Возвращение хулигана

Угол обзора двух глаз рыбы без малого, просто ничтожного сектора, круговой. 360 градусов. Ну, то есть можно смело утверждать, что, по-собачьи махая хвостиком, килька или сардинка этот свой хвост видит. То справа, то слева. Шикарное хвостовое оперение. Но это и все. Увы. Угол обзора вселенский, зато дальность сугубо местного разлива, жалкая такая — всего-навсего несколько метров. Не метафора ли это писательского зрения? Особенности восприятия внешнего мира человеком, погруженным в самого себя? Живущего буквально в светящемся, радужном пузыре собственного эго?

В общем, пусть таким будет объяснение, отчего у меня в последние лет десять сложилось стойкое убеждение, что Вячеслав Курицын этот самый радужный литературный пузырь покинул. Пребывает где-то в высоких сферах фестивально-медийных затей, спешит, летит куда-то дорогами социально-культурного переустройства человечества. Все видит, все знает, но ничего не пишет. Вообще. Не интересуется ни золотом плавников, ни серебром прекрасного хвоста. В его случае, надо заметить, совершенно хулиганской пары. Способной такую волну пустить, так бомбануть, что все мы, братья по цеху, в своих собственных пузырях враз закачаемся. В легком ужасе, не лишенном, впрочем, приятности, но самое главное, свежести. Притока кислорода. Жизни то есть.

И потому, конечно, радость. Вячеслав вернулся. Сюда, к нам. Или, может быть, можно просто Слава? Как-то ведь интервью со мной делал. Запросто разговаривал. Переходил на ты. Попробуем, тем более что речь о выходке хулиганской. Как и положено Вячеславу Николаевичу. О выходе в течение буквально одного года двух веселых и совершенно бесцеремонных книг. В которых Слава на ты, но не с каким-то там прозаиком, прости Господи, из Кемерова, а с Толстым, прямо вот так вот, с графом Львом Николаевичем:

Курицын В. Н. Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого^[1].

И с Сириным, Владимиром Владимировичем Набоковым, десятикратным, больше чемпионских кратностей, полагаю, только у футбольного клуба «Спартак», номинантом на Нобелевскую премию по литературе:

Курицын — Набоков без Лолиты. Путеводитель с картами, картинками и загадками^[2].

Вторая, впрочем — переиздание книги 2015-го. Но исправленное, переработанное и дополненное. Плюс сто с гаком страниц. Все новое, короче. Свежесть, кислород. Как и было обещано.

В любом случае я бы непременно рассматривал эти две толстенькие книги как одно единое полнотелое целое. Как рифму — любимое, иначе говоря, самое частотное слово автора и той, и другой…

Раз:

«Многочисленные „рифмыˮ устанавливают тайные связи между героями…» (Главная книга, 108);

«Князь Василий считает Ростова глупой и смешной особой, называет его медведем (в рифму к тому, как называл медведем Пьера)…» (Главная книга, 83);

«Идти дальше сквозь все 353 главы книги, путаться в ветвящихся рифмах…» (Главная книга, 118).

Два:

«Его жизнь построена в рифму в переносном смысле, весь „Дарˮ — отслеживание чудесных совпадений, „узоров судьбыˮ…» (Без Лолиты, 106);

«Число внутренних рифм и перекличек у Сирина, по всей вероятности, стремиться к бесконечности» (Без Лолиты, 494).

Итак, подхватываем… «рифму». Да, две книги надо воспринимать как рифму к упомянутой выше, в первых абзацах этой заметки, блестящей паре «хвост и плавники» самого Вячеслава Николаевича Курицына…

Конечно, фирменное уральское нахальство автора и той, и другой книги им служит несомненно украшением…

Раз:

«Да, мы уже согласились, Владимир Владимирович» (Без Лолиты, 23);

«Утонули, короче, в потусторонности, только торчат культяпки седмизрачностей. И „зˮ занудно размножилось…» (Без Лолиты, 89);

«Однако — ахтунг — сообщение Набокова не закончено…» (Без Лолиты, 94).

