На старой симке

*  *  *

 

встанешь рано, поскольку в ответе

за режим, за подъём и отбой.

вечность пахнет как дождь на рассвете:

свежей рыбой и мокрой травой

 

и подумаешь: Господи, сколько

дней пустых — от звонка до звонка,

чтоб закрылась на мраморе скобка,

человечье убрав с языка

 

наша речь тяжела и сурова

не вмещает мирскую тюрьму

дай мне лёгкое облако-слово,

оберег, отвлекающий тьму

 

чтоб ребёнок добрался до школы,

чтоб водитель на тормоз нажал,

чтобы воздух, цигаркой прожжённый,

на балконе всю ночь не дрожал

 

Боже мой, как же мало для счастья

жить да жить бы, живётся пока,

и машины под окнами мчатся,

и «лежат на башке облака»^[1].

 

 

 

*  *  *

 

вот альбом — цветные снимки,

мыльный объектив

всё лежит на старой симке,

память откатив

дать бы место новым кадрам,

вынуть из башки

навалять бы школьным гадам,

не писать стишки

заново прожить бы детство

чисто по-людски

может быть, куда бы деться

знали — от тоски

чтобы папа, мама, вечер

карусели, парк

купол звёздный тих и вечен

я не знаю, как

расстаются на перроне,

режут в темноте

вас пороли — нас пороли

взять счастливых — где?

впрочем, нас уже не били

в годе нулевом

было из чего — слепили,

сунули в альбом

остаётся только в ящик

пялить в выходной

и пускать на некурящих

дым на проходной

здравствуй, мама, я бездельник,

я лежу с котом

дай ещё немного денег,

я зайду потом.

 

 

*  *  *

 

Вспомнилось, а может, и приснилось:

душный май, девятый, что ли, класс.

Чьи бычки, преодолев брезгливость,

мы с дружками скурим в первый раз?

 

Все, кто был там, после возмужали,

кто-то спился, робким быв сперва.

Мы стоим в полях за гаражами,

сорная и чахлая трава.

 

Кто-то обзавёлся домом, садом,

кто-то, прошептав «огонь на мы»,

прошлогодним выпал снегопадом

и глядит с нездешней стороны.

 

А пока цветёт на огородах

жёлтым дрянь, как в Рыжего стихах, 

тьма ползёт за дальний околоток

и не называется никак.

 

 

*  *  *

 

Я хочу, чтоб вот так:

над столом абажур золотистый,

мошкара на веранде, цикадные трели в ночи.

Это будет не мрак,

просто вечер. «А что? Не сердись ты,

хорошо посидим, что ты, старая, ну, не ворчи».

 

И шагнут из потрёпанных рамок суровые люди:

комбайнёры, свинарки да школьные учителя,

и солёный вздохнёт каравай на серебряном блюде,

и подумаешь вдруг: «Вот они-то получше тебя»:

 

как рожали в полях здоровущих румяных бутузов,

как солили грибы, как стирали на речке бельё…

где те крылья, что нравились мне? Я не знаю, Бутусов,

что пришли рассказать нам о мире? — Не слышно, алё.

 

Обрывается связь, выцветают настенные рамы,

летний вечер. С веранды летит комарьё на тепло.

И стекло заблестит на лице нестареющей мамы — 

это светом из кухни случайно его обдало.