«За барханами, за колодцами...»

Лето 1952 года. Закончилась моя учеба на географическом факультете МГУ. По распределению меня направили в Узбойскую экспедицию. Она проводила геологическую съемку на севере Туркмении по трассе будущего Главного Туркменского канала. Этот канал должен был соединить Амударью и Каспийское море. Строительство канала входило в сталинский план преобразования природы. «Великая стройка коммунизма!»

Канал проектировался по высохшему руслу Узбоя, среди безводной и безлюдной пустыни Каракумы. Хотели обводнить и освоить земли для развития хлопководства. Само рытье канала началось в самом узком месте Амударьи. Там же намечалось место плотины. Для жилья рабочих-заключенных построили поселок Тахиа-Таш. Теми же силами были вырыты три канала: Беломорско-Балтийский, Москва — Волга, Волго-Дон.

 

Узбойская экспедиция

 

В начале 1930-х в Советском Союзе началось массовое строительство ирригационных каналов для обводнения засушливых земель в Средней Азии. Возник вопрос о переброске вод Амударьи в Каспий для освоения земель под пастбища и хлопководства на севере Туркмении. К 1950 году подготовили проект, который стал основой для Главного Туркменского канала.

Геологические работы в Узбойской экспедиции начались в 1951 году.  В ней собрались опытнейшие геологи, она имела новый автопарк с машинами высокой проходимости и отличное снаряжение, а сотрудники получали высокие зарплаты. В работе по трассе канала также участвовали топографы, геофизики, буровики и археологи для изучения судьбы древних памятников, которые могли попасть в зону затопления. Строительство имело огромный успех: постоянно освещалось в газетах и по радио, о нем писали корреспонденты из центральной и местной печати. Несмотря на тяжелые природные условия, прежде всего безводье, люди ощущали важность и необходимость своего дела. Была такая песня:

 

Гряды желтого песка, да палящий зной.

Знаменитая река — солнечный Узбой.

Там не плещется волна, зноем выжжена она,

Только соль блестит на солнце белизной.

 

          Мы должны своим трудом все преодолеть,

          Мы и пересохшим ртом песни будем петь.

          Мы пройдем любой тропой, мы живем одной судьбой,

          Мы сроднилися с тобою, наш Узбой!

 

Сколько вышек буровых в глубине песков,

Сколько светит голубых ночью огоньков.

Здесь в беде не пропадешь, здесь всегда друзей найдешь, —

Это жизнь твоих коснулась берегов.

 

          Посреди материка лентой голубой

          Будет вечно течь река — солнечный Узбой.

          Там, где наш лежал маршрут, теплоходы поплывут,

          И в глаза нам засияет волн прибой.

 

Мы воскликнем: где она, память юных лет?

Смыла бурная волна наших странствий след.

Но в сиянии твоем вновь мы юность узнаем,

И прекрасней нашей доли в мире нет!

 

Мы тогда с удовольствием ее пели и не задумывались, а нужен ли этот канал? Автор песни археолог и поэт Валентин Берестов. Он в ту пору работал тоже на этой территории, в Хорезмской экспедиции АНССР.

Я попала в экспедицию в разгар сезона, в самое пекло в июле, сразу из Москвы и не представляла, как трудно будет привыкнуть к жаре, к воде с противным вкусом и к работе. В первом же маршруте я это хорошо прочувствовала. Мы выехали ни свет ни заря, пока не жарко, с моим начальником партии Борисом Захаровичем Каневским до колодца Якидже. Там, где нас высадили, стояли геофизики. Мы подошли к колодцу, он был широкий, метра два в диаметре. Это оказалась бетонная труба примерно на метр, возвышающая над землей и с воротком. На цепи висело ведро. Внутри, на половине деревянной крышки, сидели трое парней с коричневыми, блестящими от загара спинами. Они резались в карты и на нас не взглянули. Из колодца веяло прохладой. В лагере больше никого не было. Наконец на нас обратили внимание. Дали напиться. Вода у них была получше, но тоже соленая.

Поговорили с Борисом Захаровичем, и мы пошли поперек направления песчаной гряды. По дороге он мне рассказывал о рельефе, растительности, составе песков, фауне, которую встречали на днищах котловин. Маршрут для начала был короткий, несколько километров, чтобы обучить меня и проверить. Он показывал, как ориентироваться по аэроснимку. Несколько раз проверял. Учил самым простым вещам. Как пить. Все это происходило по ходу маршрута. Я если сначала шла бодро, то вскоре еле тащила ноги. К концу маршрута я, утопая в песке, задыхаясь, еле-еле выбралась из котловины, а наверху гряды меня спокойно ждал БЗ (так его все звали для краткости). Он не сделал ни одного намека на мою слабость. Как будто так и должно быть. Наконец я выпила несколько глотков воды. Затем Борис Захарович попросил показать на снимке, где мы находимся и что я видела. Мы вышли на равнину, где нас уже ждала машина, и вернулись в лагерь. Я тогда поняла, что с начальником мне повезло. Борис Захарович по натуре великодушный и выдержанный, прошел всю войну, служил штурманом в боевой авиации.

В лагере стояла одна большая палатка. Вдоль ее стороны против входа находились полати, где все отдыхали. А при входе складные столики для работы, в углу большой и тяжелый сейф для наших материалов. Я сразу же плюхнулась на полати, и вот тут я впервые попробовала клюквенный экстракт. Это спасение. Его добавляли по несколько капель в воду, и она превращалась в чудодейственный напиток. На полатях непременно кто-нибудь всегда лежал — спасался от жары. Нижние края палатки мы тоже задирали, чтобы она продувалась со всех сторон. В тот год на полатях валялись весь сезон две книги: «Евгений Онегин» и инструкция по технике безопасности «В помощь строителям Туркменского канала. Как вести себя в пустыне». «Евгения Онегина» постоянно читали и цитировали. Почему-то часто смеялись. Я не понимала, почему. «И так, она звалась Татьяной…» — Ха-ха…. Инструкцию остроумно переделали археологи, начиная с заглавия и до названия глав. Название помню: «В помощь женщине, мужчине, человеку и скоту, как вести себя в пустыне, на работе и в быту».  А одну из глав, где речь шла о потении, переделали так: «Потеть надо уметь».

Первые два сезона закалили меня, научили работать и не бояться новых геологических условий.

 

Закрытие проекта

 

После смерти Сталина, уже в конце марта 1953 года этот грандиозный проект приостановили в связи с ненадобностью. Дело в том, что он был просто не нужен из-за отсутствия населения, пресной воды, окружающей песчаной территории и неизбежного засоления почв. Но развернутые работы не сразу прекратились, они постепенно сворачивались.

Геологические исследования также продолжились, но дальше на восток, в соседние территории Каракалпакии и Казахстана, и уже без прежнего размаха, без пафоса. Задача заключалась в составлении геологических карт в одном масштабе по всей территории нашей страны. Новые автомашины перестали поступать, ремонтировались старые, много повидавшие. Кадры, которые их обслуживали, поменялись. Зарплаты уменьшились, а природные условия оставались такие же — безводные и труднопроходимые. Основная база пока оставалась на старом месте, в поселке Кзыл-Шарк под Куня-Ургенчем. Но появилась еще одна база экспедиции, как бы подбаза, в городе Кзыл-Орда, бывшем Перовске, стоящем на железной дороге.

Кзыл-Орда — это старинный город, весь в зелени, где еще сохранились дореволюционные каменные здания, скверики, старые тополя, арыки вдоль дорог, а от пыли и солнца защищала листва деревьев. На улицах продавались газированная вода и мороженое. Запомнился книжный магазин. Мы часто туда ходили. Чего только там не было! Тогда стали издавать много интересных книг, в том числе и переводы зарубежной классической литературы. В Москве эти книги невозможно было достать.

И вот весной 1955 года мы уезжали в поле с этой новой базы. Я уже работала в другой партии под руководством Алексея Николаевича Савельева, человека интеллигентного, влюбленного в свою профессию, а как начальника терпеливого и не придирчивого. Помогал ему на базе при подготовке к полю наш радист Валентин Заволокин, который работал в экспедиции не первый год.

