Алексей Балакин
РЕАЛЬНОСТЬ И ЛИТЕРАТУРА В РАССКАЗЕ ЮРИЯ КАЗАКОВА «НЕСТОР И КИР»
Контекст

Балакин Алексей Юрьевич — историк литературы. Родился в 1968 году в Ленинграде. Окончил филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета. Кандидат филологических наук, научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. Автор книг «Близко к тексту: Разыскания и предположения» (СПб., 2017), «Разыскания в области биографии и творчества И. А. Гончарова» (М., 2018; 2-е изд. 2020). Живет в Санкт-Петербурге.

Статья подготовлена при поддержке гранта Российского научного фонда «Фольклор Белого моря в современных записях: исследования и тексты», № 17-78-20194.


Алексей Балакин

*

РЕАЛЬНОСТЬ И ЛИТЕРАТУРА В РАССКАЗЕ ЮРИЯ КАЗАКОВА «НЕСТОР И КИР»


Рассказ «Нестор и Кир» — один из ключевых для творчества Юрия Казакова. Практически не имеющий фабулы, он далеко отстоит от жанра рассказа, примыкая к путевым очеркам, из которых Казаков впоследствии составил свою знаменитую книгу «Северный дневник» (М., 1973). В структуре этой книги «Нестор и Кир» занимает важнейшее место. Открывающий сборник большой одноименный очерк, написанный в 1960 году на материале поездки Казакова в села Койда и Майда Зимнего берега Белого моря — это во многом рассказ о торжестве колхозного строительства у поморов, заканчивающийся оптимистичными предсказаниями о дальнейшем развитии этого далекого края. Написанный позднее «Нестор и Кир» представляет собой, по сути, антитезис «Северному дневнику». В нем устами главного героя Казаков рассказывает о разрушении и гибели традиционного поморского уклада и о том, какой вред ему нанесли и наносят колхозы.

Напомним вкратце сюжет «Нестора и Кира».

Некий рассказчик, в котором угадывается сам Казаков, после долгих скитаний по берегам Белого моря приходит в старинное поморское село Кега1. Там он останавливается в доме крепкого, хозяйственного мужика Нестора, у которого есть молодой, но умственно отсталый сын Кир. Некогда семью Нестора раскулачили, отца отправили на Соловки, а мастерскую по производству печуры (точильного камня) реквизировали. Но и сейчас Нестор при помощи своего сына добывает печуру, обрабатывает и продает в Архангельск:

Дом у него крепок, бревна от старости стали как слоновая кость, есть корова, есть овцы, и вся одежда в семье добротна, прочна и чиста. Он не пьет, зарабатывает много, никому копейки не уступит, никого не подпускает к печуре, сам разведал, сам вызнал места, где можно легко ее брать. Привозит он ее с Киром, всегда ночью — эти громадные серые плиты спрессованного песчаника, сам выбрал себе место возле амбаров и мостков, там у него мастерская, там он с Киром тюкает, крошит эти плиты и выкалывает из них удивительно круглые точила и жернова, сам следит, как грузят его продукцию на пришедший из Архангельска мотобот, сам все помнит, вечером надевает очки, обкладывается папками, где у него подшиты всевозможные накладные, квитанции, расписки капитанов с печатями и штампами. Сын его — идиот, будто в насмешку названный таким звучным сильным именем, — в полном, в рабском, я бы сказал, его подчинении.

Колхоз с ним ничего поделать не может, потому что как колхозник он тоже работает по несколько месяцев в году — сидит, как и все, на тоне с сыном, ловит и сдает семгу — и там его не обманешь, не обвесишь, и там прекрасно разбирается он в планах, наценках, сортах...2


Рассказчик вместе с героями едет на тоню — место, где ловят семгу, — и живет там. Он наблюдает за тем, как достают из сетей и обрабатывают рыбу, за тем, как охотится Кир, «крепкий, смугло-румяный, дитя природы», который «добр, весел, общителен, но — дикий, дурачок...» (2, 107). Смысловое ядро рассказа составляют воспоминания Нестора о старом житье и его критические оценки современной, колхозной жизни. Именно они послужили причиной редакторских и цензурных придирок к рассказу; именно о них неодобрительно отзывались критики, отмечая неспособность рассказчика всерьез возразить своему герою3.

