Варенье из падалицы. 2023, 2024

Записная книжка — вроде садового рундука для нападавших в нее строчек, мечтавших стать то ли стихами, то ли прозой. Можно время от времени в нее заглянуть. Накопившееся за полвека с лишним, до 2020-го, вошло в книгу «Варенье из падалицы» (2023), следующие два года составили публикацию в «Новом мире» (2024, № 7). И вот собралось еще за два.

 

2023

 

На новогоднюю вечеринку оделась в голые плечи.

 

Я помню, как они смотрели друг на друга. Стояли-то в разных концах  многолюдного зала, но словно обнявшись.

 

Раскачиваясь и подгибая ноги, молодые люди с девицами танцевали орангутанго.

 

Что может быть невесомей тени падающего снега?

 

Выйдешь из промерзлой улицы к перекрестку, почувствуешь теплое дыхание метро, и вроде как обнялся с цивилизацией.

 

У входа в особняк стояли два охранника, как кариатиды.

 

Из подкатившего лимузина вышел старый казах, похожий на толстую деревенскую бабу.

 

Когда читаете про китайцев, что у них на званый ужин по тридцать-сорок блюд подают, за чистую монету не принимайте. У них там их все подают в разобранном виде. Вот, предположим, наша котлетка с гарниром. Так гарнир этот — горошек, там, морковку томленую, пюре — весь принесут в отдельных плошках. Да еще котлетку саму: фарш отдельно, хлеб отдельно. Вот пять блюд и набралось. Сосчитайте, сколько получился бы обычный винегрет!

 

Не наливайте мне больше. А то я всю правду скажу!

 

На выпуклом серебряном перстне у него красовалась русалка, но это если приглядеться. Со стороны больше походило на самолетик-биплан с блестящими крылышками.

 

Пришел с новенькой женой, еще в целлофановой упаковке.

 

Она таки его дотанцевала до свадьбы.

 

Я ведь давно живу, помню, как по Трубной еще древнерусские трамваи бегали.

 

Тени от предметов почти всегда красивей самих предметов. Замечали, что то же с воспоминаниями?

 

Это в старости живут душа в душу. По молодости обычно тело в тело.

 

С карниза свалился небольшой сугроб, и из него выпорхнула душа снеговика, как белый голубь.

 

В графе «Судимости и административные наказания» накарябал: «А еще стихи пописываю».

 

Придет в голову мысль, хочешь рассказать жене. А та тебе о своем. Что надо занавески поснимать в стирку, посылку внучке отправить, купить билеты на концерт, гостей позвать. Вот и записываешь свою мысль в книжечку, сам для себя. Так оно и собирается. А без жены бы ничего не вышло.

 

Это обман. Обычно платья рекламируют женщины с такой фигурой, что им вообще одежда лишняя.

 

До того надоел участковому врачу, что тот выписал направление к патологоанатому.

 

— Они книжек никаких не читают. Они йогой занимаются.

 

Я кчемный, кчемный!

 

Бедный первая скрипка. Раньше он видел в переднем ряду крахмальные сорочки с бабочками, переливчатые ожерелья в декольте. А теперь футболки с надписями. Такая долгая артистическая жизнь...

 

В гершвиновском «Концерте» рояль в одиночку то и дело одолевал огромный оркестр, и последнее слово тоже осталось за ним.

 

— И во что там на концерте были люди одеты?

— Да во что угодно.

 

На месте бывшей купеческой гостиницы возвели офисное здание, да такое, словно архитектор сроду не видал домов.

 

Породы-то собака охотничьей, но с до того умильной мордой, что могла б охотиться разве что на ангелов.

 

В метро чеченцы перекрикиваются на эскалаторе как в горах.

 

Похоже, на этот раз Иисус Навин вместо солнца зиму остановил, никак не кончится.

 

Подслушал, о чем разговаривает киргиз-курьер с теплой пиццей в несомом коробе. «У нас там, — бормотал он, перешагивая через сугроб и крепче обнимая короб, — тоже теперь тепло...»

 

На детской площадке руины снеговика. И вообще, есть что-то античное в оттепели.

 

Дверь в каптерку водопроводчика украшал плакат: «Нет цивилизации без канализации!»

Рядом на гвоздике болталась записка: «Ушел починять».

 

Прислали тут рекламку эргономических гробов. Пишут, что лежать удобней.

 

Все в доме затихло. Только посудомоечная машина поскрипывает на кухне, будто приговаривает: «Как же... как же...»

 

Порнофильмов он не смотрел. Не любил того, в чем не может поучаствовать.

 

Во дворе у нас такую глубокую яму выкопали, что докопались до метро.  И оттуда выехал поезд.

 

Земля устала от зимы и принялась постепенно раздеваться.

 

Это ведь как... Поэт разглядывает встречных и мимоидущих, глазеет на дома с вывесками на той стороне улицы, примеривает мысленно пиджаки в витрине, любуется заворачивающей под мост рекой... А в нем пасется стихотворение.

 

У внучки в детской от кукол тесно.

 

Вот уже и ласточки-евангелистки принесли благую весть, вернулись с юга.

 

Состарюсь, не смогу читать-писать, повешу у себя таблицу от глазного врача и буду просто любоваться буквами.

 

Такая жалостливая музыка, что скрипки, играя, плакали. И дирижер носом хлюпал и сморкался в платок.

 

До чего ж мне это прямохождение надоело. Чертов Дарвин.

 

Старость это возрастное, она пройдет.

 

Женщины, они такие. Способны заблудиться в самой маленькой сумочке, даже в театральной. К примеру, моя жена, когда разыскивает там платочек.

 

— А у соседки за стеной такая музыка в телевизоре поет! Не иначе, турецкий сериал смотрит.

 

Подарила бабушке на 8-е марта средство для бальзамирования. От хорошей французской фирмы.

 

Приснилось, что на ветвях сидят молоденькие поэтессы и чирикают ямбами.

 

Такой ветрило, что на крышах жесть хлопает, и парочки в переулке взмывают над мостовой и летят, на удивление Шагалу.

 

Ничего не купила, зато восемь платьев перемерила. И пошла домой счастливая.

 

Еще в детстве, раскладывая с бабушкой пасьянс, она поняла, что главное — валеты. В жизни так и оказалось.

 

Частное охранное предприятие «Крыша».

 

Нынче столько телефонных мошенников развелось. Но и у них облом случается. Вот, позвонили одному старичку, мол, из полиции, что у него кто-то пытается в банке все деньги снять. И не успели все хорошенько выспросить, про номер карточки и прочее, как дед возьми да от огорчения и помри. С ним удар случился. А те так и остались с носом.

 

Из всех врачей доверяй одному прозектору. Этот не навредит.

 

Платья носят то широкие, то узкие, то длинные. А нагота от века в моде.

 

Давняя эта любовь плавала у него в памяти, как отколовшаяся льдинка  с лыжней по мартовской речке.

 

Шел к женщине, попал в другую...

 

Я в этом мире уже чувствую себя как в детской. Ну, или среди школьников младших классов.

 

Самое прекрасное зрелище на свете — это рассевшийся на сцене большой симфонический оркестр. Рощица скрипок слева, виолончели справа. Трубы, медные и деревянные, в глубине. Да еще барочная башенка арфы сбоку. А пронизанный музыкой дирижер танцует, колеблется в своем фраке с двумя черными пуговками на талии!

Но бывает музыка, что еще красивей оркестра. Такую лучше слушать, прикрыв глаза. К примеру, Пятую симфонию Малера...

 

Это так быстро, как умереть...

 

Чистенький концертный старичок в соседнем кресле попахивал одинокой старостью.

 

На нижнюю ветку села птица и заговорила вроде как по-немецки.

 

— Бабушка едет на метле.

— Не едет, а летит.

— Ты не понял! На метле. Ну, там, где «двели заклываются».

 

Голуби зааплодировали крыльями и улетели.

 

Покуда ты очереди ждала в примерочную, я сидел на стуле и глядел в пол. Господи, думал, до чего отвратительны у этих женщин ноги в разлапистых кроссовках. И тут обнаружил, что одна все ж в туфлях. Поднял глаза, а это ты.

 

Все эдак распланируешь, расчислишь, а тут похороны. И хорошо еще, если не твои.

