меня, знаете, находит... Теряю самоконтроль. — Фельдшер как бы в раздумье потрогал лоб, потом глаза — пальцами. — Ширво коло ширво^[1]... Зубной порошок и прочее^[2]»^[3].

Президиум Верховного Совета РСФСР 14 октября 1963 года принял указ  «Об усилении борьбы с нарушениями порядка хранения и использования огнестрельного оружия». Была установлена, в частности, административная ответственность «за противоправные действия»: штраф до 10 рублей с изъятием оружия за стрельбу в населенных пунктах или в других не отведенных для этого местах^[4]. Так что мы теперь знаем, во что могла обойтись фельдшеру Козулину его спонтанная радость за человечество.

Герой Шукшина (пусть и мимикрировавший «под наив»: «Я — шизя»), конечно, не думал о «наказании», он, кажется, был занят иным: представлял себя в высоких координатах стихотворения Г. Р. Державина «Бог»:

 

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества,

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества.

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю;

Я царь, — я раб, — я червь, — я бог! —

Но будучи я столь чудесен,

Отколь я происшел? — Безвестен;

А сам собой я быть не мог.

Твое созданье я, Создатель,

Твоей премудрости я тварь,

Источник жизни, благ Податель,

Душа души моей и Царь!

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Мое бессмертно бытиé;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! в бессмертие Твоé^[5].

 

Шукшинские герои часто сталкиваются с тем, что переворачивает их жизнь, взрывает привычные и устоявшиеся нормы; после такой встречи с «проклятыми вопросами» Козулин поистине должен был провозгласить: «…сам собой я быть не мог». Он «как бы в раздумье потрогал лоб, потом глаза — пальцами», то есть, в сущности, повторил жестикуляцию пушкинского «Пророка» («И он мне грудь рассек мечом,/ И сердце трепетное вынул»^[6]):

 

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы^[7].

 

Козулин (по его версии) двумя выстрелами салютовал победе человеческого разума над смертью, однако его салют в традиционной торжественной символике означает противоположное — это погребальный салют двумя залпами:

 

Я буду убит под Одессой.

Вдруг волны меня отпоют.

А нет — за лиловой завесой

Ударят в два залпа салют…^[8]

 

В тексте Шукшина явная манипуляция датами: первая в мире пересадка сердца К. Бернардом была проведена 3 декабря 1967 года, а Козулин салютует 28 декабря («Дня за три до Нового года…»). Такое смещение потребовалось Шукшину, кажется, неслучайно: 28 декабря отмечается международный день кино. И даже если автор не имел в виду в будущем экранизировать своей текст, то такой оммаж кинематографу был вполне уместен в 1970 году: впереди у Шукшина были «Печки-лавочки» и «Калина красная».

Но самое важное не в этой безобидной игре. Дело в ином: пациент доктора Бернарда после успешно проведенной операции прожил с новым сердцем 18 дней и умер 21 декабря. Так что здесь кроется либо ошибка (советское радио с традиционным опозданием сообщило о пересадке^[9]), либо Козулин все же не так прост, как кажется, и его маска чудака и «шизи» скрывает трагическое несовпадение и со временем, и с людьми своей эпохи (тогда неслучайным видится отброшенный Шукшиным первый вариант названия рассказа — «Даешь жизнь!»: если принять за гипотезу идею о том, что герой салютует не успешной операции, а непобедимой силе энтропии — жизнь дается не хирургом, а Богом и «трансплантировать» ее нельзя). И салютует Козулин не «торжеству человека», а только укрепляется в мысли Г. Р. Державина:

 

Как капля, в море опущенна,

Вся твердь перед Тобой сия;

Но что мной зримая вселенна,

И что перед Тобою я? —

В воздушном океане оном,

Миры умножа миллионом

Стократ других миров, и то,

Когда дерзну сравнить с Тобою,

Лишь будет точкою одною;

А я перед Тобой — ничто^[10].

 

Но еще более явно «просвечивающий» текст актуализируется через противостояние героя Шукшина с председателем сельсовета, который, в отличие от милиционера, многое понимает, но таит это в себе. Это пушкинский «Пир во время чумы» (песня председателя):

 

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог^[11].