Впервые Казаков побывал на Белом море в 1956 году, проехав по селам Летнего берега и побывав на Соловках. Из той поездки он привез самые светлые впечатления от жизни поморов и тамошнего бытового уклада, что потом отразилось в рассказах «Никишкины тайны», «Манька», «Поморка», отчасти «На острове». Спустя два года писатель ехал в Архангельск со столь же романтическими настроениями. «„Октябрь” мне дает командировку на Север и я еду, хоть одному ехать не хочется... — писал он К. Г. Паустовскому 20 августа 1958 года. — ...Хочу поехать на Белое море в поморскую деревню, забраться на тоню к рыбакам и пожить с ними недели две-три, поглядеть попристальнее на их житье-бытье и, может быть, самому поработать с ними, половить рыбу?» (3, 335 — 336).

В начале сентября Казаков приехал в большое село Нижняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря, где прожил почти двадцать дней. В прошлые годы это некогда богатое село славилось как центр эпического сказительства, а в советское время — как один из центров зверобойного промысла. К тому же оно располагалось в очень красивом месте: на берегу реки Золотица, недалеко от Белого моря, по бокам огражденное высокими берегами. Оттуда открывался великолепный вид на море, устье реки и само село, застроенное большими старинными домами.

Однако из этой поездки Казаков вывез впечатления совсем иного рода, чем из путешествия по Летнему берегу. Ими он делился в письме к своей возлюбленной, поэтессе Тамаре Жирмунской, написанном сразу по возвращении в Архангельск, 26 сентября 1958 года:


Поездка моя оказалась совсем не тем, что я воображал себе. Т. е. к ужасу своему я понял, что или я прав, а весь мир не прав, или я не прав, или я совсем не туда забрался. Если все писать, как я чувствовал здесь, то это гроб, а по-другому писать, т. е. не то, а как надо — тоже гроб.

Я, м. б., покажу тебе дневник, я тут от скуки плел чего-то, ты увидишь, что я совсем зарыпался и того, что мне нужно бы, я не увидел, проглядел что ли, а всякие ощущения — это все эфемерно и, м. б., неверно. С чем я приду к Панферову! Наверное, мне надо бы съездить на Кубань или еще куда, где люди получают ордена за урожай и живут, вероятно, по-иному, чем здесь. Здесь же умирание, хуже, чем было, если верить, скажем, Пришвину и прочим. Я не могу тебе писать всего, что я тут увидел и подумал и пр. — я тебе говорил уже, прочитай «Колобок» Пришвина, сделай поправку на сегодня, т. е. преобразуй деревни в колхозы и т. п. и вот тебе точная картина жизни теперешних поморов, а мысли и ощущения Пришвина — мои мысли и ощущения!4


Сравним с этим письмом фрагмент дневника, который хотел показать своей корреспондентке Казаков:


Что застал здесь Пришвин — уже смерть, уже умирание, овеянное дымкой поэзии старых традиций, старых патриархальных отношений. Еще была жизнь в смысле творческом, т. к. каждый был предоставлен себе и должен был что-то делать (и часто не совсем заурядное), чтобы жить богато и счастливо. Была еще предприимчивость, была поэзия выгодного, иногда опасного труда. Сейчас не то совсем, а все хуже. Не знаю, вряд ли я ошибусь, если скажу, что в творческом отношении теперешний северный народ, теперешние поморы — мертвы. Дело в том, что каждый в отдельности лишен перспектив обогащения чрезвычайного, а поэтому во всем проглядывает некоторая лень, летаргия. <…> Я живу в деревне, говорю с рыбаками и от многих слышал, что раньше было лучше, деревня была больше. И никто не говорит о планах и соревнованиях, никто особенно не перенапрягается. Жизнь поморская совсем теперь не та, что была когда-то (3, 298 — 299).


Мы не знаем, чем отчитался перед журналом «Октябрь» о своей поездке Казаков5, но рассказ, основанный на беломорских впечатлениях 1958 года, он написал только три года спустя. Как, вероятно, подозревал и сам писатель, к его тематике и его настроению в московских журналах отнеслись скептически. «„Нестора и Кира” — это я такую бадягу написал еще в прошлом году — отодвинули в „Москве” еще на два месяца»6, — жаловался он Виктору Конецкому в письме от 29 марта 1963 года. В итоге рассказ был напечатан лишь в 1965 году в алма-атинском журнале «Простор» (№ 4), в знаменитом номере, где вслед за ним была помещена подборка стихотворений из «Воронежской тетради» Мандельштама с предисловием Ильи Эренбурга. «Эту главку (Нестор и Кир) я... предлагал многим журналам, но ни один не взялся напечатать, — писал Казаков редактору «Простора» И. П. Шухову. — Можете поэтому представить мою радость, когда я увидел эту штуку, хоть и с купюрами, напечатанной»7.

