Неслучайное пламя

*  *  *

                          Эти бедные селенья,

                         Эта скудная природа…

                                               Ф. Тютчев

забормочет по трубам, задышит

эта новая жизнь в чугуне —

запотеет стекло, заколышет

кисею на железной струне

лыжи-валенки, заячьи шубы,

на протёртых подмышками швах

нитку времени бабы-суккубы

в золотых закусили зубах

и не то, что вы мните, природа,

просто липнет само к сапогам —

голубой огонёк небосвода

и ворованный лес по углам

недоносок родился просрочен,

заспиртованный свет фонарей

да и климат здесь тоже не очень,

малосольных не сыщешь гвоздей

кто босой по горящему торфу

бродит в рубище рваном опять?

возвращайся к себе на голгофу

— больше некого благословлять

Lugdunum^[1]

Из этих трещин и щелей,

подвальных этих подземелий

струится запах алтарей,

давно погашенных, и келий,

необитаемых давно, —

как будто помнит камень влажный

и кровь, и сладкое вино,

его омывшие однажды.

Пенаты, где вы? Лары, где?

Что вопрошающему втуне

— ветрило вверивший судьбе

отныне молится фортуне,

светилам ночи, солнцу дней,

полубогам речным, озёрным,

торговых шуму площадей

и лодкам парусным, моторным.

Лишь иногда в метро, когда

сквозь время едут пассажиры,

он в темноте встречает взгляд

богов, которые здесь жили.

Стихи на спасение альманаха «Северные цветы»,

издаваемого Дельвигом, из наводнения,

бывшего в Петербурге 7 ноября 1824 года

Подмокший томик «Северных цветов»

из той же самой луковицы снов,

в которых побелевшая Нева

стальные закусила удила

и гонит, подперев одной волной,

волну на город, как пехоту в бой.

Вода! Вода! Бесшумно, как злодей,

с отмычками невидимых ключей

ворочает в подвале сундуки,

бочонки крутит, двигает тюки,

и тонкий томик «Северных цветов»

плывёт во тьме среди свиных голов

и рыбин осетровых и морских

— и весь его александрийский стих.

Вставай, о Дельвиг! В царство Гесперид

пришла Нева и в дверь твою стучит.

Буди Никиту, пусть бежит в подвал,

спасай тираж, вытаскивай журнал

(точнее, альманах) — пока зоил

в газетке злой об том не раззвонил.

…Мои «Цветы» в разводах по краям

иным сообразуют временам,

когда горел покинутый мной дом,

нечаянным охваченный огнём,

лизало пламя бедную тетрадь,

хореев строй и ямбов строгих рать —

но чудо! чудо! Дымных вдруг небес

отверз корыто громовержец Зевс,

обрушил побелевший ток воды

— и луковицу спас, и спас «Цветы».

*  *  *

Ни мысли, ни чувства, ни этого тела

— но птичка из леса на небо взлетела,

и двинулись горы, всплывает луна,

нелунным каким-то покоем полна.

Играй, музыкант, — желторотый рожок

во мне неслучайное пламя разжёг:

и жилы, и вены, и корни волос

нездешний какой-то ласкает мороз.

Был август, бесшумно катился трамвай,

апостол возился с воротами в рай,

бульварных витрин разгорались костры,

наверх по реке поднимались мосты,

и медная всадница в парке ночном

сражалась одна с придорожным кустом.

Я слышал, как сабелька свищет во тьме,

но мнилась иная мелодия мне —

там кто-то всё время играл невпопад,

то шёл впереди, то полшага назад

сдавал, замолкал, и тогда пустоту

вещей заполняли, как черти в аду,

цикады. Но сабельки взмах! И слышней

была, что в начале звучала вещей.