Два:

«Смелое уподобление „Войны и мираˮ туго, густо лезущей сосиске, предпринятое самим автором, не единственный шедевр в жанре смелых уподоблений…» (Главная книга, 174);

«Особо густыми мазками сюжет идет внахлест в первых двух частях второго тома романа …» (Главная книга, 159);

«Это ваша читательница, Лев Николаевич, из просвещенного XXI века» (Главная книга, 358).

Но дерзость двух связанных между собой сочинений, та самая, что ходит парой с дерзновением, бодрит и радует, вселяет оптимизм и веру в бессмертье нашего клоунского, а кроме того, еще и сближающего непременно брата с братом ремесла, пусть и прекрасна сама по себе, и безоглядна, и неповторима, но сутью явления (возникновения и сцепления двух книг), о котором, собственно, речь, при этом не является.

Сутью и смыслом как книги о Толстом, так и книги о Набокове Вячеслава Курицына оказываются игры… очень серьезные (порою кажется, что из-за дотошности, однообразия и избыточности дело имеешь натурально с инвентарной ведомостью учета товарно-материальных ценностей на складе, форма ИНВ-3), однако все-таки и́гры…

С этим самым словом (главным!) «рифма», которое у Вячеслава и в случае ВВН, и в случае ЛНТ оказывается одновременно и методом, и результатом. Да-да. Сугубо поэтическим (а какое иное мы готовы принять в литературе?) доказательством неизбежного повторения, а равно переклички одних и тех же движений внутри радужного пузыря одного конкретного писательского эго. Зов — отзыв. Призыв — отклик. Циклическая череда повторяющихся мотивов, схем, шаблонов. Вечные хвост и плавники. То справа, то слева. То слева, то справа. Причем так не только у исследуемых ЛНТ или ВВН, но, в чем особая прелесть, и у самого автора-исследователя, рекурсия, как он бы тут же, вне всякого сомнения, добавил в строчку и по делу, знаток всех формальных и неформальных вокабуляров и мастер их употребления, Вячеслав Николаевич Курицын. Или имеем уже право говорить ВНК? В рифму?

Вы не обидитесь, надеюсь, Слава?

Так или иначе, замечательный и очень правильный, честное слово, эксперимент. Мало того что литературный, но еще и долгожданный. Итак, берутся два полюса нашей прекрасной словесности.

Раз:

Лев Николаевич Толстой — метафора (попробуем и мы найти свое слово из поэтического арсенала и сделать его главным… ага, и методом, и результатом одновременно)… ну, значит, Лев Николаевич Толстой — метафора, всеобщего вселенского хаоса, тотальной непредсказуемости и неуправляемости мира…

И два:

Владимир Владимирович Набоков — живое олицетворение предопределенности, часового механизма на колокольне мироздания, то есть пример порядка, системности, продуманности, связанности и взаимообусловленности как предметов, так и явлений…

Берутся и сопоставляются. Сравниваются два несравнимых внешне морально-этически, философско-нравственно и, главное, технически на самом базовом ремесленном уровне производителя артефактов (один, косноязычный из принципа, намеренно сделавший сам себя неумехой сельский увалень, и второй, столь же принципиальный, оточивший все перья и разгладивший бумагу, трансатлантический гроссмейстер словесной вязи, финифти, кружев, в общем, нечеловеческого изящества) и оба проверяются разом и одновременно алгеброй сугубо поэтической, главной! И в результате — оп, она, общая метафора. Тождество. Тотальная невозможность художника уйти от самого себя. Да-да. Опять явился. Тут как тут. Образ. Тот самый. Светящий радужный пузырь собственного эго…

Страх Толстого перед жизнью, неумение сладить с ней, устроиться внутри, ни сверху, ни внизу, ни сбоку, мучительное ожидание смерти, и радость Набокова от этой самой жизни, от каждой мелкой детали повседневности, сплетенная со счастливым предвкушением какого-то пока еще неведомого продолжения чудес уже за гробом… Вах! Все это (взаимоисключающее и несовместимое), оказывается, — метафоры одного и того же. Подлинности. Верности и ЛНТ, и ВВН самим себе. Аутентичности. Синонимом которой у Вячеслава Курицына и стало слово рифма. Повторяющиеся движение хвоста и плавников.