 

Валя Заволокин

 

Жена Заволокина называла его — «малаец». Родом он был с Алтая. После армии вернулся домой, а жрать нечего — в сельмаге, кроме конфет «Весна», ничего нет, и наладился шоферить по экспедициям, пока не попал в нашу «Узбойскую».

Он был двадцати пяти лет, среднего роста, ладненький, лицо скуластое, глаза серые, темноволосый, подстриженный под ежика. Заволокин почти всегда ремонтировал машину. Аккуратно одетый, казался положительным и возил начальство, похоже, происходил из семьи староверов, так как не пил, не курил и был болезненно брезглив.

Нас, девочек, как он позже признавался, сразу приметил. «А вы и не взглянули». К женщинам относился по-дружески, как мне казалось, чисто по-дружески, любил о них рассуждать. Разделял на «квазимодок» и «неквазимодок». Считал, что «квазимодки» лучше устраиваются в жизни — «цепкие».  А вот красивые зевают, так как не волнуются, думают — успеют. Эти рассуждения подкреплял именами общих знакомых.

Женился Заволокин на Клавке, секретаре-машинистке по прозвищу «центр авиации», так как крутила романы с летчиками, «пилотягами», как мы их называли. Маленькая, с жиденькими светлыми волосенками в завиточках над низким лобиком, под которым щурились близко посаженные зоркие глазки, слегка прихрамывала. Тем не менее в целом смотрелась как хорошенькая блондиночка. Она обычно ворчливо кого-нибудь осуждала. Клавка родилась в Сокольниках, отец был когда-то извозчиком, держал лошадь еще перед войной. Два ее младших брата-близнеца Захаровы тоже работали у нас, на буровой.

Услышав о женитьбе Заволокина на Клавке, мы восприняли это как розыгрыш. Сам он говорил, что не достоин лучшего, и к этому событию относился очень деловито. Составил брачный договор, носил его в отдельной папке, всем давал читать. Причем было непонятно, шутит он или это всерьез. Клавка пожимала плечами и приговаривала: «Совсем с ума сошел, боится, что ли, что я никогда не дам развода?» Главное условие звучало так: «Не бить меня, не оскорблять, не обзывать темной деревенщиной и лапотником».

Жили они неплохо, подтрунивали друг над другом, часто расставались, так как Заволокин подолгу бывал в поле. Он уже работал не только шофером, но и радистом по совместительству. Это было выгодно и для экспедиции, и для него.

Территория, на которой нам предстояло работать, оказалась труднопроходимой: глубокие пески, практически без колодцев. Она находилась на севере Кызыл-Кумов и называлась — Заунгузские Каракумы.

К выезду в поле мы готовились в Кзыл-Орде, «Орде», как мы говорили. Заволокин помогал получать не только снаряжение и машины, но и комплектовать кадры: шоферов, повариху и рабочих. С поварихами глаза разбегались.  К нам приходило много женщин, многие хотели и денег подзаработать, и жизнь как-то изменить, в основном это были официантки из единственного ресторана и местных столовых. Но тут-то Заволокин, главный отборщик кадров, взмолился и сказал, что растерялся и не знает, кого лучше взять: «Пусть девочки сами выбирают, чтоб не было никаких разговоров». Мы сразу заметили девушку, совсем девочку, маленькую с серыми глазами, звали ее Анюта, она работала судомойкой в ресторане. Из анкеты узнали, что Анюта из детского дома, у нее даже не было в паспорте отчества и совсем недавно умер ребенок. Это и повлияло на наш выбор. Я поехала за ней вместе с Заволокиным на окраину города, в так называемый «Шанхай», где она жила. На склоне холма теснились, утопая в зелени, глинобитные домики-кубики, на веревках сушилось белье. «Шанхай, настоящий Шанхай», — твердил Заволокин. Анюта спускалась откуда-то сверху с узелком из простынки. Ее провожала крупная тетка с тазом белья и наказывала нам, чтоб мы ее не обижали.

Особенные трудности возникли с подбором шофера на ГАЗ-63, так как нам нужен был человек и непьющий, и опытный, и хороший. Но начальник партии Алексей Николаевич Савельев не умел возражать вышестоящему начальству, и оно этим пользовалось, подсунув нам алкоголика, от которого все отказались. Что делать? Вот тут-то Заволокин придумал его так напоить перед отъездом, чтобы тот опоздал на работу, и тогда уволить. Пили они все вместе и еще дали ему бутылку с собой. Но вся затея провалилась. Шофер всех обхитрил, оказавшись с утра на рабочем месте, так как улегся спать у себя в кабине.

 

Рассказы Заволокина

 

Я всегда с большим интересом слушала Заволокина. Рассказывал он очень серьезно, всегда подмечал смешные стороны, обычно абсурдные. Любил розыгрыши. Одно время водителем на машине ГАЗ-63 работала хрупкая Маша. Как-то она отлучилась, оставив свою машину с новым карбюратором, а когда вернулась, Заволокин встретил ее с новостью: «Маша, тебя не было, а у моего Боливара, так он звал свою машину, прохудился карбюратор, и я взял твой», — пошутил, словом. Не успел договорить, как возмущенная Маша бросилась к его машине, схватила карбюратор и поменяла на свой новый.

Однажды Заволокин сооружал крышу над своим балконом. Дело в том, что он жил на последнем этаже и во время дождя балкон заливало. «Защита от дождя, а летом и от солнца. У нас сторона южная, а потолки низкие, жарковато», — так он говорил. И вот, когда Заволокин прикручивал болты, у него из рук выскользнул гаечный ключ и угодил в глубокий снег. Он сразу помчался вниз и начал его искать. В это время из котельной вышли два слесаря и стали приставать с расспросами, что ищет. Он и сказал: «Да, так вот, ничего особенного, часы уронил с балкона, когда подвешивал крышу». Спрашивают: «Какие?» — «Штурманские, я к ним привык». — «Да мы тебе поможем, ставь бутылку». Заволокин пообещал две, если найдут. Они серьезно взялись за дело. Открыли котельную, вытащили шланг, пустили горячую воду и начали оттаивать сугроб. Через пять минут злосчастный ключ был найден. Он сразу же забрал его и сказал, что бросил для приметы. Уже начинало смеркаться, мороз крепчал, вода леденела, люди шли с работы. Заволокин пошел домой, а поиски часов все продолжались, несмотря на все уговоры бросить их. На другой день ему повстречался один из слесарей со словами: «Знаешь, дело какое — думаю, часы нашел Мишка, он с утра не пришел на работу и весь день пьяный».

Как-то повариха Аннушка еще в районе Дарвазы в 1953 году купила в автолавке себе часы, а заводить не умела. Каждый вечер она обращалась к Заволокину с одной и той же просьбой: «Валянтин, а Валянтин, завяди мои часы». А он спрашивал: «Зачем брала, коль заводить не умеешь?» — «Ничего, навучуся», — отвечала она кокетливо. Мы подтрунивали, что она в него влюбилась.

 

Отъезд в поле

 

Во время нашего сбора в поле, на базе в Кзыл-Орде, к нам прибился мальчик 14 лет. Пришел вечером и лег спать рядом. Звали его Костя Андронник. Оказалось, что он не сдал экзамены за 7-й класс и просился на работу. Мы по закону не имели права нанимать его из-за возраста. Но начальник согласился. Вскоре прибежала его мама. Она долго беседовала с Алексеем Николаевичем, и оказалось, что Костя племянник румынского короля Михая. Они были высланы в эти края, за его матерью стал ухаживать местный агроном и хочет жениться. Словом, Костя ревнует, поэтому и сбежал. Алексей Николаевич ее успокоил и обещал, что «девочки» будут с ним заниматься.

И вот мы наконец-то выехали в поле, поздно вечером, чтобы считалось, что все сделали вовремя, по плану. Это было в угоду начальству. После я так никогда не поступала: все маршруты и переезды старалась совершать с утра. Мы с нашим имуществом разместились на двух машинах: козлике (ГАЗ-67) и грузовике хорошей проходимости (ГАЗ-63). Ехали по равнине, сплошь распаханной. Она была разделена арыками на прямоугольники и квадраты полей с зелеными всходами. А вдоль дороги росли тополя. Населенные пункты встречались редко — одноэтажные глинобитные домики среди рощиц миндаля или абрикосов. Около домиков играли дети. Наконец темнота остановила нас на ночлег.

