По воспоминаниям бывших соучеников по Царскосельскому лицею, Пушкин превосходил их всех в знании французского языка и словесности, в связи с чем его даже прозвали «французом» — такое прозвище в условиях Отечественной войны 1812 года могло иметь и отрицательный оттенок.
Да и пушкинская лирика лицейского периода изобилует именами французских классиков, нередко в сопровождении весьма лестных оценок: Вийона, Лафонтена, Буало, Мольера, Расина, Вольтера, Грессе, Ж.-Ж. Руссо, Бомарше, Лагарпа, Парни, Шенье и др.:
Певец любви, фернейский старичок,
К тебе, Вольтер, я ныне обращаюсь.
Куда, скажи, девался твой смычок,
Которым я в Жан д’Арке[1] восхищаюсь,
Где кисть твоя, скажи, ужели ввек
Их ни один не найдет человек?
Вольтер! Султан французского Парнаса,
Я не хочу седлать коня Пегаса,
Я не хочу из муз наделать дам,
Но дай лишь мне твою златую лиру,
Я буду с ней всему известен миру.
Ты хмуришься и говоришь: не дам.
(Монах, 1813)
Чем сердце занимаешь
Вечернею порой?
Жан-Жака ли читаешь,
Жанлиса ль пред тобой?
(К сестре, 1814)
Довольный счастливым началом,
Цветов парнасских вновь не рвешь;
Не слышен наш Парни Российской!..
(К Батюшкову, 1814)
Сын Мома и Минервы,
Фернейский злой крикун,
Поэт в поэтах первый,
Ты здесь, седой шалун!
Он Фебом был воспитан,
Издетства стал пиит;
Всех больше перечитан,
Всех менее томит;
Соперник Эврипида,
Эраты нежный друг,
Арьоста, Тасса внук —
Скажу ль?.. отец Кандида —
Он всё; везде велик
Единственный старик!
<…>
Поэзией прелестной
Сердца привлекший в плен,
Ты здесь, лентяй беспечный,
Мудрец простосердечный,
Ванюша Лафонтен!
<…>
Здесь Озеров с Расином,
Руссо и Карамзин,
С Мольером-исполином
Фонвизин и Княжнин.
За ними, хмурясь важно,
Их грозный Аристарх
Является отважно
В шестнадцати томах.
Хоть страшно стихоткачу
Лагарпа видеть вкус,
Но часто, признаюсь,
Над ним я время трачу.
(Городок, 1815)
Цитирование можно продолжать, но вряд ли в этом есть еще необходимость.
Пушкин-лицеист пробовал переводить французских поэтов, писал стихи на французском, следовал за французскими авторами в стихотворных посланиях и эпиграммах — в частности за Грессе[2] и его популярным в то время в России стихотворением «Обитель»[3], которое определило построение большого и важного для тех лет пушкинского стихотворения «Городок» (1815), а также посланий «К Наталье» (1813), «К сестре» (1814), «К Батюшкову» (1815).
Отметим еще одного французского автора, среди других оказавших определенное влияние на юного Пушкина, Буало[4], на что указал в свое время Б. В. Томашевский:
Будучи в Лицее, Пушкин еще безусловно склоняется перед авторитетами «великого века». Для него еще не поколеблен кодекс поэтического искусства, провозглашенный законодателем французского Парнаса, сатириком Буало. Первое печатное произведение Пушкина, послание «Другу стихотворцу», построено по всем правилам классической сатиры (или сатирического послания)[5].
Нельзя не заметить, что в поле зрения юного поэта также находились античная, итальянская, испанская, английская литературы, но предпочтение отдавалось все-таки французской и это продолжалось еще в течение ряда лет после окончания лицея. Продолжалось вплоть до 1822 года, когда Пушкин записывает черновой план статьи «О французской словесности».