 

В этом «неизъяснимом наслажденьи» (см. запись в рабочих тетрадях: «Один борюсь. В этом есть наслаждение. Стану помирать — объясню», которая, конечно, является перефразировкой слов из «Пира во время чумы»: «Есть упоение в бою…») и пребывает герой Василия Шукшина. Этот герой понимает нечто бóльшее и значительное, чем о нем принято думать: «сердце смертное» не заменить никакими трансплантациями. Куда важнее иное — жить полной жизнью, не дожидаясь смерти:

 

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твоё призванье!^[12]

 

«Да, я б хотел и смеяться, и ненавидеть, и так и делаю. Но ведь и сужу-то я судом высоким, поднебесным — так называемый простой, средний, нормальный положительный человек меня не устраивает. Тошно. Скучно» — эта рабочая запись Шукшина раскрывает его понимание героя рассказа «Даешь сердце!», взломавшего тишину мертвенного покоя своим неуправляемым поступком. Усредненность «нормы», игра на понижение в обществе, которое боится активных и непохожих людей, неминуемо приводит к старому «решению», апробированному русской культурой, — объявить такого первопроходца сумасшедшим.

В рассказе большое внимание автором уделяется оружию — тому самому охотничьему ружью, из которого был произведен злополучный «салют». Это ружье не дает покою участковому даже тогда, когда решено было отпустить Козулина с миром: «Милиционер и председатель еще некоторое время сидели, глядя на дверь. Потом участковый тяжело перевалился в кресле к окну, посмотрел, как фельдшер уходит по улице.

— У нас таких звали: контуженный пыльным мешком из-за угла, — сказал он.

Председатель тоже смотрел в окно.

Ветфельдшер Козулин шел, как всегда, скоро. Смотрел вниз.

— Ружье-то надо забрать у него, — сказал председатель. — А то черт его знает...

Участковый хэкнул.

— Ты что, думаешь, он правда „с приветом”?

— А что?

— Придуривается! Я по глазам вижу...

— Зачем? — не понял председатель. — Для чего ему? Сейчас-то?..

— Ну, как же — никакой ответственности. А вот спроси сейчас справку — нету. Голову даю на отсечение — никакой справки нету. А билет есть. Ты говоришь: ружье... У него наверняка охотничий билет есть. Давай на спор: сейчас поеду, проверю — билет есть. И взносы уплачены. Давай?

— Все же я не пойму: для чего ему надо на себя наговаривать?

Участковый засмеялся.

— Да просто так — на всякий случай. Мало ли — коснись: что, чего? — я шизя. Знаем мы эти штучки!» (1, 389).

Эта последняя фраза «на всякий случай» чем-то похожа на трагический финал рассказа «Охота жить»: «— Ну шагай. — Никитич подкинул на плече чужое ружье и пошел через просеку назад, к избушке. Он уже почти прошел ее всю, просеку... И услышал: как будто над самым ухом оглушительно треснул сук.  И в то же мгновение сзади, в спину и в затылок, как в несколько кулаков, сильно толканули вперед. Он упал лицом в снег. И ничего больше не слышал и не чувствовал. Не слышал, как закидали снегом и сказали: „Так лучше, отец. Надежнее”» (1, 238).

Конечно, милиционеру по самой его функции положено стоять на страже порядка, однако проблема заключается в ином: в недоверии простому человеку, в отказе ему в праве на сопротивление, в любой форме — от политической оппозиционности до крайней — потенциального вооруженного отпора хулигану.

В 1966 г. появился Указ Президиума ВС СССР «Об усилении ответственности за хулиганство» (опубликовано в «Правде» 28 июля 1966 г.), о «карающей роли» милиции в котором размышлял в своем дневнике А. Твардовский: «Все эти дни — самое острое и неприятнейшее впечатление — документ об усилении мер по борьбе с хулиганством, с преступностью. Получается, что к 50-му году революции на первый план выходит фигура милиционера, имеющего право не только тащить и не пущать, но и „давать дрозда”, а его не тронь. Ни одного слова оговорки относительно ответственности держащего и не пускающего, о строжайшем запрещении самоуправства и т. п. И ни одного слова о причинах явления роста преступности, а ведь они — как материальные (диспропорция населения деревни и города, переполнение города барачными, беспрописочными и т. п. элементами), так и моральные (падение авторитета власти, раздражение фальшью и ложью разнообразной — выборы, напр., и т. п.)»^[13].