На следующее утро мы проснулись на полянке рядом с дорогой у мостика через арык. Вдоль него тянулись заросли камышей и тростника. Никаких поселений вокруг не было видно. Заволокин взял мелкокалиберное ружье и отправился поохотиться на диких уток. Вслед за ним увязался и Костя, схватив дробовик. Вскоре они вернулись без всякой добычи. А мы тем временем, вымыв после завтрака посуду, погрузились и собрались ехать дальше. Вдруг увидели, что к нам бегут взволнованные люди с криком: «Зачем вы стреляли?» Оказалось, что пуля попала в казахского мальчика, игравшего около юрты.

Мы с Заволокиным сразу же помчались туда на машине. Среди зарослей тростника и выгоревшей травы стояла одинокая юрта. Нас встретили две взволнованные худенькие женщины: одна совсем старенькая, другая молодая, видимо, бабушка и мама мальчика. Размахивая руками, пытались выразить свой ужас, позвали в юрту, так как по-русски они не говорили. А на полу, на одеялах лежал мальчик лет 6-7-ми с испуганными восточными глазками. Они смотрели на нас так доверчиво и с такой надеждой, что до сих пор не забывается. На шее у него виднелось запекшееся пятнышко крови, а под кожей выделялась пуля. Рядом находилась сонная артерия. Что делать, мы не знали. К нам присоединились местные жители. Больше всех возмущался и ругался мужчина в европейской одежде (брюки, пиджак и шляпа) — местный учитель.

Заволокин взял мальчика на руки, стал просить разрешения, чтобы его увезти в Кзыл-Орду, в больницу или же в сельсовет, к санитарному самолету, который, как оказалось, уже вызвали. Решать надо было быстро. На самолет не надеялись и поехали в больницу. Вот здесь ошиблись: самолет довольно скоро прилетел. А в Кзыл-Орду пришлось трястись двести километров по разбитым дорогам. За руль сел тот самый водитель с ГАЗ-63. Ночью они вернулись, а мальчика оставили в больнице. Стараясь утешить, они мальчика угощали пряниками, а он, к их удивлению, не ел.

На базу экспедиции они не заехали, чтобы никто ничего не узнал, надеясь, что все обойдется. Мы с моей подругой Олей сразу попросились поехать, но нас не пустили. Как выяснилось позднее, боялись, что мы скажем начальству. А напрасно, если бы начальство вмешалось, были бы приняты самые оперативные меры и, возможно, все обошлось.

 

Колодец Ак-чукур

 

Нам пришлось еще целый день ехать до края территории, на которой предстояло работать. В самом северо-западном ее углу, на равнине, покрытой растресканной глинистой коркой, находился пресный колодец Ак-Чукур. Здесь мы остановились. Вблизи колодца поверхность была вытоптана овцами, и сквозь ее глинистую корку пробивались зеленовато-серые колючие кустики и травинки. Мы поставили палатки, натянули антенну, наладили связь, но затаились и в эфир не вышли, хотя, по всем правилам должны были сразу о себе сообщить. Все, конечно, думали только о том, что случилось. Начальник до смерти перепугался и оттягивал время.

Как оказалось, Заволокин и Костя одновременно стреляли в утку и промахнулись. А пуля попала, видимо, в дерево и уже рикошетом в шею ребенка. Ни людей, ни юрты они не заметили, а дальнобойная сила мелкокалиберной винтовки 800 метров. Заволокин вспомнил, что давал Косте пострелять свое ружье. И у него в мозгу засела мысль, что это еще неизвестно, чья пуля, а может, не его — Костина. Хотел оправдать свою совесть. Но все равно, он же отвечал головой за случившееся, так как винтовка была записана на его имя. Прошел еще один день, мы сидим на месте, а Алексей Николаевич все думает и не может решить, что делать, и время от времени вызывает кого-нибудь на прогулку для совета. Наконец принимает решение: все, уезжаем завтра в маршрут, в лагере остается Заволокин, который выходит на связь, сообщает о нас и узнает, что с мальчиком.

 

Обзорный маршрут

 

(Подальше от неприятностей)

 

Территория, на которой мы собирались работать, охватывала северо-западный край Заунгузских Каракумов. Мы поехали в самый дальний ее угол на юго-восток, по диагонали от нашего лагеря, познакомиться с ней в так называемый «рекогносцировочный» маршрут. По аэроснимкам уже было видно, что местность практически непроходима и безводна. Мы заметили только один колодец, куда и направились, не зная, есть ли в нем вода.

Заунгузские Каракумы — грандиозная песчаная равнина желтовато-красноватого цвета, состоящая из высоких гряд, разделенных перемычками на круглые или овальные котловины (ячеи). Пески равномерно и редко поросли саксаулом, а также кустиками акаций с серебристыми листочками. Вершины крупных гряд перевивались в маленькие барханы. Днища котловин обычно плоские, глинистые, как такыры, окаймленные солью.

Если смотреть на территорию сверху, с самолета или на снимок, то это грядово-ячеистая сеть. И вот по вершинам этих гряд мы пробивались, пока не натолкнулись на древнюю верблюжью тропу. Здесь на самых высоких грядах обнаружили выходы плотных пластов песчаников с мелкими, как желуди, образованиями бурого цвета (журавчиками). Эти выходы находились примерно на одном уровне. Они свидетельствовали о существовании когда-то единой поверхности, разрушенной в течение длительного времени морозами, жарой, ветром, размывами дождей и потоками. Впечатление было величественное. На нашем пути не встречалось никаких следов пребывания людей.

Мы решили остановиться в одной из котловин среди моря песков, начали пить чай и, казалось, были ни для кого не доступны, как увидели на вершине гряды машину и три мужские фигуры в светозащитных очках, похожих на фары. Мы не поверили своим глазам. Тем не менее они быстро приближались на маленькой машинке и свалились сверху гряды, как снег на голову. За рулем сидел Заволокин. Он привез следователей, прилетевших за ним. Мы узнали, что мальчик погиб, и сразу стали собираться в обратный путь.

 

Возвращение в лагерь

 

Обратный путь проскочили мигом. В лагере начались сборы Заволокина, которому все сочувствовали. Зарплаты мы еще не получали, но все же смогли собрать ему денег. Его ждали следователи, и они уехали. Повез их Заволокин на машине ГАЗ-67.

Остальные остались в лагере: выкопали землянку, сложили печку для готовки, словом, обустраивались и прокладывали будущие маршруты. Беспокойство нас не покидало, ждали новостей из «Орды». Алексей Николаевич уже получил выговор от высшего начальства. Его очень тревожило, что могут вызвать Костю, так как он ходил на охоту вместе с Заволокиным и если тот скажет, что давал ему стрелять, то будут большие неприятности. Ведь Косте было только четырнадцать лет и его нельзя было брать на работу в тяжелые условия. Волнение Алексея Николаевича заключалось в постоянном курении и хождении взад-вперед по территории лагеря. Время от времени он звал кого-нибудь из нас погулять, чтобы обсудить случившееся, повторяя как заклинание: «Костя не стрелял». А вот о погибшем мальчике совсем не думали, а только как бы все обошлось и Заволокина бы отпустили, хотя бы до суда.

 

Заволокин снова с нами

 

Через несколько дней вернулся Заволокин вместе с шофером вместо себя — Жорой Куликовым. На машине был снят верх из тента, замазанного коричневыми пятнами от запекшейся крови. Оказалось, когда Заволокина везли в «Орду», блюстители порядка устроили охоту за джейранами, заставили его гнать машину, стреляли из пистолетов. Подъезжая к городу, сняли тент и завернули в него туши убитых животных. Заволокина трясло, когда он об этом рассказывал, но он ничего поделать не мог.