Между прочим, Вячеслав Николаевич Курицын, ВНК, и сам прекрасно осознает общность природы и механики художественного волшебства своих, внешне по всем формальным признакам, казалось бы, несовместимых героев-антагонистов. И вот как это формулирует:

«В связи с „тайными фигурамиˮ, что обнаружила у Льва Толстого филолог Елена Толстая, я говорю о набоковских рифмах и узорах, на которых строится поэтика Владимира Владимировича… и идею которых он, очень возможно, позаимствовал у Льва Толстого» (Главная книга, 361). Короче, заключение. Позаимствовал ВВН у ЛНТ. Суровый вывод о первичности и вторичности. Но, как бы заметил математик, внезапно и своевременно вклинившийся в разговор, чтобы подобно deus ex machina вернуть нас к алгебре гармонии, вывод-то все-таки сделан на частной выборке. Если не сказать случайной и субъективной, определяемой, надо полагать, самыми лучшими чувствами (ну а какими еще, если речь о литературе?) — приязнью и симпатией. Любовью попросту ВНК к ЛНТ и ВВН. Мотивами чисто художественными, но для исследователя не слишком уже полезными и путеводными.

Увы, есть подозрение, что проинвентаризируй Вячеслав Николаевич, как это он прекрасно умеет делать (хотя и несколько порою утомительно, но ничего не сделаешь, законы бухучета таковы, суровы), еще что-то из сокровищниц нашей родной словесности, пусть и не такое ему родное и близкое, ФМД, например, загони он и Федора Михайловича в те же строгие рамки и формы приходного ордера (М-4), товарной накладной (ТОРГ-12) и карточки складского учета (М-17), и мы увидели бы вновь… опять же… все те же повторяющиеся рифмы и узоры. Переклички одних и тех же движений внутри радужного пузыря одного конкретного писательского эго. Циклическую череду мотивов, схем, шаблонов.  И то же самое случится, если по полкам будет разложен товар полегче, допустим, АПЧ — Антон Павлович Чехов, или же ИАБ — Иван Алексеевич Бунин… или… не важно… Главное, подлинный…

Сомнение, в общем, возникает, что дело тут в том самом… заимствовании, как полагает автор книг о ЛНТ и ВВН. Поскольку попросту нельзя заимствовать то, что является нативным, присущим по определению, природным, сверху данным, если угодно. Способность быть самим собой. А это значит бесконечно повторяться, множить одни и те же прекрасные художественные сущности. Узоры, рифмы и метафоры. Чудесно, но однообразно шевелить хвостом и плавниками в светящемся радужном пузыре собственного я… Как это делает и сам Вячеслав Курицын. Помните классное словцо — рекурсия? Ну так ага!

Делает и будет. И осознание этого не может не приносить радость. Мысль о том, что у самого Вячеслава Николаевича, ВНК, рифмой всего его и вся — и есть, и будут слова «неоконченность» и «неопределенность»…

«Я понял, что этой книжке не нужно заключение, лучше не договорить, оборвать» (Главная книга, 364).

Да, текст по определению у Вячеслава Курицына лишен конкретных форм, пределов, весь в движении. Как всякий палимпсест (а что такое, в сущности, литература, как не слова поверх слов?), он сплетается с предшествующим точно так же, как книга о ЛНТ с книгой о ВВН, и обещать новый о… Не важно.

Важно то, что если я решил отрезать Вячеслава Николаевича от древа литры, большой или малой, запустить на орбиты иных культурных правд и измерений, то не отрезал, а сам порезался. Вернее будет сказать, он, ВНК, мне за такие глупые предположения и дикие домыслы нос прищемил. Той самой дверью, которую уже если Слава однажды и прикрыл, то только для того, чтобы в один прекрасный день распахнуть снова. Впустить сюда нам, вечно дрыгающимся в своих мыльных пузырях, воздуха. Свежести. Желания говорить и спорить.

Да. Вечный хулиган. А это уже метафора. Ей и закончим.