 

— Собачка у нее, ну такая, микробоскопическая.

 

Среди бронзовых и мраморных голых людей бродили редкие посетители. Из тех, что заблудились в музее. Не то во времени.

 

Да вы глаза протрите, а не очки!

 

Зальчик был крохотный, и весь джаз состоял из пианино с контрабасом. Голосу саксофона было б негде поместиться.

 

После выпитого он пал духом. И телом.

 

В ночном дворе не то кто-то отчитывал дворника, что плохо подметает, не то проповедовал. В темноте было не разобрать.

 

— О, такие похороны! Покойника в гробу карельской березы понесли!

 

Вот попадем в рай, и ангелы будут ходить, как бортпроводники с подносами, предлагать праведникам кофе в пластиковых стаканчиках. В смысле, нектар.

 

А сонную болезнь, что ли, бессонницей лечат?

 

Молоденькие поэтессы с вздернутыми носиками и такими же стихами.

 

Если вы заблудились в этой моей книге, выходите из нее. Погуляйте по другим, а потом возвращайтесь. Я вас подожду.

 

Пришел тут одноногий курьер. Пришлось самому за пиццей к нему спускаться.

 

Девочка была в том раннем доверчивом возрасте, когда слонищ называют «слоники».

 

А ведь занятно будет, если, умирая, я вдруг припомню, помимо ярких событий и любимых лиц, ту молодую женщину с альпийского курорта, что вышла голышом на узкий верхний балкон на фоне гор в первую нашу французскую поездку и, повернувшись к улице спиной, беспечно вешала купальное полотенце на веревку, как Ева до грехопадения. Я приметил ее, случайно глянув вверх, мы шли, болтая, к подъемнику, и тут же отвел глаза. Но отчего-то же вспомнил ее сегодня. И еще раза два-три за минувшие тридцать пять лет.

 

— Мерь температуру, а то не выздоровеешь!

 

Жизнь его теперь походила на привокзальную площадь, где все идут мимо, катят сумки на колесиках, никто не задержится...

 

Видел тут модницу. Для арт-объекта платье на ней недостаточно безумное, ну а для носильной вещи плоховато сидит.

 

Старушки с крошечными ступнями дивятся на гренадерские кроссовки внучек и не понимают, как это произошло.

 

Сижу себе, описываю атмосферное явление...

 

Когда я подстригаю сад — это только для себя или и для Него тоже? Чтоб Ему было веселей оттуда смотреть?

 

На небе ночь, будто у черного рояля подняли крышку...

 

Утренних птиц у нас в саду заводят скрипичным ключом, ну а ночных — басовым.

 

Слово выпало из вертевшейся в голове строчки, ну, как пуговица, что собирался пришить, и закатилось под шкаф...

 

Никчемный такой старичок. Но заслуженный. За гробом на подушечке для орденов несли значок ГТО 1968 года.

 

Это ведь как посмотреть. Вот гуляешь по кладбищу, пялишься на могилы и думаешь: сколько их померло! А можно ведь и так: сколько же их на свете жило!

 

Так пристально разглядывал фигуру идущей впереди женщины, что той продуло поясницу.

 

Мне рекламу сбросили: «Коррекция эрекции». И мелкими буковками: «Посоветуйтесь с женой».

 

В магазинчике было людно от манекенов.

 

Они теперь всё запихнули в облако: селфи свои дурацкие, деловую переписку, кулинарные рецепты, взаимные обличения и просто ругань. И на краешке облака сидит Саваоф, брезгливо поджав ноги.

 

Запах в автобусе такой, словно в этих краях и не слышали про дезодоранты.

 

За столом во дворе играют в карты, козырями бьют, а звук, будто бегают дети в шлепанцах.

 

Провинциальная красотка в платье с открытой плоской спиной в мелких родинках.

 

Мастер инсталляций возит из города в город фарфоровых кукол в человеческий рост, одевая их то в старинные костюмы с кринолинами, то в космические доспехи, то в разноцветные сказочные лохмотья, в зависимости от заказа и замысла. Украшает причудливыми сценками корпоративы и городские праздники. Ассистентками при нем две длинные девушки, с нескладными судьбами и отзывчивые на все. Похождения этой компашки проныривают во все слои общества и места обитания, от маленьких городков, через столицы, до сочинских рекреаций.

 

Продать бы сюжетец Ильфу с Петровым за золотой портсигар...

 

У крыльца сидела кошка цвета весеннего сугроба, белая с сереньким.

 

Жасмин вовсю разблагоухался.

 

...А в иной день мир откроется тебе веселый и легкомысленный, вроде дачной лужайки, где на веревке висят дамские полосатые подштанники, поводя на ветерке ногами.

 

Приблудный кот пометил сад своими мужскими духами.

 

Из рощицы позади забора доносился такой стук, лязг и матерная ругань, будто там строят коммунизм.

 

Внучку увезли, и сделалось слишком просторно в доме.

 

А после обеда напустили полное небо переменной облачности.

 

— Вот вы курите, пьете. Представляете, что с вами будет в старости?

— Представляю. Меня в коляске подвезут к барной стойке, и я себе что-нибудь выберу. А потом буду смотреть на танцы.

 

Такая плохая музыка, что скрипок жалко.

 

«Мене, текел, фарес», — сказал врач на медкомиссии: взвешен, измерен, признан годным к строевой.

 

В молодые годы она путешествовала от мужчины к мужчине, ну, как древние греки по своим островам.

 

На сцену вышел невысокого роста скелет. Он был облачен в полноватое тело, синий костюм и галстук. Череп, облепленный мясистыми щеками, открыл рот, показал пластмассовые зубы и заговорил о духовности.

 

А вокруг все со смартфончиками в руках, как с молитвенниками.

 

С точки зрения уличного фонаря, люди всего лишь вместилище теней, то коротеньких, то растянутых непомерно.

 

Проснулся поздно, поговорил с брошенным в кресло халатиком жены.

 

У нас тут все хлопочут об окружающей среде, а евреи, умницы, об окружающей субботе. Шаббат шалом!

 

— Да не бойтесь вы терактов. У нас отличные врачи, если что, спасут.

— А если не спасут?

— О, у нас превосходная ритуальная служба!

 

Человека делают живым как раз простые чувства: голод, жажда, похоть...

 

А вы представьте себе, что время замедлилось. По Чистопрудному бульвару гуляют теперь, вместо собачек, с черепахами на поводках. И сами плавно переставляют ноги, будто переступают через лужи...

 

Вот бросишь писать стихи и будешь жить бесцельно. Ну, как кататься в лодке один, без девушки.

 

Господь не дал ей ни бедер, ни груди, ни счастья.

 

На фуршете почувствовал себя как в аквариуме. Ну где увидишь еще таких вуалехвостых рыбок и кальмаров в галстуках?

 

Многоочитые дома.

 

По набережной гуляли свирепобородые дагестанцы с детишками.

 

Из земли возле заброшенных цехов торчат три толстые серые трубы, будто тут закопали крейсер «Аврора». Вместе со всем советским временем.

 

В парке из репродукторов неслась попса, похожая на утренние призывы муэдзина.

 

Ковер в номере был песочного цвета и к тому ж с таким податливым ворсом, что босые ноги оставляли следы, как на песке. Уже предвещая пляжный отдых.

 

Роскошное курортное утро. Только на флагштоке у причала висело маленькое облачко, вроде клочка сахарной ваты. А потом и оно, как сахар, растаяло.

 

Сослепу показалось — в купальнике с турнюром! А это у ней попа такая.

 

В море тут забыли налить воды. Так, на донышке.

 

Не морщись, когда вокруг носятся и гомонят дети. Это тебя теребит будущее. Потом их загонят домой обедать, и дверца в него захлопнется.

 

Лягушатник у бассейна походил на компот с детьми в голубой вазочке.

 

Трехлетняя девочка на пляже протянула розовый палец в сторону идущего вдоль берега серого военного корабля с орудийными башнями, коконами ракет и белым пузырем радара и спросила папу: «Что это?»

Оттого ли, что спросила, или оттого, что я заметил этот крошечный жест, между ее пальчиком и серой махиной в море возникла мгновенная связь.  И в этой связке многотонное крашеное железо не перевешивало.

 

Из моря выходил счастливый отец с букетом малышей на руках.

