Сергей Костырко
КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО
Библиографические листки


КНИГИ
: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

*


Иван Шипнигов. Стрим. Роман. М., «Лайвбук», 2021, 480 стр., 4000 экз.

«Стрим» Ивана Шипнигова вполне можно было бы назвать традиционным русским романом: множество действующих лиц, и у каждого, соответственно, свой сюжет, и сюжеты эти активно взаимодействуют друг с другом. Автор тщательно прорабатывает образы своих героев еще и как «социально-психологические типы», делая попытки (скажу сразу, удачные) уловить «типические черты» сегодняшнего времени, именно сегодняшнего — действие романа заканчивается главами, в которых герои уже вступили в ковидную эпоху. Ну разве только нет здесь пафоса учительства и гражданской скорби, так что читателям, озабоченным вопросом «Кто в России самый виноватый?», выяснять это придется самостоятельно, погрузившись в плоть изображаемой жизни. Это роман про то, как все-таки сложно и как увлекательно устроена обыкновенная жизнь обыкновенных людей с их страхами и вожделениями, с их потребностью в любви, с их разочарованиями, отчаяниями, надеждами; с беспомощностью «умудренных жизнью» и мудростью наивных.

Удивительным же для меня оказалось то, насколько органично соединяется у Шипнигова литературная традиция с абсолютно нетрадиционным для русской литературы жизненным материалом. Герои Шипнигова — это люди, сформированные уже другой, пока еще неведомой русской литературе жизнью, то есть это «новые „новые русские”», при этом парадоксальным образом продолжающие прежнюю русскую жизнь. К героям Шипнигова невозможно прикладывать те мерки, с которыми русские писатели еще совсем недавно подходили к образам своих героев, — для изображаемой в «Стриме» жизни абсолютно нормальной кажется такая, например, ситуация: две подружки, молодые женщины, вчера еще подрабатывавшие проституцией, получают в подарок от своей новой подруги, рафинированной филологини, ее авторский, уже раскрученный в сети канал на «Ютубе» и приступают к работе с новыми выпусками канала, и делают это на очень даже приличном профессиональном уровне, выгодно отличаясь от подобных «шоу» на ТВ, — у барышень хорошая русская речь, талант телеведущих, они отнюдь не дуры и при этом полностью лишены всеразъедающего цинизма в отношениях с жизнью. И таких вот героев, обладающих несовместимыми, по нашим традиционным представлениям, качествами, образующими органичное единство, у Шипнигова — целый роман. При этом они отнюдь не выглядят социально-психологической экзотикой.

Повествование «Стрима» выстраивается из глав, где каждая — монолог-репортаж. Монолог, написанный — именно написанный, а не произнесенный — с сохранением типичной для сегодняшних «блогеров» сетевой безграмотности, набора нынешних жаргонных словечек и причудливого синтаксиса, с помощью которого Шипнигову удается улавливать интонационный строй речи нынешних молодых (и не очень молодых) людей. У каждого из исповедующихся своя лексика, своя стилистика, свой эмоциональный напор — иными словами, Шипнигов предоставил сегодняшней нашей жизни заговорить своим голосом. Ну и, разумеется, одним из главных художественных средств становятся здесь сложнейшие переплетения сюжетов каждого из героев романа. В центре повествования молодой человек Леша, офисный работник с мизерной зарплатой, живущий (точнее, выживающий) в Москве на съемной квартире и влюбленный в соседку по квартире, победительную красавицу Наташу, считающую Лешу «лохом и задротом». Ну а сама Наташа, хорошо знающая цену своей красоте, рассчитывает с ее помощью сделать свою жизнь в столице сказкой; тем временем Леша делает все, чтобы обрести привлекательность для женщин: меняет свою маловразумительную офисную работу на место охранника в торговом центре, ухаживает за одиноким стариком, рассчитывая после его смерти стать владельцем квартиры (старик с сочувственной иронией наблюдает за Лешей); ну а тут в орбиту этих двух героев заносит рафинированную интеллигентку Настю, которую родители буквально выталкивают из дома, чтобы она хотя бы к тридцати годам смогла начать самостоятельную женскую жизнь, опекать Настю начинает Наташа, и очень даже успешно, усложнив тем самым жизнь Леши; потом рядом с ними появляются еще две барышни, одна из которых — дочь бизнесвумен, в чьем магазине работает Наташа, тоже требующая помощи: она, ребенок богатых родителей, шесть лет прожила в Лондоне и так и не сумела сделать этот город своим; и так далее и так далее — количество героев все ширится и ширится, каждый серьезный эпизод в жизни главных героев вводит все новых и новых персонажей. И общий сюжет повествования все усложняется и усложняется, втягивая читателя в ту работу, которую, как мне кажется, автор считал в этом романе главной: в выявление и формулирование (художественное) самой сути тех «энергетических потоков», которые, собственно, и определяют конфигурацию сегодняшней, а значит и завтрашней нашей жизни.