Шукшин писал: «Сел как-то и прочитал уйму молодежных газет. И там много статей — про хулиганов и как с ними бороться. Вай-вай-вай!.. Чего там только нет! И что „надо”, и что „должны”, и что „обязаны” — бороться. Как бороться? Ну давайте будем трезвыми людьми. Я иду поздно ночью. Навстречу — хулиганы.  Я вижу, что — хулиганы. Хуже — кажется, грабители. Сейчас предложат снять часы и костюм. Сейчас я буду делать марафон в трусах. Ну, а если я парень не из робких? Если я готов не снести унижения? Если, если… У них ножи и кастеты. Им — „положено”. Мне не положено. И я — делаю марафон в трусах. Не полезу же я с голыми руками на ножи! И стыжусь себя, и ненавижу, и ненавижу…милицию. Не за то, что ее в тот момент не было — не ведьма же она, чтоб по всякому зову быть на месте происшествия, — за то, что у меня ничего нет под рукой. Мне так вбили в голову, что всякий, кто положил нож в карман, — преступник. Хулигану, грабителю раздолье! Он знает, что все прохожие перед ним — овцы. Он — с ножом. Ему можно.

Представим другую картину:

Двое идут навстречу одному.

 — Снимай часы!

Вместо часов гражданин вынимает из кармана — нож. Хоть неравная борьба, но — справедливая. Попробуйте их взять, эти часы. Часы кусаются. Допустим, борьба закончилась 0:0. Всех троих забрали в милицию.

 — Они хотели отнять у меня часы!

 — Откуда у вас нож? Почему?

 — Взял на всякий случай…

 — Вы знаете, что за ношение холодного оружия…

Знаем. Все знаем.

Как же мы искореним хулиганство, если нам нечем от них отбиться?! Получается: кто взял нож, тот и пан.

А что, если бы так, кто возымел желание взять нож и встретить на улице запоздалого прохожего, вдруг подумал: „А вдруг у него тоже нож?” Гарантирую: 50 процентов оставили бы эту мысль. Из оставшейся половины — решительных — половина бы унесла ноги в руках»^[14].

Эта проблема, как в широком, так и в частном смысле постоянно волновала Шукшина. В заметке «Заступник найдется» (1972) прямо говорится: «Конечно, Разин был не агнец с цветком в руке, рука его держала оружие и несла смерть. Но и мы с той поры крепко запомнили: заступник найдется! Предводитель сыщется. И пусть он будет крепким» (5, 181).

Годом ранее в интервью Шукшин излагает целую программу «вооруженного добра»: «Добрые, искренние, человеческие слова тоже должны греметь. Гремят же на площадях в мире слова недобрые, фальшивые. Пусть и добро вооружается! Келейные разговоры о красоте, истине только обессиливают человечество перед ликом громкогласного, организованного зла. Если же кто сказал слова добрые и правдивые и его не услышали — значит он не сказал их» (5, 181).

Наконец, в тех же рабочих записях находится чеканная формулировка: «Человек стал вполне человеком, как изобрел порох и оружие».

Представляется, что на эти идеи Шукшина могли повлиять некоторые положения книги И. А. Ильина «О противлении злу силой» (1925), с которой писатель ознакомился в числе «нелегальной печатной продукции», привезенной им из-за границы^[15].

Иван Ильин писал в своем трактате: «„Может ли человек, стремящийся к нравственному совершенству, сопротивляться злу силой и мечом? Может ли человек, религиозно приемлющий Бога, Его мироздание и свое место в мире, — не сопротивляться злу мечом и силой?ˮ Таков был основной, двуединый вопрос, породивший все наше исследование. Что можно и должно ответить на этот вопрос, когда его ставит нравственно-благородная душа, ищущая в своей любви к Богу и Его делу на земле — религиозно верного, волевого ответа на идущий извне напор зла?

Ответ, добытый нами, звучит несомнительно и определенно: физическое пресечение и понуждение могут быть прямой религиозной и патриотической обязанностью человека, и тогда он не в праве от них уклониться. Исполнение этой обязанности введет его в качестве участника в великий исторический бой между слугами Божиими и силами ада…»^[16]

Думается, Шукшин все же не погружается в глубины метафизического разговора, свойственного философским размышлениям Ильина^[17]. Идеи Шукшина несколько иного рода и другого свойства: его волнует тема ответственности власти за плоды своих действий, за небрежение интересами народа, за подавление любых форм народной самоорганизации. Шукшина беспокоил не только «великий бой» Ильина, а нивелирование слова, которое под воздействием трескучей риторики теряет свою ценность и смысл, «онемение» русского интеллектуального пространства, превращение людей в послушных исполнителей воли системы. И главным оружием противления здесь, по Шукшину, является не «ружье» (время «оружия» в его основном смысле прошло, закончилось еще во времена Степана Разина, сейчас — оружие только «пугало» для хулиганов), а Слово. Отсюда такие записи, как: «Судя по всему работает только дальнобойная артиллерия (Солженицын). И это хорошо!» Или: «Да, стоим перед лицом опасности. Но только — в военном деле вооружаемся, в искусстве, в литературе — быстро разоружаемся».