 

Солоноватые дагестанские коньяки.

 

По просьбе постояльцев фонтан перед отелем отключают на ночь. А то дети во сне писаются.

 

После смерти только борода растет да срезанные тюльпаны, если поставить в воду.

 

Старой школы поэт. Одетый бедно, но прилично. Теперешние-то прямо как со спортплощадки или с речной прогулки.

 

— Ну, это было увлечение.

— Ты ею увлекся?

— Нет, она мной. А я не устоял.

 

Пришла в таком изумительном платье, что казалась голой.

 

На даче в разные годы мне довелось нескольким женщинам сливать — лить теплую воду из кувшина на их склоненные над тазиком головы, пока те мыли волосы. Поразительно, до чего одинаковыми, точно крутили заново тот же фильм, были движения их рук, перебирающих мокрые пряди. Даже у дочки-подростка как у взрослых женщин.

Так это и есть образ женского? Тонкие пальцы, раздвигающие струи воды и волос.

 

Нынче эдакая пельменная облачность. Ну, все небо в мелких пельмешках.

 

Глянь, сколько детей с мягкими игрушками. Обнимают их, учатся нежности.

 

На садовой дорожке валяется громадное воронье перо, вроде тех, какими раньше писали. Словно Пушкин тут проходил и обронил. А подальше еще другое, маленькое. Верно, упало у Бенедиктова.

 

В саду играет беззвучная музыка, только колеблются разноцветные смычки мальв.

 

А я тут занимаюсь благоустройством Вселенной, в пределах отведенного мне садика.

 

Перед домом куст весь в мелких розовых цветах, как в пуговицах. Такие при французском дворе на камзолы нашивали.

 

По дальнему краю солнечной лужайки шла молодая женщина, разбрасывая платье ногами. Что вам еще нужно, чтобы увидеть лето?

 

В небе валялось одно никчемное облачко.

 

Какой-то местный с добродушным выражением злодейской физиономии возится в палисаднике.

 

По улицам поселка потянулся маслянистый запах шашлыков. Субботний вечер.

 

— У них, видать, электричество жидкое. Зарядки едва на полдня хватает.

 

Нынче у сада мытье головы. Сиди на террасе.

 

Вот, ворона сидит на ветке березы. Потом снимается и перелетает через лужайку на другую такую же. И там сидит. Зачем летала, махала крыльями? Единственное, могу предположить: оттуда вид красивей.

 

На поляне торчали пни, вроде надгробных памятников упавшим деревьям.

 

Эдакий неопрятный пригородный лес.

 

Дрянная погода, даже грибы обратно в землю попрятались.

 

Климат у нас, прямо сказать, не вечнозеленый.

 

— Завтра не могу. Обещала дедушку в антикварный магазин отвезти.

— Думаешь, его уж пора?

 

Обогнавшие меня барышни в брючках, с красивыми бедрами, вели оживленный разговор об аллергии.

 

Лето у нас такое короткое, что даже сандалий не покупают.

 

По тротуару плелся согбенный старик, согнутый и в коленях, и в спине, вроде значка американского доллара. С зонтиком в правой руке и жалкой авоськой в левой. Переставляет ноги, а из-под горба и зонтика сияет встречным счастливая улыбка на круглом лице. Радуется, что жив. Учитесь.

 

Ну не одарил ее Господь бедрами. А пытается ими танцевать!

 

Они всё о похудании заботятся. Верят, что только нищие телом девушки обретут Царство Небесное.

 

Показалось, у ней синяк под глазом. А это тень от шляпки.

 

Через столько лет повстречались. Я улицу переходил, а она заметила меня, притормозила машину и окликнула. И, разговаривая через опущенное стекло, всего меня осмотрела, кажется даже пощупала взглядом полу моей новой рубашки, купленной на вещевом рынке.

 

Лица у членов жилищной комиссии были вроде картофелин с глазкáми.

 

— Включил утром радио, а там про еду будущего, про мукý из сверчков. Вот меня и стошнило.

 

Все чаще стали встречаться парниковые люди, причем из молодых. Ну, как парниковые огурцы: отборные на вид, а распробуешь — безвкусные, водянистые...

 

Труполюбивый прозектор.

 

Магазин «Рыболовъ», все для рыбалки. Блесна, спиннинги, резиновые сапоги, рыба.

 

Вожусь с садом, вожусь, подстригаю, подсаживаю, а никто там не посидит.

Он вроде того длинного парадного зала в английском замке, с железными рыцарями и портретами предков за шестьсот лет, через который проходят не задерживаясь, разве повернув мельком голову в сторону каких-нибудь буклей в золоченой раме, и устремляются прямиком в гостиную, а в нашем случае на терраску, где уже ждет аперитив.

 

Это у вас там «временами дожди». А у нас временами без дождя.

 

Прислушайтесь, как по небу карабкается гром.

 

По-заграничному картофель зовется, если перевести, «земляные яблоки». А у нас наоборот — на штрифеле картошка выросла, если судить по вкусу.

 

Последний глоток неба. Завтра осень.

 

О, у меня такой чуткий сон. Слышу утром, как соседка в квартире рядом за завтраком яйцо всмятку разбивает с макушки ложечкой — и просыпаюсь!

 

Смотрю, как детишки во дворе играют в похороны, любуюсь.

 

В конце бульвара, где памятник Грибоедова, тетка с завязанным ухом торгует подсолнухами из набитого ими квадратного ведра, точно распродает ван-гоговский натюрморт. Лиза-горничная как раз выбрала себе цветок.

 

А трамваи всё стонут, заворачивая за бульвар, как и сто лет назад стонали.

 

Амур в нее стрельнул, да у него лук негодный, промазал. Она и прошла, улыбаясь, мимо.

 

Кошка представляет себе Рай в виде громадной подушки, на которой можно лежать до скончания века. Только время от времени спускаясь к блюдечку.

Не хуже нашего...

 

Вот весь сад и облетел. Пусть ему снег будет пухом.

 

И привиделся мне в предутреннем забытьи Ангел. Высокий, с прямой спиной, в складчатых белых одеждах, как на иконах, он сидел на стуле у кровати и внимательно смотрел мне в глаза. И я уже подбирал слова, немногие, но важные, чтоб высказать благодарность свою и просьбу. Но тут над ухом запищало, я шлепнул себя ладонью и проснулся. Не ангел был послан мне, а, по заслугам моим, комар. Господь посмеялся.

 

На полу у них такая грязища! Сажать еще нельзя, но сеять можно.

 

— А что это мама нынче такая молчаливая?

— Да она уже две недели не ходила к врачу, ей и рассказать нечего.

 

Лысина молодит. Она седину скрывает.

 

Гроб был великоват, и покойник, пока несли, съехал маленько вбок. Так, притулившись к краю, и лежал, слушая прощальные речи. Разве что руку к уху не прикладывал, чтоб получше расслышать.

 

Древние греки вон еще когда попробовали корову клонировать. И получился Минотавр.

 

— Помирать-то, оно лучше в первых числах. — Дед посмотрел на небо, приподняв треугольную бровь. — Тогда весь месячный пенсион — на поминки.

 

А Иона так и сидит в чреве кита со своим смартфоном...

 

Отчего это отражение домов и едущего трамвая с горящими окошками в воде пруда гораздо красивее самих предметов? Трамвай-то, если так посмотреть, просто грохочущее крашеное железо...

 

Небо осеннего цвета.

 

Записывая в блокнотик всякую ерунду, вдруг сообразил, что я, пожалуй, на всем бульваре единственный человек с огрызком граненого карандаша в кармане. Да и во всей здешней части города.

 

Когда меня не станет, говорите: нет, он не умер. Он просто вышел покурить.

 

Желтую листву сгребают в черные мешки, и это похоже на то, как в церкви собирают огарки после службы. Из таких, знаете, круглых напольных подсвечников вроде латунных клумб, с которых увядшие цветы посрезали.

 

— Ну, это вполне разгадочная история...

 

В вазочке у нее стояли желтые розы, но пахли розовым.

 

Мы близковато к оркестру сидели, и музыка проходила у нас над головой, как бегущие тучи, не успевая пролиться дождем.

 

Славился трезвостью суждений, легко переходившей в цинизм. Да и где тут грань?

 

У реки стоял человек с мольбертом и рисовал воду.