Василий Ширяев. Колодцы. Сборник статей. Москва-Екатеринбург, «Кабинетный ученый», 2021, 240 стр. Тираж не указан.

В аннотации к «Колодцам» сказано: «сборник статей». Это не совсем так. То есть к литературной критике предлагаемые тексты отношение, разумеется, имеют, но не совсем привычное нам. «Колодцы» — прежде всего филологическая проза, где автор решает еще и свои собственные задачи, в частности, ищет ответ на вопрос, что есть жизнь литературы вообще и в какой степени жизнь литературы — это наша жизнь. Размышление свое он производит с привлечением текстов Владислава Пасечника, Романа Сенчина, Александра Карасева, Елены Колядиной, Дмитрия Данилова, Кирилла Анкудинова, Андрея Рудалева, Галины Юзефович и других. Однако читателю не следует рассчитывать на то, что вместе с автором он заново прочитает этих писателей. Нет, разумеется, он будет «читать» и Сенчина, и Данилова, но — во вторую очередь, а в первую будет «читать Ширяева» и его «взаимоотношения с литературой».

Автор, дабы не усложнять задачу рецензентов, формулирует это сам: «Прочел 2-3 книжки, законспектировал. Дальше что? Дальше надо умственность показывать. Все надо понимать неправильно. И всем в салоны: говорить, говорить, говорить». И еще одна — из опорных — авторская установка: «Из мемов (клише, штампов, крылатых слов) легко лепить образ самого себя, персону-маску. Устаешь писать от самого себя, начинаешь писать от маски („хари” по протопоп-аввакумовски). Чтобы маска не приросла намертво, сочиняешь себе вторую маску (более легкую, более похожую на лицо). Научаешься мастерить маски, заводишь себе третью-четвертую. Потом маски начинают общаться между собой». Вот комбинация этих масок и есть «Василий Ширяев». Что, в свою очередь, требует от автора известной (изрядной) стилистической изощренности — от имитации «простого писания от себя» («Камчатка») до писания от имени очередной своей «маски» («хари») с сохранением еще и своего голоса — и всем этим Ширяев обладает вполне. Ну, скажем, используя прием «пересказа», с помощью которого мэтры русской критики от Белинского до Немзера вычленяли из произведения сущностное, с минимумом собственных комментариев. Ширяев тоже пересказывает, точнее, сочиняет свои, по мотивам рецензируемых авторов (Сенчина, например, или Водолазкина) написанные тексты, притом абсолютно самостоятельные. Но образные ряды эти ширяевских текстов, интонационный строй их достаточно отчетливо высвечивает то, чем писалась, например, проза Водолазкина или Сенчина.