В Кзыл-Орде он узнал, какие адвокаты славятся в городе, сколько берут и всякие тонкости этой системы. На все нужны были деньги. Самый знаменитый, беспроигрышный адвокат — Цой. Заволокин успел побывать в суде. Слушалось дело о пропаже машины с цементом. Цой в защитной речи пламенно говорил о величии нашей страны и, главное, об успехах строительства, идущего в наше время. И пришел в результате к выводу: «Что такое машина цемента на фоне всего? При малейшем урагане — фьють и нет цемента…»

Наша большая машина ГАЗ-63 забарахлила в руках того самого шофера, от которого хотели избавиться, и уже требовался ремонт. К нам прилетел потрясающий автомеханик и добрейший человек Коля Маголин, по прозвищу «Коля-Маголя». Блондинистый и кареглазый толстяк с пузиком, вечно лежавший под машинами. У него была привычка за резинку оттягивать трикотажные штаны, обнажая крупную ямку пупка. Он тоже проникся переживаниями Заволокина. Прослушав все и обмозговав, высказался: «Беги, Валя, беги, пока не поздно, страна большая!» — «А как же жена?» — посетовал Заволокин (выяснилось, что Клавка беременна). — «Таких жен в России тысячи, а экспедиций сотни. Беги!» От этого совета Заволокин скукожился. Было ясно, что, хотя это советует сам Маголин, он не убежит. Невозможно.

За это время мы построили землянку, в ней установили радиостанцию и стол для камеральных работ, а также поставили всем маленькие палатки. Мы с Олей разместились в одной. Но все же было как-то неуютно и тревожно. Заволокин и Маголин вскоре улетели, а с этим самолетом к нам прилетели радист и еще геолог — молодой специалист Сережа Харатьян. Мы его хорошо знали, так как он практику проходил в нашей экспедиции. Теперь уже мы расположились надолго.

 

Работа началась

 

Первое время мы выезжали в однодневные маршруты, а новый радист — Витя Васильев два раза в сутки выходил на связь, выстукивая свои позывные «Марш Черномора». Он считался радистом высокого класса, так как служил на флоте, а там проходят хорошую школу. К тому же он был красив, высокого роста, синеглаз и суров. Как оказалось, это было напускное, на самом деле добр, только иногда впадал в тяжелый мрак. Тому была причина. Несколько партий из нашей экспедиции начали работы на Тянь-Шане, в Киргизии. В одной из них работала девочка Надя, с которой у него был уже несколько лет трогательный роман. Она была еще студентка нефтяного института. Казалось, они не могут жить друг без друга. Он постоянно запрашивал радиста из ее партии о ней и ждал весточки. Но что-то долго от нее ничего не было. Он безумно ревновал.

И вот мы наконец собрались в маршрут на несколько дней и решили взять его с собой. Нам не так нужен был радист, как рабочая сила. Порой в песках встречались такие разбитые участки, что приходилось «шалманить». Это означало, что надо было с двух сторон спереди или сзади подкладывать доски под колеса, а водитель, сильно газуя, выбирался из песков. Но в час отъезда, когда все собрались. Виктор сидел еще в землянке у рации. Наконец он вышел и заявил: «Никуда не поеду, никуда, не могу…» Алексей Николаевич поговорил с ним тет-а-тет, и он влез в машину. Но как только завели мотор и отъехали чуть-чуть, как он спрыгнул на дорогу. Мы остановились и увидели его вытянувшегося во весь рост лицом к земле вдоль колеи. Он не кричал, а стонал: «Не могу, не могу…» Все были подавлены, никто никогда такого не видел. Бросили его и поехали. Кроме него в лагере оставались Оля, повариха Анюта и шофер Жора Куликов, который приводил в порядок после всех перипетий ГАЗ-67.

Дорога шла по западному краю нашей территории, по затакыренной равнине с небольшими до 5-10 метров островками барханов. Редкие кусты саксаула и мелкие сухие кустики росли вдоль дороги. Кругом никого. Неожиданно мы встретили верблюда и маленького верблюжонка с их хозяином казахом в темном халате с зелеными полосами, а на голове в шапке, скроенной из треугольников овчины. Сам неказистый, но очень приветливый и так был нам рад, что немедленно стал доить верблюдиху и угощать нас. Ко мне подошел первой, а я стала отказываться, так как кружка показалась грязной. Но не тут-то было, он так сердечно ее поднес мне со словами: «Пей, пей, берблюд — мамочка».

Мы поехали на территорию соседней партии, где уже шло бурение, можно было рассмотреть керн (порода, которую вытаскивают из скважины при бурении) и отобрать образцы. Эта партия работала западнее, на равнине древней дельты Сырдарьи с отдельными небольшими останцами более древних пород. На ней росли кусты саксаула, а также те же засухоустойчивые растения. Такая же, как наша территория, по границе с нами. Наконец наша дорога влилась в основную, более широкую, разъезженную, с глубокими колеями, и по ней мы доехали до лагеря буровиков.

Народу там было мало: двое рабочих на скважине, бригадир и повариха. Остальные поехали за водой. Оказалось, что у них в лагере не было колодца и он находился далеко. Они пробурили больше ста метров, и керна оказалось несколько ящиков. Смотреть было что. Нас приветливо встретил начальник буровой бригады Айрапетов. Я много слышала о нем веселого, анекдотичного, и о поварихе Вале, его жене. Валя красавица-цыганка в ярко-желтом платье с гладко зачесанными волосами. А в ушах сияли серьги — золотые полулунья. Такие серьги называют еще цыганскими. Она была разговорчива, говорила без остановки, с украинским говорком. Иногда они с Айрапетовым что-то рассказывали вместе, а иногда начинали порознь и, если один из них начинал что-то уточнять, то начинался скандал. С ними всегда находилась собачка-дворняжка, с ушами как у спаниеля — Тобик. Нас сразу же посадили за стол. Он был под тентом. На конце стояла бочка с квасом, накрытая марлей. Конечно, мы сразу кинулись пить. Накормили жареным мясом джейрана. Оказалось, что у них мясо постоянно, так как охотятся. Нам, конечно, ни о какой охоте нельзя было и думать, да и охотиться некому было. Мы с Лешей рассмотрели керн и решили, что я завтра буду заниматься его описанием. А он поедет в маршрут до ближайшего останца, расчистит его и опишет. Если успеем, то вечером вернемся домой, а нет, то переночуем и поедем с утра пораньше.

Под небольшой толщей песчано-глинистых отложений залегали слои серых известняков, чередующихся со слоями, насыщенными фауной, с небольшим выходом керна. Видимо, станок натыкался на пустоты, так как известняки легко размываются водой (закарстовываются). Костя помогал мне с отбором образцов, и мы к концу дня все сделали. Алексей Николаевич вернулся поздно, так как они много времени потратили на расчистку канавы, чтобы добраться до коренных пород под насыпью одного из останцов, сделали описание и отобрали образцы на микрофауну. В отличие от нас никаких отпечатков фауны им не встретилось. С ним был старший коллектор Ваня — студент геологического техникума из Белоруссии. Переночевали и с утра поехали домой.

 

Новый водитель и Кукла

 

Мы вернулись днем, так как выехали очень рано, даже не позавтракав.  В пути попили чай. Наступали очень жаркие дни, пока еще было терпимо. Но лето оказалось необычайно жарким. Температура доходила до 50 градусов. Как говорили казахи-пастухи, «такого еще не было на нашей памяти».

Дома нас ждали новости: новый шофер и собачка Кукла. Шофера мы не ожидали. Нас устраивал тот, от которого раньше хотели избавиться. Привыкли. Да и пить негде было. И вот явился новый по причине какой-то перестановки кадров. Звали его Калмыков. Имя забыла, обычно мы его называли по фамилии. Собачка эта всегда крутилась при конторе и считалась собственностью Александра Николаевича Новикова, заместителя начальника экспедиции по хозяйству. На нем держалось все, а еще он отличался выразительными репликами, отвечая на радиограммы не хуже Черномырдина. И вот Кукла с кем-то полетела на самолете по партиям, а, вернувшись, сбежала по трапу и пропала. Как мы ее только ни звали, искали. Но стоило самолету улететь, тут же появилась. Она была обычной дворняжкой с небольшой примесью таксы. С короткими лапками, светло-рыжая с выпученными темными глазенками. Словом, Кукла.  В ней ощущалась непредсказуемость опасного поведения как у пьяного или привилегированного человека. Все-таки ее жизнь при начальстве избаловала.