 

Ты помнишь тех двух огромных, плечистых, один бритый, грузный, с перебитым носом, другой молодой, будто из бронзы вылитый бог вольной борьбы, что сидели в грузинском ресторане за соседним столом, выпили по кружке пива, распили поллитру «Онегина», умяли фарфоровый таз хинкали, а ближе к концу подозвали и усадили с края своих тщедушных чернобровых шоферов, и после вышли, сопровождаемые ими, продолжая говорить, и уехали, один в  «лексусе», другой в «майбахе»? Вот какие бывают грузины.

 

У нас теперь все как в Европе. Плов-центр, шаурма-холл...

 

Отчего это у женщины, входящей в комнату с кипой глаженого белья, всегда такой наглый вид?

 

Ну да, один тут предложил свою автобиографию в серию «Жизнь замечательных людей»...

 

В кресле передо мной молодая женщина с до того безупречной шеей под короткой стрижкой, что спутник ее то и дело затравленно озирается.

 

Старику стало плохо на концерте, и он проковылял в боковую дверь, чтобы умереть в фойе и не мешать Чайковскому.

 

— А еда у них вкусная, с холестерином.

 

Южная ночь была теплая и сладкая, как американские песни. Ну, я Фрэнка Синатру имею в виду.

 

Пили то легкий французский коньяк, то тяжелый армянский.

 

Наглый такой джаз-банд: саксофоны, тромбоны, ударные, фоно... — трубят, шумят, визжат, гремят... Дайте же контрабасу высказаться!

 

У нее дезодорант со странным запахом. Будто под мышкой растаяла конфета.

 

Если разговоришься с инопланетянином и захочешь показать ему человечество в лучшем виде, отправься с ним в аэропорт.

Не в маленький местный, похожий на провинциальный вокзал, где со свертками и чемоданами торопятся и озираются на перекрестке жизни, а в огромный международный. Где объявляют, как музыку, рейсы в Амстердам и в Касабланку, в Буэнос-Айрес и в Венецию, в Токио и в Дубай. Где люди, достаточно обеспеченные, чтоб летать, и беззаботные, потому что отправляются если не отдыхать, то в хорошую деловую поездку, катят свои разноцветные чемоданчики на колесиках под гулкими стеклянными небесами, пьют кофе или пиво в нарочито уютных кафе и барчиках, поедают сэндвичи или листают дорожные журналы в гнутых креслах. Это не самый частый, но самый чистый миг современного человеческого существования: беспечный, веселый и преходящий, какой большинству людей и мечтается жизнь.

В твой заваленный книгами кабинет с исчерканными рукописями, забитой окурками пепельницей и недопитым чаем в подстаканнике этого гостя приводить не надо.

 

И потрогал ее взглядом...

 

Мам от дочек я давно уже плохо отличаю. А теперь еще и юношей от девушек. Сунулся было в антракте в туалет, а там громадная девица перед зеркалом локоны поправляет. Или это все же парень был?

 

Свет погас, и заиграл рояль в обрамлении оркестра.

 

Абай, бедняга, сидит на Чистых прудах и целыми днями любуется на фитнес-клуб дурацкой постройки. А видит свои семипалатинские степи.

 

Шестое чувство всякому знакомо: это чувство голода.

 

— Так он у меня на удаленном сексе.

 

Мелодия плескалась туда-сюда, как вода в бассейне, и не выходила из берегов. Играли Скрябина.

 

Обычное стариковское дело: все деньги уходят на лекарства и алкоголь.

 

А мысли у меня нынче такие длинные, словно товарняк с удобрениями тянется по нечерноземью.

 

О, в 90-е это был популярный у ихней братии кавказский ресторан! При входе там выдавали посетителям бронежилеты. Ну, как в европейских, где дресс-код, предлагают забывчивым гостям блейзер с галстуком.

 

Умирают всегда на выдохе. Это живут на вдохе.

 

Знаете, каким бывает проблеск надежды? Это будто в необитаемом темном здании в глубине двора зажглось окно.

 

— У окулиста очередь, вот я к ортопеду и пошел...

 

Посмотрелась, выходя из дома, в зеркало, понравилась себе и весь вечер вела себя соответственно.

 

На детскую площадку деревянных лошадок завезли. Из Трои, наверное.

 

Враги подложили таксисту-киргизу топор под навигатор, и тот заблудился в городе.

 

— А курить он бросил. Последние полпачки «Кэмела» бомжу отдал и бросил. Да как запьет! После его в Балашихе в гараже нашли, обоссанного и без денег. Всего-то недельку не покурил.

 

По дорожке шла женщина вдовьего возраста, разговаривая с собачкой.

 

А вы замечали, что глупость молодит? И мужчин, и женщин.

 

Так играл, что у него под конец скрипка осипла.

 

Видали красавицу в ложе, что не вслушивается в музыку, а сидит и улыбается, вдыхая запах собственных духов? Вот у меня и муза из таких.

 

Вольное общество любителей поковырять в носу. Гуманитарная организация.

 

— Да не авантюрист он, мама, а автоюрист! Который по авариям.

 

А на выезде из города воздвигли здания новой архитектуры, похожие на эскизы домов.

 

Пришла, вроде малярши, зима, и вся улица в побелке.

 

Вообразите себе написанный в начале 1930-х на советский лад роман «Нюрка Каренина». От мужа своего, заседающего в наркомате водного транспорта, она уходит к конному милиционеру Вронскому. Председатель колхоза Костя Левин (теперь уж именно так, а не Лёвин, как граф задумывал) мучается сомнениями социалистической веры из-за непохожести окружающей действительности на грядущий рабоче-крестьянский рай. И увлекает неразумные бедняцкие массы личным примером на покосе. Молодая жена его Катька Щербацкая оказывается комсомолкой в красной косынке и создает агитбригаду. Ну и т. д.

В финале запутавшаяся в индивидуалистических бабьих страстях Нюрка бросается под трамвай на Трубной площади. А безутешный Вронский отправляется в армию, добивать басмачей в Туркестане.

 

Из зеркала мне улыбнулся старичок никчемного вида. Небось поэт.

 

Миниатюрную блондинку поджидал большой черный внедорожник, в нем она и упорхнула. Как скрипочка в футляре от контрабаса.

 

Вот и зимний вечер тащится по переулку, будто старик в пальто с тощими рукавами.

 

Луну над переулком подвесили к облачку, как круглый фонарь. Он даже чуть-чуть качался, поскольку облако двигалось.

 

 

2024

 

Вот и начни новую жизнь, пока Дедмороз стоит под елкой.

 

Когда Господь создавал кошек, Он, вероятно, уже знал, что со временем появится и мягкая мебель, к которой те так хорошо подходят.

 

Если я пойду куда глаза глядят, то скорее всего уйду на небо.

 

Джазовый заводила с маленькой золотой трубой все время задирал ее и трубил в сторону галерки, кому-то из своих.

 

— А в джазе заместо арфы контрабас играет, ты это знал?

 

Умненький малыш. Написал Дедморозу письмо и в холодильник положил, пока мама не видела. И ведь дошло.

 

А что, каровы дают малако?

 

Взглянул на часы на стене и поразился, как уже поздно. А это у них барометр.

 

С Орфеем это ведь в метро приключилось. Оглянулся на эскалаторе, а баба его на платформе осталась, прямо онемела. И после обратно в свое Тропарево уехала.

 

— Вот один старичок все бегал, бегал по врачам, запыхался и умер.

 

К ней в смартфон без конца весточки слетаются, ну, как мухи к одинокому бутерброду на столе.

 

А птицы летая молятся?

 

У него робот-пылесос поменял пол, а заодно национальность. Прежде мужским голосом говорил, а теперь женским. И по-китайски.

 

— Парикмахер у нее даже не художник, а прямо поэт!

— Так складно стрижет?

— Ну, как сказать. Последний раз подстриг верлибром.

 

Зеркало — это окно в позади тебя.

 

Хакеры взломали карты «Тройка». Теперь, когда к турникету приложишь, вместо вежливого «Проходите» на экранчике загорается бесцеремонное «Проходи».

 

Даже прыщавые подростки понимают, что женщина должна быть выпуклой.

 

Сидели так близко к оркестру, во втором ряду, что оказались прямо внутри музыки — той самой, что звучала тогда в голове Чайковского.

