Сонеты

Елена Орлова — выпускница моего семинара на Высших литературных курсах Литинститута. Для меня — честь и радость представить ее стихи читателям «Нового мира». Тот случай, когда преподаватель может гордиться своим учеником. Лена пришла в семинар уже зрелым, сложившимся поэтом. «Учить» ее, собственно, было нечему. Разве что помогать узреть в тексте фонетические диссонансы либо логические нестыковки.

То, что она в публикуемом цикле обратилась к форме шекспировского сонета, — особенно приятно, поскольку мне некогда довелось перетолмачить целиком «Сонеты Потрясающего Копьем». Их коллизия основывается на любовном треугольнике, состоящем из Автора, его Fair Friend и загадочной Dark Lady. Здесь не место высказывать предположения о прототипах этой трагедии — скажу лишь, что данный цикл воспринимается мной как ответ Темной (Смуглой?) Леди делящим ее двум представителям «грубого и нечуткого гендера». Лукавство и бессердечность женского комментария не отменяют ни поэтической, ни человеческой значимости сказанного.

Отныне всем нам, «грубым и нечутким», предстоит как-то жить с этим новым антропологическим знанием. Полагаю, недурным комментарием к предлагаемому циклу может служить финал 149-го сонета Потрясающего Копьем (перевод мой):

Удел слепца — презрение и злость.

Ты любишь тех, кто зрит тебя насквозь.

 

Виктор Куллэ

 

 

*  *  *

 

Как счастлива несчастная любовь,

Когда тебя единственный — не любит!

Такой любви сочувствует любой:

Всевышний Сам, и ангелы, и люди.

Прекрасен твой зеркальный визави —

Лицо озарено печалью горней!

Когда взаимны сразу две любви,

Не выразишь, какое это горе.

Для общества ты — мелкий паразит.

Все ангелы внезапно отлетели.

И зеркало бесстрастно отразит

Агонию души в уставшем теле.

Всё это завершится худшей мукой —

Виной, опустошением и скукой.

 

*  *  *

 

Прелестница, какая красота,

Цвела в твоём зеркальном отраженьи?

Влачились за тобой, как два хвоста,

И счастливы бывали в униженьи

И рыцарь сам, и белокурый друг.

Бросали, не жалея, жизнь на ветер!

А для меня — очерчен скорбный круг,

Где два хвоста мной, как собакой, вертят.

Мне некуда деваться — я верчусь!

Для одного измена будет ядом —

Убью, коль скоро лгать не научусь.

Другой — меня убьёт единым взглядом.

Сколь горестно терплю, а всё плоха:

Блудница и вместилище греха.

 

*  *  *

 

Не Божий, а вполне животный страх

Не выдам ни гримасами, ни плачем.

Большая честь — гореть на двух кострах.

Зачем коптеть? Трещи как можно жарче!

С двух обжигов красивей кирпичи.

С двойным клеймом — загадочнее лица.

Подпрыгивай, кукожься и шкварчи —

Дай Господу предлог повеселиться.

Пускай Творец, когда посмотрит вниз,

Узрит, что в половинном нашем веке

Не вытравил тлетворный гуманизм

Удвоенных стремлений в человеке.

Двукрылый ангел пляшет за спиною

Того, кто мучим карою двойною.

 

*  *  *

 

Ни копьетрясца, ни его дружка!

Какой неинтересный светский раут.

Сначала от стихов болит башка,

Потом ещё и музычку играют.

Мне рыцарь предложил бокал вина,

И выражает взгляд его голодный,

Что дама, в свет пришедшая одна,

Во тьму должна идти за кем угодно.

Где прежний мой неукротимый нрав?

Где бурные вскипающие силы?

Растолковать ему (хотя он прав),

Что мыслить в этом роде — некрасиво?

Но к старости — со многим я смирилась.

В уборную спросившись, удалилась.

 

*  *  *

 

Не предложил ни сердце мне, ни руку,

Не выделил среди иных подруг.

Зачем душой болею, что на муку

Бессовестного обрекаю вдруг?

Не ангел мной, а старый чёрт поруган!

Откуда в сердце чёрная вина,

Что я его светловолосым другом

Неотразимо так увлечена?

Немного толку в трёпе отвлечённом:

И causa, и culpa — всё одно!

Вместилище греха с душою чёрной —

Вот имя, что несчастной суждено!

Так и останусь мучиться до гроба,

И проклянут меня навеки оба.

 

*  *  *

 

Бог милостив — я возлюбила Бога!

Жизнь обрела связующую нить,

Но бросить этих двух — ещё немного

Рассудок мне велит повременить.

Любовь — Ему, а этим — что попроще.

Для Господа — нектар, для смертных — яд!

Пусть кесари, забрав своё, не ропщут,

Дурного обо мне не говорят.

Мне снилось: размышляя о высоком,

Заснеженной тропой бреду к реке,

В потёмках шелестя сухой осокой,

Бульдогов двух ведя на поводке.

У берега, где мёртвая водица,

Они, пожалуй, могут пригодиться.

 

 

*  *  *

 

В солнцеворот, в морозный тёмный вечер —

Осознанно, отнюдь не впопыхах —

Два имени хочу увековечить,

Запечатлеть в темнеющих веках.

Чего бы я потом ни говорила,

Всё рыцарство московское — фигня,

Когда припомню Вульфа Михаила,

А вместе с ним и Гошу Воробья.

Один из них — второй, другой — не первый.

Идальго костромских я не предам!

Мне эти двое вытрепали нервы

На зависть трём столичным господам.

Пускай от горя мучаюсь ночами,

Припомню этих двух, и — полегчает.