С первых же дней она стала враждовать с ящерицами-круглоголовками. Они были небольшими с широкими головами и длинными хвостами, которые, если отрывались, вырастали вновь. Кукла бросалась на ящерицу, какое-то время они смотрели друг друга, но после короткой потасовки ящерица становилась в позу кобры — поднималась на передние лапки растягивала рот, а хвост завивался колесом. Кукла так пугалась, что сразу же отступала. Я не видела ни разу, чтобы она победила хоть одну ящерицу.

В Калмыкове было что-то патологическое. Вкрадчиво и обстоятельно говорящий, худой, среднего роста, пропорционального сложения и с правильными чертами лица, голубоглазый, с розовым, гладким лицом без щетины, тихий. Когда он возился с машиной, Кукла как его старая знакомая крутилась около него. Как только появлялась свободная минутка, Калмыков играл с ней и разговаривал. Но однажды мы увидели, как он зарыл ее в землю так, что торчала одна голова. В глазах Куклы застыл ужас. Я даже не помню, чтобы она залаяла. При виде нас он стал что-то бормотать. Сразу же откопал собаку, и она, похрамывая и поджав хвост, побежала в сторону.

Я всегда сторонилась Калмыкова, так он был мне неприятен. Откуда-то пошел слух, что он сидел за мародерство и недавно вышел на свободу по амнистии. Это был 1955 год. Я помню кое-что из его рассказов. Пароход или баржа с зеками шел из Владивостока в Магадан. Все скопились в трюме. А более ушлые, в том числе и он, заняли места около люка, из которого кормили. Во время раздачи пищи они хватали сразу несколько мисок, тут же съедали или прятали. Люди рвались к люку, давили друг друга, и некоторые гибли. А Калмыков всегда успевал наесться. Рассказывал об этом хвалясь и хладнокровно. Эта бесчеловечность приводила в ужас. К счастью, с ним работать нам долго не пришлось.

Прошел, наверное, месяц, и в середине июля к нам прилетел главный геолог Владимир Васильевич Петров, чтобы ознакомиться с нашей работой и съездить в маршрут. Накануне его отъезда, вечером, Калмыков устроил Алексею Николаевичу скандал — требовал повышения зарплаты. После выяснения вроде все понял и успокоился. Но не тут-то было. Когда все улеглись спать, Калмыков с матерными воплями и угрозами ворвался в палатку к Алексею Николаевичу.  Я заткнула уши от этого дикого воя. Как хорошо, что у нас был Петров. Он моментально отреагировал — так резко высказался, как врезал, что тот моментально заткнулся. С утра у нас как раз был самолет, его отправили от нас.

 

Оля

 

Олечка была на курс моложе. Она мне всегда нравилась. Мы были только знакомые. А когда меня распределили, она проходила дипломную практику в той же экспедиции. Встретились уже в конце сезона, на базе в Кызыл-Шарке, и подружились. Ей очень шла пустыня — и барханы, и Хорезм, и все. У нее была удивительная внешность — мне трудно ее описать. Кареглазая, с открытым лбом, посередине которого точно на месте сидела родинка. Ничего яркого, броского в ней не было, но зато редкая притягательность, чем больше на нее смотришь, тем она больше нравится. Такая магия притяжения встречается, даже часто, и с некрасивыми на общий вкус лицами. Но Олечка все же была красавицей.

Оля родилась в счастливой интеллигентной и многодетной семье. У нее были два брата и две сестры и замечательные родители, уже немолодые. Работал только папа. Он был профессор то ли в академии им. Н. Е. Жуковского, то ли в институте им. Баумана. Оля рассказывала, что он был любимым учеником Николая Егоровича Жуковского, что родом из простой семьи, чуть ли не из деревни. А мама с глубокими дворянскими корнями: худенькая, с гладкой прической, покуривала, скромная. Она всегда была приветливая. Для Оли родители являлись примером настоящей любви, о которой она мечтала сама. Они встретились поздно — им было уже под тридцать, и сразу полюбили друг друга. Встретились в Англии где-то в конце 1920-х годов. Наверное, ее папа там стажировался. Я не помню, да тогда мало интересовалась.

Вся семья была дружная, и все дети были красивыми, но не такими, как Оля, и не грустными, и чем-то схожие, по окрасу светло кофейные и особенные. В семье материально было трудно, и они донашивали одежду друг за другом. Как человек Оля — само благородство, вдумчивая, выдержанная, внимательная ко всем людям, с кем ее сталкивала жизнь. Надо сказать, что и творчески одаренная: любила рисовать, ценила народное творчество, древнюю архитектуру, разбиралась в ней. Олю по окончании геофака МГУ оставили при кафедре. А в 1954 году ее командировали к нам в экспедицию во вновь образованную геоморфологическую партию, собирать образцы пустынного ландшафта для музея Землеведения нового здания на Ленинских горах: камни, растительность, образцы с древних стоянок. Начальником партии была Иза Иосифовна Бляхер, а геологом — я. Мы составляли геоморфологическую карту северной и юго-западной части Туркмении от Аральского моря до Каспия, включая Красноводский полуостров.

Иза Иосифовна Бляхер — красивая и очень моложавая, однокурсница многих наших начальников, почти все они со студенческой скамьи пошли на фронт. У Изочки, как мы ее звали, муж, ее однокурсник, погиб на фронте. Осталось двое детей. Иза выросла на Дальнем Востоке. Ее отец был врач-паразитолог и участвовал в экспедициях В. К. Арсеньева, изучал мир насекомых. Когда Изочка подросла, он брал ее с собою. Они передвигались на лошадях, с тех пор у нее сохранилась посадка на лошади, как у амазонок. Все это мы увидели в 1955 году, когда экспедиция начала работы не только в Казахстане, но и на Таласском хребте Тянь-Шаня. К Изе Иосифовне все относились уважительно, а мужчины с некоторой долей влюбленности или восхищения. Синеглазая, с темными волосами, уложенными сзади полукругом в косу, и лицом, обрамленным крупными завитками. К тому же у нее был ровный характер и специалист она была хороший.

Другом Изы со студенческой поры был начальник экспедиции Юрий Яковлевич Куваев, они учились чуть ли не на одном курсе геофака МГУ. В тот сезон он часто посещал нашу партию.

Территория, на которой мы работали, отличалась разнообразным геологическим строением и поэтому привлекала Куваева. Примерно раза три за сезон прилетал в нашу партию, ездил и ходил с нами в маршруты. Он поразил меня своей памятью на стихи. Однажды мы ехали чуть ли ни полдня по такырам в предгорьях Копет-Дага, а он читал любимого им Алексея Константиновича Толстого.

В том же Копет-Даге, уже в горах, Юрий Яковлевич ушел один в маршрут и не вернулся вовремя. Уже стемнело, мы стреляли из ракетницы, но все было напрасно. Оля залезла на крышу машины и светила переноской от фары, махала ей. Он увидел и полз на этот свет, так как безумно устал и кончилась вода. Оля его спасла. У нее в тот год сложились с ЮЯ, как его мы звали, романтические отношения.

С Олей мы жили в одной маленькой палатке. Мы обе тогда курили. В один прекрасный день радист сообщил, что начальник нашей экспедиции Куваев скоро нас покинет, так как его направляют консулом по делам геологии в Китай. Все расстроились, а особенно Оля — перестала спать и все курила, курила… Она и так кашляла, а стала все сильнее и сильнее. «Как же так, и больше никогда не увидишь человека…» — говорила она мне и продолжала курить. И все это происходило в ужасающую жару.

На кашель обратил внимание Леша, и решили отправить Олю в Кзыл-Орду, чтобы она там пожила. В Кзыл-Орде, на базе, работали милейшие люди Никанор Никанорович и Ольга Николаевна Савицкие. Он был старший бухгалтер экспедиции, а она лаборант-микропалеонтолог. Они снимали комнату с верандой в доме с садиком на тихой улочке, где было много тени. Ольга Николаевна всегда создавала уют, где бы она ни жила. И, конечно, она накормит Олю оладушками с молоком и медом. Это был предел наших мечтаний. Безусловно, Савицкие предприняли бы все меры, чтобы подлечить Олю.