 

...а может, и спасемся, как тогда Ной на трехпалубном ковчеге.

 

Некрасовский сутулый старик, прямо из «Кому на Руси...», плетется по улице, а в руке у него светится смартфончик, и он в него лицом заглядывает. Вот до чего довели.

 

Дедушка без внучки не дедушка, а просто старикан.

 

А русским детям, увезенным в Дубай, когда рассказывают о зиме, холодильник открывают, чтоб показать.

 

«Задумчивый дворник». Холст, масло, лопата.

 

Кровать посреди гостиничного номера была до того широка, что бескрайняя белизна наводила на мысль о Нансене. И сколько пар тут уже затерялось...

 

Ветер за окном свистит и сипит, словно там резиновую бабу надувают. Надумаешь отправиться в этот сексшоп, одевайся потеплее.

 

А возле бани сложены розовые дрова. Будто те уже попарились и отдыхают под вечерним небом.

 

Всё у вас в жизни задом наперед. Вы еще молоко обратно в корову налейте.

 

— После ихнего джаза хоть заново рояль настраивай!

 

Похоронили тут писателишку одного, а в кармане пиджака, костюм-то единственный, телефончик забыли. Кнопочный. Так теперь с его номера то и дело звонят. Вот вчера ночью Гомер, про слэмы расспрашивал...

 

Уже и сосульки богемского стекла развесили по карнизам.

 

Вынес из кабинета письменный стол, на его место поставил фикус и начал новую жизнь.

 

Рояль заслонял дирижера, от него только ноги, но и те дирижировали. Подтанцовывали и вели оркестр. Хотя брюки чуток длинны, с лишней складкой на штиблете.

 

— А у которой десять мужей было, она жена-героиня?

 

От зимы во дворе остался единственный маленький сугроб, вроде мраморного с прожилками надгробья.

 

Зима глянулась в весну, как старуха в макияже в зеркало.

 

Длинные ветки московского метро вроде машины времени. Из новенького хайтека самых дальних станций, через банный кафель позднесоветских попадаешь в сталинский ампир, а то и вовсе к синеблузникам конструктивизма — и если не выйдешь из вагона вовремя, тебя увезет обратно к брежневским плиткам и блескучему хайтеку. Вам это нужно?

 

Баба у него такая крикливая, могла б в одиночку в театре изображать толпу за сценой.

 

Правда ведь, шоколадный трюфель похож на маленький поцелуй мулатки?

 

Дама в летах, а окружает себя мальчиковыми мужчинами.

 

— И с нею модник такой, в преузеньких брючках, ну прямо балетный Гамлет в своих подштанниках.

 

Надо ж, причуда памяти. Вспомнил ту крутобедрую, крутопопую и крутогрудую эфиопку, что отделилась от толпы шоколадных паломниц, высыпавших из автобуса на берег Мертвого моря, шагнула к расставленным тут шезлонгам с созерцающими воду русскими литераторами, оценила их взглядом, выбрала одного, рядом со мной, лицом понадежней, выхватила из необъятного лифчика, колыхнув там золотым крестиком, пухлое, под стать самой, портмоне, сунула ему в руки: «Save!» («Постереги!») — и кинулась в воду.  И море расступилось.

 

Да что там феноменология духа супротив феноменологии тела. Глянешь на купальщиц — от ихних тел дух захватывает!

 

Джазовая вещица и впрямь была, как пошутил ведущий, Апокалипсис  в хорошем смысле слова. Особенно концовка.

 

Откуда метеорологам погоду знать, если Господь еще и сам не решил?

 

— Что это за «плечевой пояс»?

— Ну, по-другому сказать, думаю, так дамский лифчик.

 

На премиальную церемонию собралась богема в вечерних джинсах.

 

Чуть потеплело, и на бульваре заголосили, пережив зимнюю линьку, уличные певцы, по-ихнему барды. Впечатление, что одну и ту же песню. Разом и лирическую, и грустную, и славящую жизнь. Будто ее детскими карандашами рисовали, ну, теми, по шесть цветов в коробке, под присмотром учительницы.

 

«Похвала пахлаве, или Притча о причте». Книжка для любознательных.

 

Не греши, Гриша, купи на грош груш.

 

Болтовня о музыке:

— А впереди всех на сцену скрипач вышел, седой, опытный. Все ноты знает.

— Слева позади остальных арфистка пристроилась. И все из-за своей арфы выглядывала, как из-за дерева, пока другие играли.

— Английские, кажись, ученые генетический анализ останков Бетховена сделали. Установили, что у того музыкальных способностей не было. Такая жалость. Представляете, как бы он со способностями сочинял!

— А во втором отделении дирижер наконец избавился от солиста, того, что с виолончелью впереди торчал, и распрыгался вовсю.

 

Богатые и бедные, постившиеся и не постившиеся, проснувшиеся и непроснувшиеся...

 

Говорят, собаки на своих хозяев похожи. Тогда бы у этой тетки должен быть бульдог. А у нее шпиц вроде рыжей муфточки.

 

Современное такое здание, какие в 90-е архитекторы, раскрепостившись, строили. Помесь торта с паровозом.

 

Навела на себя красоту и молодость и отправилась на литературную вечеринку.

 

А одна продвинутая дамочка пришла в кудрявой шубке из чего-то экологического. Похоже на махровый халат.

 

— Тебе не показалось, что у нее духи с запахом рыбы?

 

Вообразите: на бескрайнем газоне стадиона с пустыми трибунами футболист с мячом в руках. Апофеоз одиночества. Или лучше с мячом у ноги, а руки опущены?

 

В доме после уборки такая чистота, что муха, залетевшая было в окно, в ужасе отпрянула.

 

Завитушка на грифе виолончели, она на деревянного конька похожа.  Их там целый табун у амазонок в черных платьях.

 

Оркестр так играл, что я закрыл глаза, и полетел вместе с музыкой, и умер, и продолжал летать.

 

Кошка брысью метнулась из комнаты.

 

У них кухня такая малюсенькая, что если вместе готовят завтрак, выходит, что по утрам вдвоем танцуют.

 

Вероятно, я неплохо выгляжу, раз магазинная девушка предложила мне галстук за 18 тысяч. Шелковый, ручной работы.

 

Капризная дамочка, из тех, кто подбирает море к купальнику.

 

Погодой у Господа, видать, заведует самый никудышный ангел. И вечно поротый.

 

В молодости, бывало, если примется накрапывать дождь, высмотришь девушку с зонтом, подхватишь под локоток и идешь себе с нею под зонтом, меля языком, до нужного места. А теперь они все идут не в ту сторону.

 

По аллее замедленными прыжками пронеслась овчарка.

 

Маленькие дети вырастут, станут большими детьми и себя теперешних перестанут понимать. А смешной их лепет приобщится к исчезнувшим языкам. Или к небесным.

 

Человек создан для дивана, как птица для полета. Теперь-то я понял.

 

— А уезжая, букет подарил. Сказал, вернется прежде, чем завянет. Видите там на стене гербарий?

 

Этой весной случился поворот моды. Просеменив несколько лет в узеньких брючках до щиколотки, девушки переоделись в такие преогромные мешковатые штаны, какие бывают разве у чугунных памятников революционным рабочим.

 

Проснулся с такой тяжелой головой, будто мне снился паровоз.

 

Бунт в оранжерее. Лимоны возмутились, что их держат взаперти, и колотят изнутри в стекла желтыми кулачками. Я сам видел.

 

Маленькие мальчишки катаются на своих велоходах, как в семимильных башмачках.

 

Оглянись вокруг. Теперь тут дома, а раньше было небо.

 

А прежний Дом культуры приговорили на слом, перед ним уже экскаватор с ковшом наизготовку.

 

Вид у районного начальника был такой, словно несет груз ответственности за обе ручки.

 

Приснилась больница. Утром в белом халате пришел Петри со своей плоской чашкой и предложил в ней кофе.

 

Самое первое впечатление о жизни? Вот, наверное.