План статьи свидетельствует о сохранении интереса именно к литературе Франции, но вместе с тем обозначает изменение отношения к ней. Признавая, что французская литература «изо всех литератур» имела самое большое влияние на русскую, Пушкин впервые довольно резко высказывается по поводу Буало, проповедовавшего эстетику классицизма и возобладавшей под его влиянием тенденции следовать в поэзии разуму, а красоту ставить в зависимость от разума. При этом Пушкин резко высказывается не только о Буало, но и об «убитой» им французской словесности:
Буало[6] убивает французскую словесность, его странные суждения, зависть Вольтера — французская словесность искажается — русские начинают ей подражать — Дмитриев, Карамзин, Богданович — как можно ей подражать: ее глупое стихосложение — робкий, бледный язык, — вечно на помочах…[7] (курсив мой — В. Е.)
Позднее, в 1825 году Пушкин продолжает свою критику статьей «О поэзии классической и романтической», где подтверждает неприятие установок Буало и наделяет французскую литературу уничижительными характеристиками:
Во Франции просвещение застало поэзию в ребячестве, без всякого направления, безо всякой силы. Образованные умы века Людовика XIV[8] справедливо презрели ее ничтожность и обратили ее к древним образцам. Буало обнародовал свой Коран[9] — и французская словесность ему покорилась.
Сия лжеклассическая поэзия, образованная в передней и никогда не доходившая далее гостинной, не могла отучиться от некоторых врожденных привычек, и мы видим в ней всё романтическое жеманство, облеченное в строгие формы классические (курсив мой — В. Е.) (11, 38).
Сентенция о французской литературе, «образовавшейся в передней» и «не доходившей до гостиной», как и неприятие установок Буало, повторяет (или повторяется) другую статью, написанную в это же время «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова» (не позднее августа 1825 года):
Кто отклонил французскую поэзию от образцов классической древности? Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и даже строгую музу старого Корнеля? Придворные Людовика XIV. Что навело холодный лоск вежливости и остроумия на все произведения писателей 18-го столетия? (Курсив мой — В. Е.) (11. 33).
В трактате-поэме Буало «Поэтическое искусство» Пушкин находил странную смесь «некоторых готических понятий» с «правилами Горациевой пиитики» (11, 307). А на классицистическую сентенцию Буало «Un sonnet sans défaut vaut seul un long poème» (сонет без изъяна стоит больше длинной поэмы) реагирует в «Отрывках из писем, мыслей и замечаний»: «Хорошая эпиграмма лучше плохой трагедии... что это значит? Можно ли сказать, что хороший завтрак лучше дурной погоды?» (11, 54).
В чем причина изменения отношения к французской классике XVII века и к Буало в частности по сравнению с представлениями о них во времена юности? По-видимому, это явилось следствием полного переосмысления Пушкиным своего жизненного и творческого пути во время Михайловской ссылки, о чем немало написано, особенно в постсоветское время, в том числе и автором настоящей статьи. Свидетельств этого переосмысления достаточно и в творчестве поэта, например, в стихотворном послании к Чаадаеву (декабрь 1824 года):
Чедаев, помнишь ли былое?
Давно ль с восторгом молодым
Я мыслил имя роковое
Предать развалинам иным?
Но в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень и тишина,
И в умиленье вдохновенном,
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена.
(курсив мой — В. Е.)
Под «развалинами иными» подразумевались, конечно, «обломки самовластья» из послания Чаадаеву 1818 года, а «бурями смирённое» сердце свидетельствовало о том самом переосмыслении Пушкиным всей предшествующей Михайловской ссылке жизни, ознаменованном трагедией «Борис Годунов»[10], третьей и четвертой главами «Евгения Онегина», стихотворением «Пророк», справедливо значащимися среди его вершинных творческих достижений.
Однако тема французской поэзии не была исчерпана Пушкиным в отмеченных статьях — позднее, в 1833—1834 годы, Пушкин опять обращается к этой теме в оставшейся незавершенной статье «О ничтожестве литературы русской». И здесь происходит еще одна метаморфоза в отношении Пушкина к тому же периоду французской литературы и Буало. Теперь Буало представлен «великим критиком» и цитируются его восторженные строки из поэмы-трактата, посвященные предвосхищавшему классицизм творчеству Малерба[11]:
Наконец пришел Малерб и первый во Франции
Дал почувствовать в стихах точную гармонию,
Показал силу слова, помещенного на должном месте,
И подчинил музу правилам долга.