Оля очень обрадовалась возможности попрощаться с ЮЯ. Она стала с нетерпением ждать отъезда. Вскоре у нас приземлился самолет. Он летел в партию, работающую южнее, и захватывал Олю. Я пошла ее проводить. Самолет оказался переполненным людьми. Первым по трапу спустился Петров, чтобы покурить, затем новый шофер, нам также сбросили груз и почту. И совершенно неожиданно по трапу сошел Куваев. А Оля уже стояла у трапа. Увидев его, она отошла назад. А Петров в этот момент стал тянуть ее за собой в самолет. А она назад. «Так ты что, не летишь?» — выкрикнул он. «Нет, нет, я передумала», — услышал он с удивлением. А Юрий Яковлевич остался у нас до следующего рейса.

Вскоре до нас дошли слухи, что ЮЯ еще задерживается, потому что он беспартийный.

 

Незабываемый маршрут

 

В это время стояла сильная жара, а мы собрались в далекий маршрут на несколько дней. Дело в том, что из-за отсутствия воды мы были привязаны к одному месту — к колодцу Акчукур. А в маршруты уезжали обычно на несколько дней и брали с собой одну-две бочки воды. Поехали на двух машинах. Я на маленькой ГАЗ-67 (козлике), а Леша на ГАЗ-63. В лагере оставили Олю — камералить, радиста и повариху Анюту.

Этот маршрут запомнился мне особенно. Он оказался трудным физически, но в то же время успешным по результатам. Нам повезло с интересной находкой.

До определенного места мы ехали вместе. Затем расстались: Леша поехал на юг, а я на восток, практически в крест направления гряд. Договорились, что на следующий день встречаемся в первой половине дня. Место отметили на карте и на аэроснимке. Передо мной простиралось песчаное море желтовато-красноватого цвета, которое надо было переплыть. А солнце раскаляло воздух. Пока еще было терпимо, и мы плыли по вершинам гряд и перемычкам котловин (ячей). Низкие деревья саксаула и кустики акаций, несмотря на разреженность, все-таки создавали условия для проходимости для машины. Саксаул украшал пески редкими зелеными пятнами. На аэроснимках местность имела грядово-ячеистый рисунок с рассеянными точками растительности. В этом районе гряды отличались особенной мощностью. Ориентированные также на северо-запад с превышением над днищами котловин метров на двадцать, если не больше. Повсюду прослеживался на одном уровне слой плотного песчаника, толщиной пять-десять сантиметров, покрытого мелкими обломками бурого цвета от ожелезнения — «журавчиками». Для описания склонов и днищ приходилось спускаться и подниматься пешком, так как наш козлик мог и не вылезти оттуда. Интересно, что на днищах этих котловин наблюдались выходы соли и по краям рос уже черный саксаул, который указывал на близость воды.

А между тем становилось все жарче и жарче. Мотор у машины стал сильно разогреваться. Жора заливал радиатор водой, казалось, она кипела. В машине стоял запах бензина. Хотелось пить. Ее надо было экономить. Вода хранилась в одном чюлеке. Это бочонок овальной формы на восемь или десять литров. Он стоял за сиденьем водителя.

Уже перевалило за два часа дня, но работы еще оставалось много. Чуть в стороне от нашего маршрута я заметила на склоне гряды выделяющуюся на снимке осветленную полоску, и мы поехали туда. К нашему изумлению, там выходил на поверхность довольно толстый слой песчаника. Пришлось его, по возможности, побольше зачистить, и там обнаружился целый пласт, мощностью в двадцать сантиметров, известковистого ракушника с примесью крупного песка. С поверхности он был сильно выветрен и даже рассыпался, а поглубже был плотнее. Раковины показались необычными — кардиумы крупные и хорошей сохранности. Я таких никогда не видела. За все лето — первая находка фауны в этих отложениях! Мы вырубили довольно большой образец и аккуратно его упаковали.

Счастливые вылезли наверх к машине, я осмотрела гряды вокруг, а также проехали по сторонам, чтобы найти где-нибудь еще выходы пластов. Ужасающий зной с запахом бензина постепенно допекали нас. Жоре приходилось без конца охлаждать горячий мотор. Он жутко устал, ему трудно дышалось, закидывал голову и глубоко вдыхал воздух, у него на горле ходил кадык. Воды оставалось все меньше. К самому вечеру оказалось, что мы сбились с маршрута, так как я перестала следить по снимкам. Наступил вечер, стало прохладнее, и мы остановились. Я еще долго пыталась определить нашу точку стояния, но не получилось. К тому же темнело. Решили попить чаю и лечь спать. Конечно, беспокоились: заплутались, кончались вода и бензин.

Ни свет ни заря я вскочила и потихоньку пошла разглядывать окрестности и вскоре определилась, где нахожусь, вплоть до кустов саксаула. Оказалось, что мы ночевали недалеко от котловины, где условились встретиться. Какое же это счастье! Обернувшись, я увидела Жору, который шел ко мне, чтобы помочь. И мы решили тут же пойти к ним и сказать, что мы рядом. К сожалению, на месте не оказалось ни машины, ни людей, никого, но обнадеживающе стояла бочка с шлангом для воды, а рядом вьючный ящик и раскладушки. У нас не было ни карандаша, ни бумаги, и вместо записки я поставила на бочку свои ярко-красные полотняные босоножки. Обратно я уже пошла босиком.

Когда подъехали к котловине, все уже были на месте, и нас радостно встретили. Они поняли по босоножкам, что мы рядом, и нас ждали. Все уселись под тенью машины, прислонившись к колесам, и пили чай. Леша безумно обрадовался образцам ракушника. Он таких тоже никогда не встречал, а он хорошо разбирался в фауне. Но особенно было приятно, когда нас поливали шлангом водой из бочки. Леша оставил меня сидеть под машиной ГАЗ-63, а сам отправился в маршрут на моей машине с Жорой. Солнце шпарило все сильнее, тень сокращалась, а меня время от времени поливали шлангом. Что-то я подустала. День прошел быстро. Вечером Леша распорядился, чтобы мы с Жорой возвращались с утра пораньше в лагерь.

Неожиданно вспомнилось, что по дороге домой подстрелили зайца, перескакивающего от кустика к кустику по горячей земле. Сейчас бы я так не поступила.

 

Одногорбая тоска

 

Я всегда любила возвращаться домой (в моем случае в лагерь), как будто меня там ждали, как будто без меня случились какие-то важные события. Обычно ничего нового не происходило. На этот раз нас радостно встретила Оля, к тому же мы вернулись раньше срока. Куваев уже давно улетел. Он остался по-прежнему начальником экспедиции. Накануне у нас проездом побывали буровики и подкинули целую тушу джейрана и маленького джейрана — детеныша, у него еще подворачивались ноги, невероятно милого и несчастного, с такими грустными глазами, что казалось, он плачет. Они хотели нам его подарить. Потом рассудили и обещали вскоре забрать и выпустить к джейранам.

Еще меня ждали письма. Одно из них от бабушки. Она писала, что отнесла заявление в прокуратуру, чтобы рассмотрели мамино дело. Мама в это время жила в Караганде, куда она переехала после смерти Сталина из Енисейского района к родственникам, тоже ссыльным. О переезде к ним пришлось хлопотать. А теперь о реабилитации. Тогда толком не знали, куда писать заявления: то ли на имя Микояна, то ли Ворошилова, то ли в прокуратуру. Заявление написали, но я не успела отнести и обрадовалась, что бабушка это сделала. В тот год в Москве тоже стояла редкая жара, но бабушка рано утром ходила на бульвар, а потом не выходила из дома. Я успокоилась.

Все было бы хорошо, но наша повариха Анюта жутко обозлилась из-за такого количества мяса, которое нам подкинули буровики. Ей было действительно трудно и непривычно разделывать джейранов, так как никто не помогал.  А когда мы привезли еще зайца, то она бросилась на нас, как цепной пес.

