Фридрих Вильгельм Вагнер родился 16 августа 1892 года в местечке Хенвайлер, в земле Рейнланд-Пфальц и провел свое детство в Бретценхайме и Бад-Кройцнахе. К двадцати годам был автором двух поэтических книг («Из тесноты», 1911 и «Путь одинокого», 1912). Ранние стихи Фридриха Вильгельма написаны под влиянием немецкого романтизма и символистов — Райнера Марии Рильке и Стефана Георге. После поступления в Мюнхенский университет в 1911 году Вагнер начал вести кочевой и богемный образ жизни, переезжая из одного города в другой — в Париж, Берлин и Цюрих. Вагнер примыкает к литературным кружкам, близким экспрессионизму, — к берлинскому журналу «Aktion» Франца Пфемферта, цюрихскому альманаху «Die Ähre». В 1915 году он участвует в создании кабаре «Пантагрюэль» (Цюрих), из которого вскоре вырастет центр дадаизма — кабаре «Вольтер».
В 1918 году выходит книга «Гибель». Больной туберкулезом и пристрастившийся к вызывающим зависимость препаратам* Вагнер лишается поддержки семьи и становится для друживших с ним литераторов прообразом «нищего поэта» (возможно, таковым он стал и для Франца Кафки в рассказе «Голодарь»). В связи со своим состоянием Вагнер несколько раз попадал в психиатрическую лечебницу — это легло в основу его поэтического шедевра «Сумасшедший дом» (цикла стихотворений, выпущенного в 1920 году в Ганновере). Здесь экспрессионистский «взрыв» Вагнера перешел в холодную конкретику «новой вещественности», что соответствует идее книги: история превращения человека в предмет.
В 1920-м же выходит и последняя книга поэта «Дева лопнуть норовит. Гротески». Семья в очередной раз принимает своего блудного сына, взяв с него обещание навсегда завязать с поэзией. Вагнер становится простым банковским сотрудником в городке Бад-Кройцнахе и женится. Этот брак оказывается бездетным, и вскоре жена оставляет Фридриха. Вагнер умирает 22 июня 1932 года в Шёнберге (Шварцвальд). Лишь спустя десятилетия его любимая кузина узнаёт о том, что когда-то он был поэтом. Имя Фридриха Вильгельма Вагнера не встречается в крупных антологиях экспрессионизма, переиздавать его сочинения начали только с 1980-х годов, благодаря усилиям литературоведа Вильфрида Ирига. К сожалению, и по сей день его стихи известны только ценителям поэзии немецкого авангарда. На русский язык они переводятся впервые.
Настоящая подборка стихотворений Вагнера представляет его поэтическое творчество в своем развитии: от более раннего — к избранным стихотворениям из цикла.
Стихотворения Фридриха Вильгельма Вагнера взяты из сборников «Путь одинокого» (1912), «Гибель» (1918), «Сумасшедший дом» (1920), «Дева лопнуть норовит» (1921) и журналов «Die Ähre» (1913 — 1915).
* * *
Холод, тишь и пустота.
Умерла моя мечта.
Чудеса молчат.
Я совсем окоченел,
отупел.
И кровоточит закат.
Воздушный шар
Шар воздушный плавно взвился.
Удивился ротозей.
Конь в упряжке застрелился.
Паровоз сошёл с путей.
Дед на крыше в пляс пустился.
Дева лопнуть норовит.
Шар воздушный плавно взвился,
сделав сильно важный вид.
* * *
Вплоть до последнего до дня
одела в серое меня
великая усталость.
И вот, как мятое пальто,
ношу себя, свой ум и то,
что мне сказать осталось.
Путь с краю
По вечерам бреду я шагом чинным
всё той же тихой боковой тропой.
Здесь мира не нарушить ни машинам,
ни омнибусам, ни толпе людской.
Здесь всем экстазам и страстям звериным
даруется отрада и покой.