Даже вдалеке от столиц «Нестор и Кир» вызвал придирки цензуры. Хотя сообщения биографов и комментаторов Казакова, что рассказ был опубликован с «купюрами и жесткой редакторской правкой»8, и следует считать преувеличением, но один важный фрагмент — критика главным героем колхозов — был из него выброшен. При последующих перепечатках «Нестор и Кир» сокращался все больше и больше, и к началу 1980-х годов линия Нестора сжалась до минимума: версия рассказа в последнем авторизованном сборнике Казакова «Во сне ты горько плакал» (М., 1977) меньше версии «Простора» почти на 750 слов. Полный текст рассказа дошел до печатного станка лишь в 1990 году9.


Когда в 1995 году был опубликован беломорский дневник Казакова
10 стало известно, что прототипом Нестора послужил житель села Нижняя Золотица Василий Дмитриевич Пахолов. О нем писатель вспоминал и в других своих «беломорских» текстах. Так, в самом начале «Северного дневника» (1960) помещен рассказ Пахолова о том, «как промышлял он на Мурмане в тридцатых годах» (2, 12), хотя по имени рассказчик не был назван11. Далее Казаков вспоминает свой приезд в Нижнюю Золотицу и знакомство с хозяином: «Вот и дом Пахолова. Провожатый мой торопливо ушел, видимо спешил на причал встречать кого-то, а я постучал, меня впустили в сени и оттуда — в озаренную лампой кухню. На столе на подносе шумел самовар, красные угли сыпались из-под решетки. Начались расспросы: „Кто? Откуда? Зачем?”, начались покрикиванья: „Живи, живи! Места хватит! Вон тебе комната, вон и печка!”» (2, 40). Позднее Пахолов стал одним из героев документального очерка «Какие же мы посторонние?» (1966): в его доме снова остановился Казаков со своими коллегами-журналистами, и он снова назван по имени. Однако если здесь Василий Дмитриевич предстает как радушный хозяин, то и в письмах Казакова, и в беломорском дневнике, и в «Несторе и Кире» он описан совершенно иначе: заселение в его дом приезжего воспринимается им как неприятная, но неизбежная колхозная повинность.

В очерках Пахолов появляется эпизодически, и нам ничего не рассказывается о его судьбе. Иначе в «Несторе и Кире», где прототип Пахолова является центральным персонажем и по своей роли вынужден поведать о себе рассказчику:


в двадцать пятом годе разведали мы с батей этот самый камень, эту печуру, лежала она в горах, никому не нада была, а мы скумекали. Теперь гляди: стали мы помаленьку работать, запряглись не хуже той лошади, батя да я, да брат двоюродный, поработали мы год, другой, видим, печура идет, сбыт, значит, свой находит. Вот батя и говорит: давай, говорит, воду приспособим, как вроде мельницы. Там в горах есть ручей, начали мы таскать каменья, запруду сделали, все честь по чести, колесо изготовили с лопастями. Не пивши, не евши — это тебе как? И завертелась это у нас механика! На месте все и точили, на берег выкатали по доскам, складали — это тебе и есть наша русская сметка! Как бот придет из Архангельска, мы сейчас карбаса нагружаем и на него! Понял? Такое дело начали, со всей России заказы пошли... <…>

Где же теперь эта мастерская? — спросил я после молчания.

Где! А вот где: пришла раскулачка, батю на Соловки забрали, очень он яростный был. Меня в колхоз забрили, мастерскую нашу туда же, а на кой она кому нада? <…> Я в этом колхозе не работал никогда, как поглядел, когда батю моего брали… я и подался по экспедициям. То на судне гидрографическом плавал, то с геологами… Вот так и жил, смотреть не мог, что с деревней сделали! (2, 105—106).

Мы со всем светом торговлю вели. У нас тут всяких ваших министров не было, а было так: захотел в Норвегию — дуй в Норвегию, захотел в Англию — дуй в Англию. Ты думаешь, я уж темный такой, да? А я, сказать тебе, в Норвегии два года жил до революции, делу обучался, так? Я все произошел, шхуны строил! (2, 112).


Как ни покажется удивительным, но у нас есть возможность сопоставить этот рассказ с реальной историей семьи Василия Дмитриевича Пахолова. В родовом доме в Нижней Золотице, где останавливался Казаков, до сих пор живет его внук, у которого хранится часть фамильных документов и фотографий; еще живы соседи, помнившие Пахолова и охотно рассказывающие о нем. Кроме того, в Государственном архиве Архангельской области отложились документы о гонениях, которым в 1920 — 1930-х годах подверглось большое семейство Пахоловых12. С одной стороны, эти документы типичны для того времени, когда новая власть разрушала крепкие поморские династии, лишая крова и ссылая на лесоповал или отбывать иную трудовую повинность. С другой, в них отразилось удивительное человеческое достоинство: люди не складывали бессильно руки, а боролись за свое право жить и работать там, где жили и работали их предки, — и порой побеждали в этой борьбе, хотя и не без неизбежных потерь.