Исправленный этим мудрым писателем язык
Перестал являть разборчивому уху что-либо грубое,
Строфы научились литься с изяществом,
И один стих не дерзал более вторгаться в другой (франц.).
А дальше следует достаточно патетическое пушкинское признание, воздающее должное корифеям конца XVII века, в том числе и Буало, здесь, правда, в отличие от предыдущих пушкинских статей, Буало предстает в общем строю, а не отдельно, как прежде:
Каким чудом посреди [сего жалкого ничтожества, недостатка истинной критики и шаткости мнений, посреди общего падения вкуса] вдруг явилась толпа истинно-великих писателей, покрывших таким блеском конец XVII века? Политическая ли щедрость кардинала Ришелие, тщеславное [ли] покровительство Людовика XIV были причиною такого феномена? или каждому народу судьбою предназначена эпоха, в которой созвездие гениев вдруг является, блестит и исчезает?.. Как бы то ни было, вслед за толпою бездарных, посредственных или несчастных стихотворцев, заключающих период старинной французской поэзии, тотчас выступают Корнель, Паскаль, Боссюэт и Фенелон, Буало, Расин, Молиер и Лафонтен. И владычество их над умственной жизнью просвещенного мира гораздо легче объясняется, нежели их неожиданное пришествие (курсив мой — В. Е.) (11, 270).
Затем те же поэты признаются «возвышенными умами 17-го столетия», Буало поэтом, «одаренным мощным талантом и резким умом», а его поэма-трактат, иронически называемая ранее Кораном, именуется «уложением», которому покорилась словесность. (11, 271). При этом если в 1825 году словесность эта характеризовалась «лжеклассической», «образованной в передней» и «никогда не доходившей далее гостиной» (11,38), то теперь о ней сказано:
Отселе вежливая, тонкая словесность, блестящая, аристократическая — немного жеманная, но тем самым понятная для всех дворов Европы — ибо высшее общество, как справедливо заметил один из новейших писателей[12], составляет во всей Европе одно семейство (курсив мой — В. Е.) (11, 271).
В чем тут дело, в чем причина нового изменения позиции Пушкина по отношению к Буало и его доктрине, можно лишь догадываться, продолжая чтение рассматриваемой статьи:
Между тем великий век миновался. Людовик XIV умер, пережив свою славу и поколение своих современников. Новые мысли, новое направление отозвались в умах, алкавших новизны. Дух исследования и порицания начинал проявляться во Франции. Умы, пренебрегая цветы словесности и благородные игры воображения, готовились к роковому предназначению XVIII века.
Ничто не могло быть противуположнее поэзии, как та философия, которой XVIII век дал свое имя. Она была направлена противу господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов, а любимым орудием ее была ирония холодная и осторожная и насмешка бешеная и площадная (курсив мой — В. Е.)(11, 271).
Продолжая чтение, мы видим, что в размышлениях Пушкина о французской литературе происходит замена объекта критики: еще более резкое неприятие, чем Буало и поэзия XVII века, вызывает теперь век XVIII, энциклопедисты и Вольтер («султан французского Парнаса», великий из великих[13]):
Вольтер, великан сей эпохи, овладел и стихами, как важной отраслию умственной деятельности человека. Он наводнил Париж прелестными безделками, в которых философия говорила общепонятным и шутливым языком, одною рифмою и метром отличавшимся от прозы — и эта легкость казалась верхом поэзии; наконец, и он однажды в своей жизни становится поэтом, когда весь его разрушительный гений со всею свободою излился в цинической поэме[14], где все высокие чувства, драгоценные человечеству, принесены в жертву Демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов обругана (курсив мой — В. Е.) (11, 271 — 272).
И это уже не просто попытка рассчитаться с заблуждениями юности, со своим юношеским радикализмом, это уже не эстетическое неприятие, как, вероятно, было в случае с Буало, здесь угадывается что-то более глубокое и важное.