Ты улыбнёшься малышам невинным,
задумавшись над собственной судьбой,
как в ящике стола, отыщешь робко
давно минувшее — вот писем стопка,
ты с тайным трепетом развяжешь нить —
и вдруг увидишь город, где ребёнком
ты воздыхал — мальчишка по девчонкам,
чьи имена давно успел забыть.
Автопортрет
Он нищ, а к звёздам устремляет взоры,
тащась туда, где тихо тлеет пламя.
Он жирными замучен голосами,
из уст роняя тощие укоры.
Терзает северных туманов стужа
и трезвость звонко-ледяная, снова
и снова сумрачные силы кружат
его, бегущего угла и крова.
Он, гость случайный всюду, неумело
с оравой праздной пьянствует в притонах,
он, сам себя растративший всецело,
он, кровь проливший при любых знамёнах,
ища свой род старинный — в отдалённых
краях земли его зароют тело.
Ночь знойная
Облапанные влажными глазами
спортсмены-силачи. Здесь самый сок.
Ночь знойная. Уж протрещал над нами
полиции свисток.
Жандармы ищут жуликов. А выше
оплывшая луна расписывает крыши.
Вечер на Цюрихском озере
Под лютню развели сплошной елей
три бабушки из Армии спасенья.
И воздух затхлым стал в одно мгновенье.
Вдали гуляки близ бульварных фей.
Вода блестит зловеще. Грозно рея,
тучнеют тучи над хребтами гор.
Все паруса пустились в порт скорее,
а голубой трамвай во весь опор.
И рухнут небеса. Под тротуаром
земля проступит, вся в провалах чёрных.
И содрогнётся люд и едким паром
испустит крик, дыханье обречённых.
Вечер
День отзвенел,
и звук его розоват.
Поток допел
своё. Наступил закат.
А в парке средь дерев
мрак проснулся.
Выстроенных дев
мрамор встрепенулся.
Мир
Уж ни души в шалмане.
Лишь, клеясь у окна,
стал мальчик-половой.
Уж тяжко тишина
нависла на поляне.
А у реки, в тумане,
взвился визг и вой.
Плач и просьбы песьи
людям не слышны.
А в поднебесьи,
чахлая, в депрессии,
роза луны.
Кафе в немецком городе
Фрак кельнера. Услужливость продажных.
Поэт о позах помышляет разных.
Хозяин грузный в шароварах грязных
расшаркался пред гостем, что из важных.
При виде барышень у полового,
мальчонки, робость. Смачный взмах смычков.
Напыженных буржуйских животов
блаженство после жирного прожёва.
Кокоток смех — благословенье блуда.
Меж вздутых рож дельцов как дерзко вздеты
самонадеянные эполеты —
соблазн блондинки блёкло-белогрудой.
Пиликанье. Поэт поник главой.
Старик увлёкся газетёнкой гадкой.
«Счёт!» — протрещало звонко над площадкой.
Поэт ушёл. Раскисший и кривой.
Сумасшедший дом
I
Словно преступники. Я да пара
девок. С нами два санитара.
В зелёном автомобиле.
Каргу пристегнуть
покрепче к койке пришлось ремешком.
Другая, вздымая юную грудь,
мешком
валилась. Её тащили.
Но в автомобиле
стала тише и закурила.
И санитарам говорила,
юными потрясая грудями,
что живёт она с
семью мужьями.
И дитём без глаз — —
— — — —
Мы едем в сумасшедший дом.
И мир кончается на том.
II
И мы ползём,
плетясь шажком
сонливой клячи,
молча̀ молчком,
кру-гом —
Изредка лишь
заскулишь
в плаче —
А санитары
курят гаваны,
большие сигары.
Они и не спросят.
Ведь мы — болваны,
которые носят
платья, что им не годятся.
Мы то, с чем вовсе не надо считаться.
III
Нервнобольные крик коровий
впотьмах испускают
ночью.