Боль Шукшина в том, что личное почти полностью растворено в государственном, «общем». Человек разучился (вариант: его разучили) принимать ответственные решения, он ждет «вышестоящих указаний», а потому становится беззащитен как в социальном, так и нравственном смысле.

Именно о таком «разоружении» перед лицом расчеловечевания и говорил Василий Шукшин, о такой опасности он и предупреждал своего читателя. Читателя, который еще не до конца утратил критическое мышление и способность к волевому деянию, равному в духовном смысле преображению личности. Только нравственное восстание (подобное пушкинскому «Пророку»), а не «восстание вооруженное» способно возродить человеческое в человеке. Все иные искусы недостижимым бессмертием — ухищрения вроде «оживления трупов» («Живому человеку пересадили сердце мертвого. Трупа»), пересадки органов и прочего — бессмысленны и бесплодны, относятся больше к разделу иллюзий (шоу), которыми развлекается массовое сознание в современную эпоху. Эти почти что цирковые фокусы (балансировка Козулина на грани психического расстройства и клоунской репризы) не затрагивают главного в человеке.

Столь «рискованная» тема (фактически: оживление мертвого путем пересадки ему сердца) не могла так или иначе не отразиться в тексте Шукшина гоголевской деталью или аллюзией. И, кажется, в рассказе «Даешь сердце!» есть отсылка к «Мертвым душам»: «У участкового вытянулось лицо.

— Что, что?

— Живому человеку пересадили сердце мертвого. Трупа.

— Что, взяли выкопали труп и...

— Да зачем же выкапывать, если человек только умер! — раздраженно воскликнул Козулин. — Они оба в больнице были» (1, 387).

Здесь перекличка с эпизодом пребывания Чичикова у Коробочки: «”На всё воля божья, матушка!” сказал Чичиков вздохнувши: „Против мудрости божией ничего нельзя сказать... Уступите-ка их мне, Настасья Петровна?”

„Кого, батюшка?”

„Да вот этих-то всех, что умерли”.

„Да как же уступить их?”

„Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них дам деньги”.

„Да как же, я, право, в толк-то не возьму? Нешто хочешь ты их откапывать из земли?”»^[18]

Перед нами поистине невиданная еще реализация того, что в гоголевских «Мертвых душах» мерцало лишь в виде фантастического гротеска: наука ХХ века вплотную подошла к тому, чтобы оживлять тела умерших людей. Знаком научных свершений были литературные произведения: в 1961 году был впервые переведен фрагмент «Соляриса» С. Лема (сокращенный перевод — 1962), а в 1968 г. за два года до появления рассказа «Даешь сердце!» на телевидении был снят спектакль по этой фантастической книге. Тема «шизоидности», «дебилизма» шукшинского рассказа прямо соотносима с текстом С. Лема: «…у человека, упорно вчитывающегося во всевозможные солярианы, создавалось впечатление, что перед нами обломки интеллектуальных конструкций, возможно гениальных, перемешанные без всякой системы с плодами полного, граничащего с сумасшествием маразма. Отсюда как антитеза концепции об „океане-йоге” возникла мысль об „океане-дебиле”^[19].

Эти гипотезы подняли из гроба и оживили одну из старейших философских проблем — взаимоотношения материи и духа, сознания».

Рассказ, в сущности, завершается смехом участкового милиционера (человека, призванного защищать человека, но не выполняющего своей долг; ср. с записью в рабочих тетрадях: «Армию — не тронь, милицию не тронь, партаппарат не тронь, чиновников министерского ранга не тронь... Ну, а мужика я и сам не буду.  В России — все хорошие!»), не верящего искренности героя и растерявшего веру в самого человека. И смех этот имеет тоже двойную амплитуду: от посрамления «дурака» («глупый Август» — амплуа рыжего клоуна в цирке), разбудившего сонное село, до «смеха за левым плечом» — лукавого скепсиса, обращенного не к одному человеку, а ко всему человечеству. Шукшин предоставляет читателю выбрать, с кем он в этой схватке, — выбор неочевиден и не предопределен: поле брани, сражения в одно мгновение может превратиться в цирковую арену, а герой предстать шутом гороховым. Но сделать выбор — необходимо.