На дачном кухонном крылечке в летний день сижу на коленях у мамы, и передо мной на широком перильце стеклянная бутылочка с выпуклыми делениями, из каких поят детей, с чем-то красненьким внутри, кисель, наверное.  С оранжевой соской на горлышке. И справа из-за моей спины протягивается молодая мамина рука, берет бутылочку и вкладывает мне в рот. А все, что перед глазами, — плоская серая доска перил, стоящее на ней ведро с водой, бутылочка, мамина рука — освещено нежарким, но ярким солнцем, проникающим под навес крыльца.

Судя по соске, мне года два. Или все-таки три?

А соседнее воспоминание из того же лета еще ярче и вещественней.

Я в красной шелковой рубашечке у кого-то на руках — у мамы? у няни? Меня поднесли по садовой дорожке к калитке посмотреть на улицу. И по улице этой, по Ухтомской просеке, как ее няня по старинке звала, пыльной, с травою вдоль канав, проложены рельсы, и по ним грохочет и пыхает паром паровоз.

Я понимаю, что тут наложились два впечатления: вид улицы, на которой, к примеру, мне поверх калитки показали идущих коров, когда стадо возвращается, и поразивших в другой день, по дороге на станцию, окутанных паром и бешено молотящих железными локтями паровозов, тащущих поезда.

Но я ничего не могу с собой поделать. Я видел через калитку с чьих-то рук громыхающий по Ухтомской паровоз. Могу поклясться.

 

Придет старость, и будешь в поте лица надевать штаны свои. А перед тем еще носки натягивать.

 

До того себя уважал, что по утрам кланялся зеркалу.

 

Маленькие и мягкие книжечки провинциальных поэтов, отпечатанные в  типографии, выпускающей железнодорожные расписания, и в том же дизайне.

 

От двухэтажного особнячка с облезающей краской так пахнуло хлоркой, что можно на вывеску не глядеть: диспансер.

 

У магазина топтались два мужичка такого вида, словно их выкопали из земли.

 

А потом решили пройтись до главной улицы, туда, где манекены в витринах собрались на бал.

 

Ехал тут в поезде, впервые в жизни попробовал доширак. Его что, из промокашек делают?

 

На женщин он смотрел примерно как на обрубки манекенов в витрине, когда тем меняют наряд: только грудь и убегающая под животом ложбина между бедер.

 

Знаю, есть такие тепличные страны, где и в январе июль. А у нас и в июне то и дело конец февраля.

 

Я тут с травой разговариваю, а вы ко мне лезете с новостями из телевизора!

 

Владельцы пансионата, видать, не чужды литературе. В ручье через парк, где мостик, лежит у них женский манекен в развевающемся по воде белом платье, и называется это место «мост Офелии». На перилах влюбленные пары замочки вешают.

 

В парке никого, только три нимфы лет семидесяти щебечут у фонтана.

 

Всякое дыхание да хвалит воздуха.

 

Чем меньше становится собеседников, тем больше разговариваешь сам с собой. То-то старики целый день бормочут.

 

Думал, что уйдет от нас на небо, а ушел в землю.

 

Дом у них был какой-то скандинавской постройки, в стилистике дорожного чемодана, какие делали прежде, фибровые, с никелированными уголками.

 

— А сумочка у ней из натурального кожзаменителя!

 

Нынче в саду весь воздух просиренен.

 

Да если дети перестанут бегать и визжать, они лопнут от любопытства и нетерпения. Вы что, хотите, чтобы все дети перелопались?

 

Уезжая отдыхать, остановил часы. Чтобы и те отдохнули от времени.

 

Вылет на сутки перенесли. Так что на посадку пришли уже вчерашние люди.

 

При задержке рейса на два часа пассажирам выдают воду. При задержке на шесть часов — холодное питание, а если на восемь — горячее. При задержке на сутки предоставляют спальное место; на полгода — одежду по сезону, а также жену или мужа по запросу. При задержке на тридцать и более лет — место на кладбище.

 

Звук летящего в небе самолета, стихнув, превратился в постукивание тачки, что катил под балконом садовник, соединив таким образом верх и низ, что лучше некуда.

 

На балюстраде дворца стоял зачехленный прожектор, похожий на монаха в рясе.

 

Пейзаж вокруг какой-то размытый, будто Господь не в тех очках рисовал.

 

Сидят на скамейках, любуясь морем, разнежились, а один улыбается, будто он в наушниках и ему нашептывает Бог.

 

Закат был яркий, но не такой аляповатый, как нынче носят. Что-то поскромничал.

 

А море скатали в рулончик и унесли...

 

В спальне дома напротив, похоже, сделалось жарко: под окном зажужжал кондиционер. Не иначе, Печорин заехал к княжне Мери.

 

Британские ученые заткнули за пояс Шлимана и раскопали на берегу Дарданелл город еще древнее: Двою.

 

Жарища такая, что хочется, чтобы меня обложили льдом. Как рыбу на прилавке.

 

А перед въездом в дачный поселок громадная ель до того широкой формы, что могла бы красоваться в букваре на букву Ё.

 

Облака клубились в небе, как мраморы Микеланджело.

 

Котенок на крыльце трет лапкой мордочку, будто кремом мажется, как моя жена.

 

А поутру в саду эдакий птичий разнобой, сразу видать, что они без дирижера.

 

Над верхушками деревьев плыло облако, похожее на длинного великана. Потом он потерял бородатую голову, и та поплыла сама собой, удаляясь от тающего на глазах тела.

 

 И настала погода безмятежная, как дачница на велосипеде.

 

— У ней до того, знаете, сильные духи, что, когда по аллее идет, по обеим сторонам листья вянут.

 

Эти птички только в Красной книге водятся. А больше нигде.

 

Перед крыльцом куст гортензии расцвел, будто импрессионист изобразил, которому всего две краски дали: зеленую и белую. Но все равно вышло неплохо.

 

К полудню в пустынную синеву выбежало облачко величиной с котенка.

 

Человеческая память похожа на стихи, что вечно перескакивают с детали на деталь, вроде как случайные, а тянут за собою черт-те что. Какое-нибудь мелкое событие вдруг выплывает из нее, как, бывает, из земли у забора ни с того ни с сего выступит осколок чашки, разбитой еще при бабушке, с бледной розочкой на зеленоватом фоне, — и явит тебе давнее дачное чаепитие за длинным столом с вареньем в вазочках, многолюдное и говорливое, все участники которого уже полвека, как и та битая чашка, лежат в земле.

 

Такая маленькая девочка, не знает еще, что земля круглая, вот и споткнулась.

 

В цветущих кущах витал освежающий запах садовых клопов.

 

Ну да, мужчина должен написать книгу, посадить дерево и вырастить сына. Но прежде найти женщину, которая вдохновит его написать книгу и родит ему ребенка. И покажет, где сажать дерево.

 

Из-за зеркальных стен в лифте казалось, что мы вдвоем едем в битком набитом автобусе.

 

Распахнул шкаф, а там висят ее беспомощные платья.

 

Экскаватор на той стороне поля целый день то нагребал громадную кучу песка, то рассыпал ее вокруг. Будто огромный ребенок играет в песочнице.

 

У нас тут небо протекает.

 

А правда, что нобелевская речь академика Павлова состояла всего из одного слова: «Гав!»? И лампочки в зале загорелись.

 

Дети так долго смотрели в небо, что у них глаза сделались голубые.

 

А еще, Господь, прошу, утешь эту кое-как накрашенную женщину, что выходит из подъезда, положив кошелек и зонтик в потрепанный подарочный пакет с новогодней елкой, а на дворе июль.

 

— Да какие у них там помидоры? Одни томаты.

 

Невидимая в кустах птица повторяла без конца чик-чик, будто она там подстригает листья.

 

А повезет, и строчка явится в голову сама собой, как, бывает, из гущи сада выходит кошка — бесшумно, на мягких лапах, с приставшем на боку сухим листком.

 

Солнышко нагрело подушку стула, тепленькая, будто кошка сидела.  Да они и похожи чем-то.

 

Облачко набежало тощее, в чем душа держится, а туда же, моросит.

 

А небо к вечеру сделалось самых нежных тонов, голубых и розовых, вроде дамского белья.

 

На мелких листьях дрожал из-за забора фонарный свет, и куст казался в белых цветочках, будто расцвел этой ночью.

 

Теперь тут кварталы, а раньше тропка была, по которой мы ходили к речке. Вы ведь читали, как итальянская мафия людей в бетон закатывает? Вот и ее.

 

Спасите наши груши!