Это новое, сильное ощущение пунктирно прочерчивается своего рода смысловыми точками рассматриваемой нами статьи, выделенными курсивом:
Все возвышенные умы следуют за Вольтером… Европа едет в Ферней на поклонение. Екатерина вступает с ним [в дружескую переписку]. Фридрих с ним ссорится и мирится. Общество ему покорено. Наконец Вольтер умирает в Париже, благословляя внука Франклина[15] — и приветствуя Новый Свет словами, дотоле неслыханными[16]!..
Смерть Вольтера не останавливает потока <…>
Старое общество созрело для великого разрушения. Всё еще спокойно, но уже голос молодого Мирабо, подобный отдаленной буре, глухо гремит из глубины темниц, по которым он скитается...
Европа, оглушенная, очарованная славою французских писателей, преклоняет к ним подобострастное внимание. Германские профессоры с высоты кафедры провозглашают правила французской критики. Англия следует за Франциею на поприще философии, Ричардсон, Фильдинг и Стерн поддерживают славу прозаического романа. Поэзия в отечестве Шекспира и Мильтона становится суха и ничтожна, как и во Франции; Италия отрекается от гения Dante, Метастазио подражает Расину (курсив мой — В. Е.) (11, 272).
Обобщая, можно сказать, что Вольтер, по теперешней оценке Пушкина, готовил «старое общество» к великой революции. Таким образом, разговор о французской поэзии оказывается включенным в контекст общей истории Европы и, вероятно, в какой-то степени даже в контекст политический пушкинского времени, если иметь в виду июльскую революцию 1830 года во Франции и антироссийскую позицию Франции во время Польского восстания 1830 — 1831 годов.
Так завершаются заметки Пушкина 1822 — 1825 — 1834 годов о французской литературе.
В качестве послесловия к нашему обзору пушкинских размышлений обратим внимание на то обстоятельство, что упоминание в последней пушкинской статье Франклина, американского дипломата и видного политического деятеля, связывает статью «О ничтожестве литературы русской» с чрезвычайным интересом Пушкина к Америке, наиболее значимо проявившимся в следующем, 1835 году, когда им будет написана статья о «Записках» Джона Теннера и прочитана книга А. Токвиля[17] «О демократии в Америке», произведшая на него неизгладимое впечатление. Именно ее имел в виду Пушкин в черновом варианте письма к Чаадаеву от 19 октября 1836 года:
Петр Великий укротил дворянство, опубликовав Т а б е л ь о р а н г а х, духовенство — отменив патриаршество (NB: Наполеон сказал Александру: Вы сами у себя поп; это совсем не так глупо). Но одно дело произвести революцию, другое дело это закрепить ее результаты. До Екатерины II продолжали у нас революцию Петра, вместо того чтобы ее упрочить. Екатерина II еще боялась аристократии; Александр сам был якобинцем. Вот уже 140 лет как <…> сметает дворянство; и нынешний император первый воздвиг плотину (очень слабую еще) против наводнения демократией, худшей, чем в Америке (читали ли вы Токвиля? Я еще под горячим впечатлением от его книги и совсем напуган ею) (разрядка авторская, курсив мой — В. Е.).
Совершенно очевидно, что Пушкин знал Франклина, интересовался политической жизнью в США, в частности, был в курсе выборов американского президента в 1829 году — о последнем свидетельствуют строки поэмы «Езерский», создание которой относится к предшествующему последней пушкинской статье году, 1833-му:
Что геральдического льва
Демократическим копытом
У нас лягает и осел:
Дух века вот куда зашел! —
где «осел» — символ Демократической партии США, а ее лидер Эндрю Джексон стал (1829 — 1837) 7-м президентом США[18].
Процитированное выше признание из черновой редакции письма к Чаадаеву свидетельствует о пушкинской обеспокоенности ростом демократических тенденций в мире, которые угрожали, по его мнению, существованию дворянства (читай — аристократии) в том числе и в России, процесс падения которого (дворянства) был запущен в России Петром I и продолжался, по убеждению поэта, и в его время, в 30-е годы ХIХ века.
Все отмеченное безусловно находилось в поле зрения Пушкина во время работы над статьей «О ничтожестве литературы русской».
Острое неприятие Вольтера, проявившееся в последней статье, доходящее впоследствии до попытки его полного уничижения[19], имеет непосредственное отношение к нашей теме, но заслуживает отдельного рассмотрения.