Дело в том, что мы вообще не охотились после истории с мальчиком. Тем более на джейранов, так как охота на них велась с погоней на машине по бездорожью с риском для жизни, поэтому ели тушенку. Анюта впервые попала в поле и новую среду, к которой еще не привыкла. Она с детства много пережила и была ранима, в детдоме было несладко. Не только мы, но и местные удивлялись, что Анюта ходит по горячему песку босиком. Оказалось, что в детдоме они всегда ходили босые, так как просто не было обуви. Как-то среди ночи раздался жуткий плач с причитаниями матом. Это так выла Анюта, она была на что-то обижена. Выла как будто пела балладу. Через равномерные промежутки кричала: «проститут е…» Обстановку разрядил один из пилотов. В это время у нас были полеты. Он вышел из палатки и миролюбиво произнес: «Ох, как тянет, как тянет… Сколько лет проработал на севере, а такого никогда не слышал». После этого почти все повылезали из палаток. Всем стало полегче и смешно. А Анюта сразу замолкла.

Особенно доставалось нам с Олей, так как мы делали ей замечания, конечно, не при всех, что грязная посуда, что вытирать надо стол, ее это бесило. Анюта, к сожалению, дерзила почти всем постоянно, кроме нашего радиста Виктора.

В землянке было светло, потому что крыша у нее была с наклоном в одну сторону, примерно почти до метра возвышалась над землей. На этой стороне и с торцов землянки были вставлены стекла. Вдоль окна соорудили узкий стол. В углу на нем стояла радиостанция. На другой половине стола — работали. Анюта часто приходила в землянку послушать музыку по радио.

Как-то мы сидели с Олей за работой, и пришла Анюта, стала крутить радио на полную катушку, казалось, нарочно, чтобы позлить. Молча терпели. Тогда Виктор, который сидел рядом в наушниках и что-то принимал и отстукивал, встал и, взяв Анюту под мышки, спокойно вынес ее, как несносного ребенка, на улицу.

К сожалению, кухня наша, как, впрочем, вся наша бытовуха, кроме землянки, устроена была наспех, бестолково. Печку сложили, а рядом не поставили столика для работы и даже тента большого от солнца не натянули. Вот так получилось с самого начала. Да и палатки наши, наспех поставленные, сильный ветер порою срывал. А вот землянку построили замечательную. Все время собирались сделать душ, мы же стояли вблизи колодца, да руки не доходили. Приходилось обливаться кое-как из ведра. Мыться ездили к нашим соседям.

Западнее нашей территории простиралась равнина древней дельты Сырдарьи. Поверхность ее в основном была ровная, глинистая, затакыренная с отдельными, возвышающимися над ней древними останцами и небольшими массивами песков с барханами. Растительность разреженная, но гуще, чем у нас, и разнообразнее. Ее пересекали русла с остатками воды бывших протоков Сырдарьи в виде вытянутых озер, окруженных кустарниками, камышами, где водилась рыба. Проходимость для транспорта, в отличие от нас, просто прекрасная. Там работала партия Бориса Захаровича Каневского. Их лагерь, основательно благоустроенный, стоял на берегу озера недалеко от границы с нами. Они уже в течение нескольких лет работали вместе. А радист у них, Иван Шишкин — хозяйственный мужик, с которым не пропадешь. И, конечно же, они оборудовали душ. К ним-то мы ездили мыться. С ними рядом остановились геоботаники.

Геоботаники входили в тематическую партию. Это было новое направление в науке. Они изучали связь растений с геологией. А если точнее сказать, со всем комплексом элементов ландшафта. Изучая эти связи, можно через растительность давать прогнозы на возможность нахождения полезных ископаемых. Самые удачные прогнозы были на воду, состав пород, и еще наши геоботаники, наблюдая изменения такого растения, как биюргун (суккулент), предсказывали залегания структур, в которых может быть нефть. Руководил геоботаниками в экспедиции один из главных основателей этого направления — профессор Сергей Васильевич Викторов. А в этом году партию геоботаников возглавляла его ближайшая коллега Елизавета Алексеевна Востокова, очень знающий специалист. Они давно работали вместе. Потом Елизавета Алексеевна стала тоже профессором, а в 1970-х консультировала космонавтов по снимкам из космоса. В этой партии работала геоботаником моя подруга Люда Воронкова.

Мы очень любили, когда к нам приезжали геоботаники.

Как-то они возвращались из маршрута и заехали, чтобы посмотреть наши карты, обсудить общие вопросы и переночевать. К сожалению, не было Леши, так как с ним им было бы интереснее побеседовать, чем с нами.

Поздно вечером, когда уже стало прохладно, мы посидели у костра, поговорили и попели. Тогда я впервые услышала песню, видимо, из еще тех 20-х годов, когда в Средней Азии устанавливалась Советская власть. Ее спела Елизавета Алексеевна. Песня очень пришлась по душе, и в то лето мы ее часто пели, а после про нее забыли. Запомнились не все слова.

 

За барханами, за колодцами,

В Каракумских злых песках

Ходит, бродит вместе с овцами

Одногорбая тоска.

 

Ни воды, ни корма малого,

И колодцы все пусты,

Только ветры, ветры шалые.

Да колючие кусты.

 

Там, закрывшись сизой дымкою,

Солнце светит без лучей,

Там тропинками безвестными

Бродят шайки басмачей.

 

Там мерцающею сеткою

Звезды на небе горят.

Там с биноклем и планшеткою

Инженер ведет отряд.

..........................

А коль надо, алой раною

Кровь роняя на песок,

Пасть зажавши картой рваною

Окровавленный висок.

 

И средь сна песков глубокого

В небе блеска голубом

У колодца одинокого

Лечь навеки под кустом,

 

Чтобы вкруг теплились пышные

Груды желтого песка,

Чтобы шла тропой неслышною

Одногорбая тоска.

 

Совсем недавно я узнала, что у Григория Санникова есть стихотворение «Привет воде». Оно было написано в 1930 году по поводу открытия в Туркмении канала Келифский Узбой. В нем с грустью передается одиночество и безводие пустыни. Заканчивается радостным приветом воде и строителям канала.

Интересно, что два четверостишия этого стихотворения и, в частности, то, в котором говорится об «одногорбой тоске», точно такие, как в этой песне.

 

Запомнилось…

 

* * *

Из событий того полевого сезона мне запомнилось еще одно совершенно удивительное. Леша имел привычку смотреть вдаль в бинокль. Как помню, бинокль висел на столбике у входа в палатку. Однажды в какой-то особенно жаркий день, выйдя из палатки, затянувшись беломориной, схватив по привычке бинокль, увидел… идущую по дороге голую бабу. Он решил, что это ему мерещится и что-то с головой неладно. Для выяснения тут же позвал Сережу. Тот подтвердил, что это правда и вроде бы это Валя Айрапетова. Они помчались на машине к ней навстречу. Это действительно была Валя.

Оказалось, что они с Айрапетовым и собакой остались одни в лагере, остальные уехали за водой и уже несколько дней не возвращаются. У Айрапетовых заканчивалась вода. До нашего лагеря было километров 15, если не больше. Несмотря на запрет мужа, Валя пошла к нам в лагерь дать радиограмму с сообщением, что не вернулась машина с буровиками и отсутствует вода. Она еле шла. Вода у нее кончилась, да еще она заблудилась вечером и только с утра выбралась на дорогу. Валя даже пила мочу, так как знала от цыган, что это помогает. Кроме того, нас удивило, что она скинула одежду, которая всегда защищала от солнца. Я лично всегда была в ковбойке, как и все. Ведь на спине ковбойка даже грубела от соли. Видимо, Валя содрала с себя одежду, когда было прохладно, а потом на жаре ничего не соображала или не в силах была натянуть.

 

* * *

Нового шофера на ГАЗ-63 тоже звали Жора. Он оказался опытным водителем и бывалым человеком, а к тому же превосходным рассказчиком. Он всю жизнь работал на такси, вырос и жил в Москве. Его отец тоже был шофер и долго возил самого Максима Горького. Жора с детства крутился около отца и машины в доме Горького и в кругу его семьи. В его рассказы входили воспоминания о них. Наверное, устроился к нам, чтобы тоже подлечиться от питья.