По данным домовой книги 1920-х годов, до сих пор хранящейся в сельсовете Золотицкого сельского поселения13, в те годы хозяйство Пахоловых состояло из семи человек. Главой его был Дмитрий Степанович (1858 г. р.), вместе с которым проживали жена Манефа Поликарповна (1868 г. р.) и дети: Яков (1906 г. р.), Прасковья (1908 г. р.) и Василий (1895 г. р.) со своей женой Еленой Федоровной (1891 г. р.) и дочерью Ириной (1923 г. р.); немного позднее к ним прибавится еще одна дочь Василия — Зинаида (1930 г. р.).

Согласно архивной справке, составленной в конце 1920-х годов, по социальному происхождению Дмитрий Степанович был «кулаком». Он владел кустарной мастерской по обточке точил и занимался сельским хозяйством14. Хозяйство его состояло из небольших наделов пахотной и сенокосной земли, двух лошадей, двух коров, одной овцы, а также двух домов — 1890-го и 1910 годов постройки. Первый впоследствии отойдет Василию Дмитриевичу, а другой его брату Якову. При хозяйстве имелись амбар, сарай, два скотных сарая, а также два карбаса, парусная ёла, невод, тайник и сети. В этой же справке имелся важный пункт, согласно которому Дмитрий Степанович раньше пользовался наемным трудом (л. 5 об.). Эта короткая запись и стала причиной последующих бед семьи.

Уже в Конституции РСФСР 1918 года присутствовала статья, определявшая категории граждан, которые не могут избирать и быть избранными. Первым пунктом в ней назывались «лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли»15, то же мы видим и в Конституции 1925 года16. В этой формулировке (и формулировках других пунктов этой статьи) оставалась некоторая неопределенность. Поэтому во второй половине 1920-х годов, в основном перед выборами в местные органы власти, выпускались подзаконные акты, уточняющие положения основного закона. В них то смягчались, то ужесточались условия, по которым те или иные категории становились «лишенцами». Так, в инструкции о выборах городских и сельских советов от 13 октября 1925 года допускалось восстановление в избирательных правах крестьян или ремесленников, использовавших наемный труд одного взрослого или двух учеников17. Но уже спустя год, 4 ноября 1926 года, была принята гораздо более жесткая инструкция, которая лишала избирательных прав не только людей, использующих наемный труд сейчас, но и тех, кто использовал его раньше вне зависимости от срока давности18.

Видимо, именно по этой инструкции права голоса был лишен в 1926 года отец Пахолов, а в следующем году — оба его сына.

Нужно сделать важное уточнение: «лишенцы» не просто не могли участвовать в голосовании при выборах местных или иных властей, а фактически ставились вне закона и для расправы с ними местным органам власти давались самые широкие полномочия. Так, в сельской местности задолго до коллективизации и раскулачивания их могли лишить всего имущества, выгнать из жилья и фактически лишить средств к существованию. Впрочем, из документов неясно, к каким конкретным последствиям для Пахоловых привел их перевод в категорию «лишенцев».

Однако в самом начале 1929 года в местные партийные организации и избирательные комиссии были разосланы письма, осуждающие перегибы при лишении избирательных прав определенных категорий граждан. В частности, указывалось на недопустимость в борьбе с кулаками допускать перегибы по отношению к середнякам, которых рекомендовалось активно привлекать к участию в предстоящих выборах19. Видимо, Пахоловы решили воспользоваться этим обстоятельством, направив 10 февраля в Золотицкую сельскую избирательную комиссию заявление от обоих сыновей, где подчеркивалось, что «семейство состоит на обеспечении нас, а некак<sic!> на обеспечении нашего отца» и что «основным нашим занятием как до февральской революции, так и в настоящий момент являются промыслы при своем сельском хозяйстве, где… не применяли чужой рабочей силы как в сельском х<озяйств>е, также и при промыслах». Особо братья отмечали, что хотя их хозяйство «ведется совместно с отцом, но доход, полученный отцом, не является для нас обеспеченным, хотя бы и частичным, но ввиду его старости и нетрудоспособности идет на обеспечение его одного». Заявление заключалось просьбой восстановить избирательные права всем членам семьи (л. 35 — 35 об.).