В клочья
цепи рвут, кровати ломают.
И крови
выхаркивают фонтаны,
во мрак, где отравой глаза охраны.
IV
Сочельник. Всё до боли знакомо:
Ёлка, в игрушках, как дома,
прямо касалась потолка.
Охранники громче грома
праздничный голосили напев.
Сладкая дрёма
издалека.
Больные глазели, оглупев
слегка.
Один вдруг стал насвистывать что-то.
Какие-то звуки
издавал.
Колени сгибал.
Его руки
всё силились до чего-то добраться.
Он смеялся, кричал:
«К оружию, братцы!»
Смеялся,
при этом схватил
одного из охраны и хрякнул об стенку вихром.
Хруст раздался.
И сжатым жилистым кулаком
череп ему размозжил.
VI
Нам никогда
не возражают словом «нет».
Ведь всё, что говорим мы, ерунда.
Вот мы и слышим: «да».
Ты царь? Ты пёс? Ты нищий? — Бред? — Не бред.
Кричишь? — В ответ
глаза, которым доброта чужда.
А кой-кого пропал и след —
в каморке круглой. Солнца свет
не попадёт туда.
VII
Ночь грустью грызла. Голося
глуховато, бил колокол.
Колок укол.
Морфин*. Желанная усталость
теплом по жилам растекалась,
смерть неся.
И во сне мы
поплыли
средь звёздной пыли —
витаем
и таем
в пространстве, немы.
VIII
Из мира нас взяли прочь
и поставили в ночь.
Нас окружили
прутьями клети,
и бьются взоры об прутья эти.
Мы сохнем, а были
когда-то в цвете.
Губы уж не поют, изнурясь,
остыли
к жизни на свете.
Грубость и грязь
стали словом и слогом
в этом месте, про́клятом самим Богом.
IX
А в 8 надо спать ложиться.
Хотя порою
никому не спится.
Покою
нет. Скулим. Как камень койка.
Этот неколебимо и стойко
чавкает всю ночь напролёт.
Тот болтает бойко.
А тот — он толст и седовлас —
скачет взад и вперёд
в чём мать родила.
Но тут охранник его берёт
и — раз — бросает назад на матрас
во всю мочь.
И так всю ночь
досветла.
X
Христос, что на стене, как тот
из нечистот
расцветший цвет.
Он глух и к кликам, и к заклятьям.
Ему никак не внять им.
Его нет.
Распяты мы, пригвождены к кроватям.
Лежим, погружены в моленья.
И не ждём спасенья.
XII
Когда после тягостной ночи солнце
взошло из тьмы,
в ужасе мы
очнулись тут,
сквозь ржавые прутья поглядели
в оконце —
меж ними был сжат
неба лоскут.
Больные выползли из постели.
В них тоже всё сжалось.
Ведь эта малость —
быть может, последняя из услад.
Но охранник их загнал кулаками
назад
в кровати адское пламя.
Ницберг Александр Абрамович родился в 1969 году в Москве. С 1980 года жил в Германии и Австрии. Издал на немецком четыре книги стихов, учебник поэзии и переводы произведений русских классиков (Александра Пушкина, Федора Достоевского, Михаила Булгакова, Анны Ахматовой, Николая Гумилёва, Владимира Маяковского и Даниила Хармса). В России принял участие в антологии «100 стихотворений о Москве / 100 Gedichte über Moskau» (составитель Артём Скворцов, редактура переводов и переводы Александра Ницберга [и др.], М., 2020). В 2023 году вернулся в Москву. Лауреат премий «Читай Россию» (2014), Государственной премии Австрии (2019) и медали Пушкина (2025, «За большой вклад в сохранение и популяризацию русского языка и культуры за рубежом»). Преподает в Высшей школе перевода МГУ, ведет межкультурный интернет-проект «Полифон» (vk.ru/dasistpolyphon).
* Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.