 

Одинокий и тихий воскресный вечер, вроде полосатого детского мячика, забытого на газоне.

 

Устроившись на ветке дерева, сидел, как соловей-разбойник, мальчишка и корчил рожи. Только был мало похож на соловья, скорей на разбойника.

 

Господь милостив — укоротил день, чтоб мне поменьше в саду возиться.

 

Но бывают же ведь и адские кущи? Помню, в детстве, за сараем, где крапива и бузина...

 

На кладбище, пока панихида шла, я все косился на соседнюю могилку, где посреди цветника вытянулись две метелки бурьяна. Подумал, выдерну их потом, чтоб не портили красоту. Но когда служба кончилась и батюшка уже повесил свое кадило на шишечку ограды, я туда, к соседям, шагнул — и разглядел, что все цветы у них пластмассовые. И не стал этих трогать, чтобы там хоть что живое было.

 

В роще желтел двухэтажный дом с прилипшими к стенам солнечными зайчиками.

 

Погулял по лесу и, выходя, подержал дерево за руку. Попрощался.

 

Что вы мне про историю твердите! Да я постарше вашего Юрия Долгорукого буду. Когда его против Моссовета ставили, мне уже пять лет было.

 

— Симфония, знаете. Такой напор, что арфе и булькнуть некуда!

 

Пока скрипачка играла, водя рукою со смычком, она казалась на диво красивой девушкой. А опустила скрипку, и стала обыкновенная.

 

В антракте к роялю на сцене прислонился выпуклый, как женщина, контрабас. Вроде примы между партиями, покуда публика стихает.

 

Судя по позе спящей кошки, ей снилось, что летает.

 

Яблочный пирог из духовки похож был на купеческую дочку кисти Кустодиева.

 

В метро почуяла вдруг запах собственных духов, хотя с утра не душилась. Обернулась, а там молодая женщина в такой же шляпке. Не посмела заглянуть ей в лицо и вышла на первой же остановке, провожаемая двойническим запахом.

 

Он из тех, кому что дзен-буддизм, что сбалансированное питание.  Продвинутая личность.

 

Да у них в холодильнике и поглядеть-то не на что.

 

Улицу переходил мужичонка с высокой пышноволосой блондинкой.  Издали показалось, что идет с желтым воздушным шариком над головой.

 

— И как я в этом прикиде выгляжу?

— Ну, будто сбежал из сумасшедшего дома. Но это модно.

 

С мировой торговлей яснее ясного. Греция по всему белу свету поставляет свой салат, Болгария — перцы, Китай — грамоту, ну а Англия — булавки.

 

И пришла на свидание в платье задумчивого цвета.

 

Из стеклянных дверей стайкой высыпали совсем юные женщины, еще в фабричной упаковке.

 

А у одной в ушах плоские золотые сережки болтаются, вроде не срезанных магазинных бирок.

 

Уже лето к концу, и по асфальту аккуратно разложили лужи.

 

Мимо проползал черный лимузин, и мое отражение в его полированном боку то вытягивалось, то сплющивалось, а потом пропало. И я перешел улицу.

 

— Нет! Я чтожество, чтожество!

 

Вспыхнула платьем и глазами и прошла мимо, обдав запахом духов, похожим на дезинфекцию.

 

От сумы, от тюрьмы да от памперса не зарекайся.

 

У моего покойного друга Ш. было столько детей от стольких жен, а потом уж и внуков, что, если вздумают рисовать генеалогическое древо, выйдет кустарник.

 

— А вместо детей у нее одни аборты.

 

И положила под язык конфетку фиолетового вкуса.

 

Когда Господу делается скучно, просит ангелов принести распечатки  метеопрогнозов, и они вместе хохочут в голос.

 

Лето замерло в саду еще в августе и простояло до сентября, помаленьку линяя.

 

— Это у вас в корзинке для пирога яблочки?

— Нет, для Сезанна, когда придет.

 

Облетая в сентябре, сад съеживается. Со всех сторон теснят заборы.

 

На литературный вечер такая нарядная пришла, в белом платье. Будто из-под венца сбежала.

 

Лопнувший по шву пиджак дедушка, поразмыслив, припрятал в шкаф, «для похорон». В гробу на спине все равно не видно.

 

По стенам в парадном зале висели гобелены с окаменелостями облаков.

 

День выдался какой-то торопливый, дробный. Будто женщина на шпильках по двору идет.

 

Дети так переживают смерть воздушных шариков — бывает, даже хоронят цветные тряпочки, в какие те обращаются, лишившись души.

 

После многолетнего брака секс у них больше походил на медицинскую процедуру.

 

Во дворе остывал мосластый китайский внедорожник с лицом Чингисхана.

 

Любовное приключение кончилось, она пришла в себя. И ей там показалось тесно.

 

Он так гордится своим смирением...

 

А что если перспектива не свойство зрения, а это мир так устроен? Здесь громадные шкафы, люди, деревья на улице тебя обступают и, раздвоившись, уходят куда-то за уши, где, вероятно, разрастаются до небес, — а там, вдали, махонькие деревца, человечки, домики всё уменьшаются и мельчают... И из этого-то огромного в то крошечное я иду?

 

А жена как закричит на меня тихим голосом!

 

Жалкий человек, на него и со стороны-то смотреть противно. Представляю, каково внутри.

 

Киска, киска... Да она за жизнь целую корову молока выпила!

 

Вот уже и легкомысленно розовый закат перешел в торжественный пурпур.

 

А болезни я приберег на старость.

 

Мироздание было бы чересчур просторным, не будь в нем Бога. Вы когда-нибудь смотрели на небо в телескоп?

 

— Каждый вечер они зачем-то вывешивают луну — во-он в той стороне, над Курским вокзалом. И такую тяжеленную лунищу, что спать не дает.

 

Он еще студентом влюбился и на всю жизнь заблудился в этой женщине.

 

На предвыборном плакате красовался молодой ученый на фоне каких-то мыльных пузырей. Химик, наверное.

 

Родился я в бывшем московском особняке, ставшем коммуналкой. Жил в хрущобе-пятиэтажке. Потом в сытинском доходном доме для типографских служащих. И еще в позднесоветском параллелепипеде бежевого кирпича для мелкой культурной интеллигенции, зато на набережной. А теперь обитаю в конструктивистском раю старых большевиков 1930-х годов, где у меня соседкой по лестничной клетке внучка цареубийцы, а механическими воротами во двор заведует внук создателя троек-чрезвычаек, того, что и сам, говорят, любил расстреливать. Вся история страны в графе «местожительство».

Из всех этих домов только два моложе меня, и оба самые плохие. Про блочную пятиэтажку что уж говорить, а в бежевом культурно-номенклатурном внутри все стены косые. И там и там было слышно, как в квартире через этаж на детей орут.

 

После дождей подморозило, и парк вокруг прудов стоял, как оглянувшаяся жена Лота.

 

По газону бегают лайка в шубе, бассет в великоватом пальто и боксер в коричневом тренировочном костюме.

 

Голые саженцы на школьном дворе, как расставленная мебель.

 

А ночью в конусах фонарного света повалил снег, вроде тех мелких титров, что ползут по экрану в конце фильма, когда все уже пробираются к выходу — то ли из этого осеннего дня, то ли вовсе из осени.

 

Он был уже в том возрасте, когда главный из планов на будущее — умереть.

 

Не знаю, как вы, а я часто и легко путешествую по времени, без всяких специально построенных машин. Да хоть едучи в трамвае.

Вот, к примеру, за окошком проплывает река под Устьинским мостом с дурацким электрическим катером, похожим на футляр для очков, а сам я в конце 70-х и топчусь на верхнем этаже «Детского мира» в очереди за глобусами. Я их тогда две штуки взял, для племянника и для маленькой дочки.

 

Глухая белая кошка, бедняжка, она никогда не слышала «кис-кис»...

 

Заметьте, в старые времена и самые чопорные дамы надевали под платье юбки в кружевах. Значит, все ж на что-то надеялись?

 

— У него плешь. Но он ее красиво носит.

 

После короткой этой любви в памяти у него остался только слабый горьковатый вкус. Как во рту после выкуренной сигары.

 

И до чего ж, наверное, скучно этой колоколенке с золотыми маковками стоять на фоне блочной многоэтажки!