Единственное, что настораживало (меня) при чтении книги, это слишком уж серьезное отношение автора к продекларированной им необходимости «думать неправильно». Нет, разумеется, отказ от приемов и правил обращения с литературой, наработанных предшественниками, а главное, отказ от выстроенных ими литературных иерархий — это самая плодотворная для критика позиция, она дает свободу, дает возможность попробовать все «заново». Но и понимать «заново» исключительно как «неправильно» опасно. Потому как в самой позе «профессионального ниспровергателя», «профессионального эпатажника» может быть заложено незамечаемое пользователем ее лукавство. Но Ширяев настаивает. Когда он в одном ряду с именами Набокова, Умберто Эко, Лавкрафта употребляет имя Ольги Бузовой (для тех, кто не знает: королева гламурного шика на ТВ, в инстаграм и «у нас на раёни»), понятно, что автор дразнится (в конце книги он оговаривается, что «Ольга Бузова, конечно, великая писательница, Юзефович не даст соврать»), но вот когда он всерьез начинает разговор о Лимонове как о значительном писателе — то есть не как о «знаменитости», а как о явлении собственно литературы, или когда он ставит рядом Александра Агеева и Виктора Топорова, вот тут уже задумываешься: что это? Запоздалые игры в «постмодернистскую иронию»? Эстетическая глухота? Или неуверенность автора в дееспособности своих текстов и потому попытка добавить в них еще и идеологическую составляющую? Ну, скажем, с помощью бережного цитирования тов. Сталина или ссылок на высказывания разного рода борцов с «либеральной швалью». Но, во-первых, по нынешним временам все эти жесты отнюдь не воспринимаются «неправильными», напротив, как раз именно это сегодня и есть самое «правильное». А во-вторых, подиумное дефиле в стиле «анфан террибль» рассчитано на один, максимум на два сезона, а дальше образует заезженную колею. Но главное здесь в другом — литературные игры в интеллектуальную крутизну плохо вяжутся в «Колодцах» с явленной в них серьезностью мысли и анализа. В самом размышлении Ширяева о поэтике современной литературы и критики гораздо больше остроты, чем в выбранной автором маске, и острота эта, или, если так хочется автору, «крутизна», рассчитана не на сезон и не на два — именно в серьезности мысли автора и содержится плодотворная провокативность его размышления. На мой взгляд, достоинства Ширяева как литературного аналитика значительно перекрывают возможности Ширяева-идеолога. И главное достоинство его книги в том, что она для чтения медленного. Здесь есть на чем сосредоточиться, даже когда автор примеряет предельно «незамысловатую харю»: «Каковы суть три источника современной толстожурнальной статьи? — Проповедь, исповедь и разговор на кухне». Ширяев добавляет четвертый источник — поэтику филологической прозы. По мне, так — прозы художественной.


«Лианозовская школа»: между барачной поэзией и русским конкретизмом. Под редакцией Г. Зыковой, В. Кулакова, М. Павловца. М., «Новое литературное обозрение», 2021, 840 стр., 1000 экз.

Сборник статей, посвященных наследию художественного сообщества «Лианозовская школа» («Лианозовская группа»), которое составили поэты и художники московского андерграунда 50 — 60-х годов Евгений Кропивницкий, Генрих Сапгир, Игорь Холин, Ян Сатуновский, Всеволод Некрасов, Оскар Рабин, Николай Вечтомов, Лидия Мастеркова, Владимир Немухин, Лев Кропивницкий. «Лианозовская школа/группа» «именно как школа и как художественно-поэтическая группа — явление, существующее больше в читательском восприятии, чем в социофизической реальности. Однако, как известно, читательское восприятие — куда более прочная „скрепа”, чем даже реальные человеческие или творческие связи, бывшие между поэтами и художниками». Авторы статей, как уже «классических» для этой темы, так и написанных специально для этого сборника: Юрий Орлицкий, Александр Жолковский, Владислав Кулаков, Михаил Павловец, Алена Махонинова, Данила Давыдов, Вера Весенн, Массимо Маурицио, Кирилл Корчагин и другие.

В конце тома несколько публикаций: статья Гюнтера Хирта и Саши Вондерс (псевдонимы, за которыми скрывались известные слависты Георг Витте и Сабина Хэнсген) к выпущенному ими в Германии арт-изданию «Lianozowo-1992»; полный вариант двух статей Всеволода Некрасова «<В Лианозово меня привезли осенью 59...>» и «Лианозовская чернуха»; подборка избранных писем Евгения Кропивницкого Игорю Холину и Генриху Сапгиру; переписка Евгения Кропивницкого и его жены, художницы Ольги Потаповой, со Всеволодом Некрасовым. Том завершает избранная библиография «Лианозова»: основные издания книг и избранных произведений поэтов, их переписки и мемуаров, литературоведческих и критических работ, посвященных лианозовцам.

Книга вышла в издательской серии «Неканонический классик».





 
Яндекс.Метрика