Самые интересные Жорины истории касались пассажиров такси. Они были нескончаемые, как тысяча и одна ночь. Все эти рассказы уже давно забылись, в памяти остался только один. Безлюдная ночная Москва, Жора едет через центр, на углу стоит молодая женщина и подзывает такси. Он приостановил машину и услышал с легким иностранным акцентом: «итальянское посольство». Женщина таинственна и красива. Через несколько дней опять едет через центр и тоже ночью. Опять та же женщина останавливает его. Прозвучало знакомое: «итальянское посольство». Вскоре снова ночью едет по вызову через центр и опять видит эту женщину, которая запала ему в душу. Тут он прибавил газу и промчался мимо… В то время общаться с иностранцами было опасно.

 

* * *

До этого года я почти не сталкивалась с буровыми работами. А здесь пришлось из-за непроходимости нашей территории для буровых станков. Мы пользовались результатами бурения смежных с нами территорий.

Однажды остались в лагере только я, Анюта и радист Виктор. Мы с Анютой легли спать у большой палатки. У входа в нее поставили наши раскладушки. Проснулись среди ночи от шума машины. На нас, ослепляя, в упор ехала машина с включенными фарами. Конечно, испугались. Притормозила рядом, из кабины выпрыгнул здоровенный тип, горбоносый как коршун, полуголый, без рубахи, с руганью. Но в этот момент вышел из палатки наш Виктор, резко осадил его и приказал отъехать от лагеря, а если оставаться, то не ближе 100 метров. Они тут же отъехали. Я заметила на широкой спине косой шов, как от шашки. Это прикатили за водой буровики, а главный — старший мастер Серебров.

Спустя года три, как-то зимой, на работе зашел к нам в комнату Сергей Васильевич Викторов. Он был в хорошем настроении и, потирая руки, сказал: «На какой интересной защите я сейчас был. Совсем не надо ехать куда-нибудь на Таймыр, чтобы выбрать тему для диссертации». — «А что за диссертация?» — «Об оползнях на Москва-реке у Московского университета. Причем в контексте истории, с привлечением архивных наблюдений… Это защищалась Вера Мухина, вы должны ее знать. Она не может выезжать в поле — у нее маленький ребенок. Но ей очень помогал муж. Помните, у нас когда-то был такой буровик — Серебров?» Я не поверила своим ушам. Вера такая скромная, интеллигентная девочка училась на курс ниже моего. А ведь у меня тогда мелькнула мысль: «Разве такой тип может быть женат?..»

 

 

* * *

Хочется написать еще об одном необычном соприкосновении с буровиками. Поехали мы с Сережей на скважину, пробуренную на территории к югу от нас. Картина была такая — бурение уже закончилось. Керн разложен по ящикам. Старший буровой мастер уехал чуть ли ни в Кзыл-Орду за какими-то запчастями, а рабочие оставались без дел. К вечеру они уже выпили. А мы целый день делали описание керна и отбирали образцы.

Когда стало смеркаться, выпившие работяги взялись за ракетницу и начали пускать ракеты. Ракеты кончились — взялись за ружье. Вот тут нам стало страшновато, хотя мы находились в сторонке. Палатка была не укрытие, но мы залезли в нее. Стрельба продолжалась, и казалось, что пули летят в нашу сторону, прямо на нас. Тогда легли на животы и прижались к земле… Через некоторое время все стихло. Мы вылезли. Сияли звезды. Кто-то наигрывал на гитаре…

С утра пораньше взялись за керн, чтобы скорее закончить и унести отсюда ноги. Вдруг увидели в небе самолет. Все вскочили, обрадовались и стали махать руками. А самолет пошел на снижение в нашу сторону, покружил и приземлился почти рядом. Кинулись к нему. Оттуда спустились суровые незнакомые мужчины. Они оказались важными персонами из Министерства геологии. В это время шли преобразования в управлении отраслей, в частности, в геологии. На какое-то время был создан Комитет по геологии, и главный его руководитель летел на какой-то объект в Узбекистане, увидел внизу нашу буровую, палатки и решил проверить, кто такие.

Стали выяснять, что здесь происходит. Толком не поняв и заметив рожи с похмелья, разозлились и спросили, кто здесь старший. А я была старший геолог, но из другой партии и к этим буровикам никакого отношения не имела. Тогда самый главный из прилетевших громко сказал мне, что возмущен — здесь никто не работает, пьяные… И добавил: «Передайте своему начальству, что вам следует объявить выговор». Только он это сказал, как один из буровиков выдвинулся вперед и заорал на него: «Ах, ты пентюх такой, девчонке выговор влепил. Она здесь работает день и ночь, а ты выговор». Но летчики уже стали заводить мотор, и прилетевшие поспешили к самолету.

Все развеселились и стали обсуждать свалившееся с неба большое начальство. А своему начальнику Алексею Николаевичу я доложила о выговоре. Его это только позабавило, и он просил меня несколько раз пересказать всю историю.

 

* * *

В том году из-за непроходимости местности нам особенно нужны были визуальные полеты. Так назывались полеты на самолете ПО-2, прозванном «кукурузником». Конечно, с посадками приходилось затруднительно. Я очень любила эти полеты, хорошо переносила и чувствовала себя счастливой. Много фотографировала. Продолжались они недолго, с неделю, и летали в том году на одном самолете. Обычно летали парами.

Однажды, во время визуальных полетов, мы сели около одной буровой, чтобы посмотреть керн, меня поразил мальчик лет четырех-пяти — мелкий, в панамке и с папиросой во рту, сын поварихи. Его звали Сережа, а по прозвищу «Ним-ним», так как он еще не разговаривал, немой. На этой же буровой находился его дед, который оставил не менее яркое впечатление. Настоящий китаец и без ноги. Он передвигался сидя, держа в правой руке металлический скребок в виде мотыги на короткой ручке, ею подгребал, а левой ногой помогал, полз и приподнимался. Как будто плыл баттерфляем…

 

 

Вместо заключения

 

Каждый полевой сезон у меня был интересным, каждый интересней, чем жизнь в Москве. Даже несмотря на дикие трудности, когда ты себя ощущаешь «джеклондонским персонажем» и думаешь: «Это не для меня, не для меня.  В самый последний раз». И все-таки это была настоящая жизнь.

Почему же я особенно подробно написала о полевом сезоне 1955 года? Конечно, этот год был во многих отношениях особенным: в стране начиналась другая эпоха, людей начали реабилитировать, мы ждали маму, закрыли работы на Туркменском канале, экспедиция переходила на новые территории...  И все же, скорее всего, из-за трагического начала этого сезона: гибели казахского мальчика. Его гибель, его мать с бабушкой не давали покоя, казалось, что сделали не все для его спасения.

Судьба Заволокина нас, в свою очередь, все время озадачивала и волновала. В конце концов суд состоялся. Знаменитый защитник Цой проникновенной речью оправдал его. Объяснил случайность выстрела такими словами: «Стрелял в небо, стрелял в маленькую птичку, стрелял в дерево, а попал в маленького мальчика». Дали Заволокину 1,5 года работы на производстве с выплатой зарплаты пострадавшим.

К сожалению, я не вела личного дневника. Но я имела, как и все, полевой дневник, где записывался каждый маршрут. Его адрес, час его начала, погода и в каждой точке описание рельефа, растительности и геология с зарисовками обнажений или искусственных выработок, чтобы увидеть земные слои. Сейчас они мне недоступны, а так бы помогли многое вспомнить, во всяком случае, последовательность событий.

Одним из важнейших результатов того года была моя находка раковины нового вида. Ей присвоили название Cardium (Cerastoderma) levinae Merklin, sp. nov. Эта находка вызвала интерес у палеонтологов института АН СССР, так как оказалась уникальной по своей морфологии и характеризовала отложения верхнего олигоцена на большой площади Приаралья и Устюрта, Ергеней и даже севернее в Тургае. Это подтвердилось находками в последующие годы. Для удобства пользования зону с распространением этой фауны выделили в самостоятельный геологический горизонт. Он характеризует большую часть верхнего олигоцена, в этом его главное значение.

В том году у нас в партии было несколько молодых специалистов. Алексей Николаевич самостоятельно работал несколько лет, а начальником впервые, я — третий сезон, Оля — второй. Сережа только закончил, но в пустыне был на дипломной практике. Ваня из техникума и в этих местах никогда не был. За глаза нас называли «детский сад». Но все же, все же справились...