 

Мальчик был толстый, конопатый, в очках. Вот и пошел в пианисты. И за клавишами — летает.

 

А ты только вообрази, что вокруг тебя в Раю будут толпиться души съеденных тобой кур, уток, свиней, коров — ну прямо скотный двор с птичником! Оттого-то у них душ и не бывает.

 

Дни все короче, уже ночами заморозки, а Грета Тунберг ни гу-гу о глобальном потеплении.

 

— Ох, было времечко! На ноябрьские сводный оркестр МВД песни военных лет исполнял на милицейских свистках. Так и звенят в ушах.

 

А еще угостил меня старым выдержанным виски с запахом ямщицких сапог.

 

Новопостроенный из бетона и стекла высоченный деловой центр смотрит через Садовое наискосок на небольшой доходный дом начала прошлого века с полукруглыми окнами в мозаичных кокошниках, пилястрами, мозаикой по фронтону и обведенной бордюром круглой аркой для въезда экипажей во двор. И ему стыдно.

 

«Центр похудания», так на вывеске, с прешироким стеклянным входом и узенькой дверцей сбоку — эта, вероятно, для выхода.

 

На буфете красовалась тыква в выпуклых оранжевых латах. Вроде Гаргантюа, собравшегося на войну.

 

— Артистичный был человек! Даже когда и нищим сделался, обноски в тон подбирал.

 

Это еще не настоящая зима, она только белые каракули оставила на земле, как мелом на школьной доске. Придут с мокрой тряпкой и сотрут.

 

Стриженая, в тугоньких джинсах. Повыше меня на эскалаторе ехала.  Да она и сейчас там едет.

 

Окружающая недействительность.

 

«Свет мой, зеркальце, скажи...» — это она с яндексовой Алисой разговаривает?

 

В подвале с кирпичными сводами два скелета играли в кости. Увидев нас, они бросились врассыпную. (Готический роман.)

 

Вот уже зима оказала земле ритуальную услугу.

 

Запахло свежеструганным карандашом. Писатель принимается за работу.

 

Надушенная такая дамочка, основатель и президент Общества защиты комаров от насилия. Спонсируют производители фумигаторов и партия зеленых.

 

В воздушных шарах ничего божественного, а душу радуют.

 

Футболка с крупной надписью NIRVANA вздымалась у этой тетки на такой пухлой груди, что и впрямь померещилось: преклонишь на нее голову, закроешь глаза — и вот она нирвана!

 

— А потом он нарушил мое личное пространство!

— Неужто трахнул?

— Нет. Но за руку взял.

 

У них такая маленькая страна, куда угодно можно доехать на велосипеде.

 

Публика в аэропорту все больше суетливая, с мелкими чертами лица, с бегающими с табло на табло глазами. Чинно выглядят одни уборщики в фирменных робах, при тележках, из которых торчат щетки и пластиковые фляги с чистящими средствами. Лица спокойные, движения неторопливы. Вот у кого учитесь жить.

 

В зале прилетов под потолком паслись разноцветные воздушные шары, выпорхнувшие из рук встречающих в миг объятий. Вроде стаи летучих поцелуев.

Их и продавали тут, в пестрой будке у входа.

 

— Взялся ходить — ходи!

— А взялся лежать — лежи?

 

Такой огромный сетевой ресторан, что девушки, кто обслуживает столики с левой стороны, не знакомы с теми, что хлопочут с подносами у правой.

 

Ресторан мясной. И по стенам всюду висят лохматые фотографии быков. Ну, как портреты артистов в фойе театра. Только этих мы едим.

 

В маленьком джазе на широкобедром контрабасе играла девушка, и было что-то лесбийское в этой парочке.

 

А перед музеем у них эдакий, извините за выражение, артефакт.

 

Взял и придумал словцо: помпемпер. Не то профессия такая, ну, который воду из подвалов откачивает. Не то косметический прибор. А может, организатор шоу кандидатов на выборах. Или добавка к стирке деликатного белья. Нынче такая тьма новых слов наплодилась, что и это сойдет.

 

Да почитаю я вам стихи. Вот только в другие очки переобуюсь.

 

А в Раю, где все включено, гуляют по дорожкам в своих белых коротеньких тогах праведники с белыми пластиковыми браслетами на запястьях.  А у почти святых браслеты розовые.

 

Мужики в пивной говорили, как обычно, о традиционных ценностях, то есть о бабах.

 

Голуби такие разборчивые. Вот перед Шуховым у входа на Сретенский бульвар всегда толпятся, и кругом все загажено. А у Грибоедова через площадь ни души, разве присядет какой на бронзовое плечо, повертит головкой и улетит. Или и им углеводороды милей словесности?

 

Замечали, что маца пахнет бумагой? Евреи книжный народ.

 

Дни старика тянулись один за другим, как выцветшие флаги перед бывшим зданием горкома.

 

Безмозглая студентка, ей что Приам, что Приап. Второй даже лучше.

 

У кого окна на проезжую часть с автобусами, а у кого на заброшенный погост с крестами. Ты бы что выбрал? Вот и я.

 

Девушка в метро с таким победительным лицом, какие бывают лишь после объяснения в любви. И какое дело, что от нее пахнуло простецкими духами, да и лицо простецкое.

 

— У дедушки организм как часы работает. Ну... как песочные часы.

 

Да ты в этой жизни вроде толстой тетки в бассейне, не плаваешь, а просто разводишь в воде руками.

 

Умный мужик, придумал вешать в мужских туалетах над писсуарами маленькие такие вогнутые зеркальца, увеличивающие вид. Чтобы мужчины гордились и радовались. Идут нарасхват.

 

Вышла к публике в вечернем костюме из последней коллекции. Не то в пижаме.

 

— Он уже дайвингом не занимается. Просто ложится в ванну в маске с трубочкой и шевелит ластами.

 

На горячее подали белки и жиры с гарниром из углеводов фри.

 

Я еще застал время, когда в немецких кабаках подавали отбивные размером с детскую распашонку.

 

Бросил окурок голубям — пусть и они, бедолаги, побалуются.

 

— Когда узнала, что у ней сережки пропали, я расстроилась. Но не огорчилась.

 

В обозе набитых покупками тележек к кассе затесалась и эта старуха-дамочка с прямой спиной. В подвитых по случаю выхода из дому кудряшках, со свежей полоской помады на сморщенных губах. Единственная без тележки. Обойдя заваленные колбасами, консервами, фруктами, коробками конфет, штабелями винных бутылок кварталы, улицы и переулки супермаркета, она выложила, когда очередь подошла, из прозрачного мешочка на ленту три помидора, узенький треугольник сыра и шоколадный батончик «Баунти».

Вроде воробья, ухватившего среди толпящихся голубей зернышко из рассыпанного корма.

Она и похожа на воробышка с напомаженным клювом.

 

Любовь, она тоже воздушно-капельным путем передается. Через дыхание и слезы.

 

Без очков видишь только теплый розовый туман на той стороне постели. Это женщина.

 

Свадьба джаза с симфоническим оркестром походила на дворовую склоку. Шеренга мужчин при контрабасах в черном теснила виолончелей и скрипок в белых платьицах, им уже бежать... Но тут вмешался рояль.

 

— А перед загсом невеста в кружевах и плачет. Видать, неудачно замуж вышла.

 

Без конца рекламу шлют на ремонт швейцарских часов да на пошив генеральской формы. За кого они меня принимают?

 

В приемнике, судя по голосу, пела кукла Барби.

 

Ушел в размышления о вечности, и от него, как от улитки, остался пустой домик.

 

В очереди к врачу мысленно обращаю всех этих старух в молодых женщин и девушек, какими они были лет сорок назад. Выходит приятная картина.

 

Пока пианист разбирался с путаной джазовой мелодией, я с ножом и вилкой разбирался в путаном салате с руколой и ростбифом. И мы оба разобрались.

 

Пианисту подтренькивал гитарист с латиноамериканскими усиками.

 

— Смотрюсь утром в зеркало — и горжусь!

 

Пока еще новогодние гости не явились, пошел к баку мусор вынести.  А дети за Деда Мороза приняли и пакет с очистками отняли.

 

Господь перечитывает книгу Бытия и вздыхает, вспоминая, каким мир был новеньким, еще в целлофановой упаковке.