Тонкий теннисный мяч

Страх высоты

 

в соснах рыжих обложенных мхами

и не с севера а по кругу

велико оно почвенное дыханье

собирательный образ всего что к югу

 

белки здесь атланты и лемурийцы

их цивилизация давно утопла

в голубых мехах в нежелании бриться

и как пламя сыреет в сосновых соплах

 

но боятся все — подложка из прелых листьев

прикрывает этой ловушкой — бездну

о которой знают клесты и натуралисты

да и я догадаюсь когда исчезну

 

белки тянутся лапками к беспредметной

как Кандинский живописи — перелетая

с ветки на ветку и отпуская ветку

обретают целое без деталей

 

велико оно — то что неуловимо

в этом случае даже стрелок завзятый

белке в глаз попадая стреляет мимо

ибо глаза — это шестой десяток

 

что-то вроде фона для акварели

как придумал её фоновщик

аниматору в помощь так и качает ели

ветер движущийся на ощупь

 

вся округа — словно слезу сморгнули

потому и страх высоты — с позиций

пробивающей все параллели пули —

невозможность где-то остановиться

 

так и мы — мы падаем и паденье

замедляется верою в то что хуже

быть не может уже как кажется но по тени

видно как нарастает ужас

 

 

*  *  *

 

зимний ли солнцестоянья равноденствия ли день

мы с тобой на расстоянье друг от друга в 40 дэн

 

несмотря на сталь во взгляде на скопление руки

мы умеем только гладить забывая утюги

 

и проводим день в сомнении выключили или нет

и горит как халапеньо круглый год в прихожей свет

 

у чуковского в балладе совершившие побег

утюги лежат на складе

мы умеем только гладить

словно землю — первый снег

 

нас ещё подводит память — но слышна благая весть

провод не переупрямить  всё мы выключили здесь

 

 

*  *  *

 

раз человек кричит — в нём что-то умолкает

в нём тишина даёт ужасный крен

а человек был послан за мелками

цветными — морем — к острову сирен

 

сиреневый обглоданный мальками

до основанья ультрафиолет

уже не звук — но и ещё не цвет

 

русалки обнажают свой скелет

и кружатся над слухом музыкальным

и человек рождается чуть свет

 

как будто криком выброшен на берег

и видит и глазам своим не верит

и шепчет — жаль что смерти нет

 

 

*  *  *

 

выходит на лоджию водка течёт по усам

в рот попадает капля заставляющая ухмыльнуться

«если тень твоя так прекрасна каков же ты сам»

в кухонном свете кажется — папский нунций

 

смотрит на танец дервиша — тот кружась

как менделеев смешивает в мензурке

звёзды с планетами дабы себя ужать

с кухни зовут назад кореша-придурки

 

души родные — сейчас говорит докурю

сам же правую руку протягивает к небу

левую отдаёт на съедение декабрю

и смотрит на тень — там три корочки хлеба

 

и просмоленный бычок что дошёл до конца доски

эй! ну вы где? а он уже белый танец

с пригласившей его с посеребрившей виски

с соведущей танцует — пьём без тебя засранец!

 

 

*  *  *

 

мяч обёрнутый в шерсть овечью

круглый тёплый

предназначенный к жизни вечной

только-только

 

обретённый — необратимо

совершенства теряет форму

как филонов в свою картину

в спин завёрнут

 

как художник в свой пир последний

тонкий теннисный мяч закручен

он головке ракетки смертной

сделал ручкой

 

короли собираясь в толпы

на холсте на его грунтовке

наблюдают как круглый тёплый

ловкий делается неловким

 

как его костлявые ручки

внутрь сложенные крест-на-крест

вдруг вываливаются как крючья

и цепляют миры в прекрасном

 

он цепляет миры в прекрасном

но игры не желает портить

и не мяч но картина маслом

разворачивается на корте

 

 

*  *  *

 

это каким же надо его абразивом

обрабатывать дни и ночи

чтобы тело любви предстало в невообразимом

в неисцелимом виде человеческой оболочки

 

вы же видите сами

как поменялась концепция а с ней — визуальный ряд

просто раньше лучи доставали щипцами

а теперь кесарят

 

просто раньше огни горели кривляясь

а теперь беззвучно сидят в колясках

фонарей с чудно́й испуганной лялей

человечества — утопив её в ласках

 

смерть ведь тоже должна вначале родиться

вот и мы прародители всех печалей

отказались выбелить стены в лица

тем и старость свою зачали