[1] Поэма Вольтера «Орлеанская девственница».
[2] Жан-Батист-Луи Грессе (1709 — 1777) — французский поэт и драматург, член Французской академии.
[3] К этому же стихотворению Грессе (в ином переводе — «Монастырь») восходит известное стихотворение К. Н. Батюшкова «Мои пенаты. Послание к Жуковскому и Вяземскому» (1812), на которое также ориентировался Пушкин в своих первых опытах.
[4] Никола Буало-Депрео (1636 — 1711) — французский поэт, литературный критик, крупнейший теоретик классицизма, автор поэмы-трактата «Поэтическое искусство» («L’art poétique», 1674).
[5] Томашевский Б. В. Пушкин, книга 1 (1813 — 1824), М. — Л., Издательство Академии наук, 1956, стр. 107.
[6] Никола Буало пользовался непререкаемым авторитетом и оказал огромное влияние на всю поэзию XVII века, пока в 1820-е в бурную полемику с классиками не вступили французские романтики, ниспровергавшие Буало, обличавшие несостоятельность его теоретических положений. Споры вокруг Буало получили сильный отзвук в европейских литературах, включая русскую.
[7] Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 17 тт. М. — Л., Издательство АН СССР, 1937 — 1959. Т. 12, стр. 191. В дальнейшем все ссылки на это издание даются в тексте арабскими цифрами: том и страница через запятую.
[8] Людовик XIV де Бурбон (1638 — 1715) — король Франции (с 1654 года), известный как «король-солнце».
[9] Поэма-трактат в четырех песнях «Поэтическое искусство» (1674).
[10] В письме от 29 сентября 1826 г. Вяземский сообщал А. И. Тургеневу и В. А. Жуковскому: «Пушкин читал мне своего Бориса Годунова. Зрелое и возвышенное произведение… дело в том, что историческая верность нравов, языка, поэтических красок сохранена в совершенстве; что ум Пушкина развернулся не на шутку, что мысли его созрели, душа прояснилась, и что он в этом творении вознесся до высоты, которой он еще не достигал».
[11] Франсуа Малерб (1555 — 1628) — поэт, подготовивший переход французской поэзии к классицизму.
[12] Вероятно, госпожа де Сталь.
[13] См. начало настоящей статьи, где цитируется лицейская лирика.
[14] Поэма Вольтера «Орлеанская девственница» (1735).
[15] Бенджамин Франклин (1706 — 1790) — один из отцов-основателей США, посол во Франции с 1776 по 1785 гг.
[16] Франклин привел к Вольтеру своего внука, которому Вольтер сказал: «Бог и свобода», то есть уравнял между собой два эти понятия.
[17] Алексис Токвиль (1805 — 1859) — французский политический деятель, лидер консервативной партии порядка во времена Июльской монархии при Луи-Филиппе, в 1831 г. посетил США для ознакомления с положительными и отрицательными сторонами нового государства.
[18] Более подробно об этом — в нашей статье «Демократическим копытом…» (Политические воззрения Пушкина) — В. кн.: Есипов В. Пушкин. Тридцатые годы, М., «Флобериум/RUGRAM», 2024, стр. 223 — 234.
[19] Статья «Вольтер» (1836) и пастиш «Последний из свойственников Иоанны д’Арк» (1836 — 1837).
Есипов Виктор Михайлович — литературовед, пушкинист. Родился в 1939 году в Москве. Автор книг стихов (М., 1987; CПб., 1994, 2016, 2021, 2022), а также историко-литературных книг «Пушкин в зеркале мифов» (М., 2006), «Божественный глагол» (М., 2010), «От Баркова до Мандельштама» (М., 2016), «Мифы и реалии пушкиноведения» (М., 2018), «Пушкин и Николай I. Исследование и материалы» (СПб., 2019), «Переписка А. С. Пушкина с А. Х. Бенкендорфом» (СПб., 2020), «Пушкин. Тридцатые годы» (М., 2024) и многих публикаций в журналах и сборниках. Постоянный автор «Нового мира».
Опубликовано в Журнале №9