Хотя местный избирком отнесся к заявлению братьев благосклонно, вышестоящие инстанции потребовали приложить «заключения более мотивированные» (л. 32) и решение сельсовета. 3 сентября состоялся пленум Золотицкого сельсовета, подтвердивший решение избиркома (л. 33), который тем не менее отказал в восстановлении в правах главе семейства, Дмитрию Степановичу. Спустя два месяца старик решил сам бороться за свои права. 4 ноября он отправил Золотицкому сельсовету следующее заявление:


Я лишен права голоса с 1926 года по неизвестным для меня причинам. Я отроду имею 74 года, всю жизнь свою в молодых летах ходил по наймам в матросах, потом, когда семейство свое подрастил и сам стал в преклонных летах, стал заниматься в своем хозяйстве промыслами: ловлей семги без наемной силы и вообще к наемному труду никогда не прибегал. В 1923 году я взял в аренду в Зимних горах 3 версты в длину и 40 сажен в гору горы, в которой находятся залежи точильного камня, и контракт заключен мною… за плату 13 руб. в год. Потом поставил плотину для заточки точил и занимаюсь этим делом исключительно своими силами. И оборудование построенное исключительно своими силами и собственными руками. <…> Выработанный точильный камень сдаю госучреждениям. И я за всю свою жизнь торговлей и другими неправильными путями, т. е. эксплоатацией, не занимался, и в силу этого прошу восстановить меня в правах голоса. В просимом прошу не отказать мне (л. 26 — 26 об.).


Второе заявление не датировано, но нет сомнений, что оно относится к тому же времени. Его адресатам была Комиссия по рассмотрению социальной расслойки при Золотицком избиркоме:


Настоящим прошу восстановить меня в права<х> гражданства и дать мне право голоса, т. к. наложенное на меня лишенство не считаю правильным по нижеследующему, торговцем я никогда не был, постоянным эксплоататором тоже не был, напротив, лично я сам был отдан в услужение с 9 лет и находился в эксплоатации до 45 лет. Из чего видно, что вся моя молодость и зрелые силы отданы были на службе богатым. Причиной лишения послужили личные счеты некоторых г<ражда>н по ненависти ко мне, будто бы я эксплоатировал гребцов на гребном карбасе при выезде на пароходы, что не совсем правильно, были случаи приглашал гребцов, когда мой старший сын мобилизован на государственную службу, и я не мог иначе заработать себе грош на пропитание, и это не дает повода к лишению, и кроме того лишенство доводит меня 75-летнего старика и семью к отчаянной голодовке (л. 28 — 28 об.).


Никакой официальной реакции на эти письма в архивных бумагах не зафиксировано, но бюрократическая канитель продолжалась. 20 декабря состоялось еще одно заседание Золотицкого сельсовета, рассмотревшее заявление братьев Василия и Якова и принявшее следующую резолюцию: «Пахоловы лишены в 1927 г. В довоенное время в хозяйстве применяли частичный наемный труд. Со дня советской власти живут промыслами от своего труда. Хозяйство считать середняцким. Яков участвует во всей общественной работе, а Василий к мероприятиям соввсласти никакой не проявил лояльности. В правах восстановить» (л. 30). Но власти предержащие опять не утвердили это решение. Кто-то из начальников написал поперек резолюции: «Не указано, сколько времени применяли наемный труд и в каком размере и где».

Вероятно, после этого братья поняли: для того чтобы их восстановили в правах, они должны отказаться от отца, размежеваться с ним. 6 февраля Василий и Яков направляют в сельсовет заявление «о производстве имущественного раздела с нашим отцом Пахоловым Дмитрием Степ<ановичем>» (л. 25). Совершив раздел, они 18 февраля втроем с сестрой пишут в Комиссию по восстановлению в избирательных правах при Золотицком сельсовете новое, которое уже по счету заявление с той же самой просьбой, на обороте которого — 58 подписей односельчан, поддержавших ее (л. 27).

Все шло к тому, чтобы всем троим младшим Пахоловым вернули избирательные права, но в начале 1930 года началась принудительная коллективизация, фактически уничтожившая веками складывавшийся поморский уклад. В эти жернова попала и вполне середняцкая по имущественному положению семья Пахоловых, поскольку все лишенцы автоматически должны были быть раскулачены. О том, что с ними произошло, красноречиво свидетельствуют два документа.

Первый — заявление Василия Дмитриевича, посланное им 8 марта в Архангельский райисполком:


Я, Василий Дмитриев Пахолов, с сестрою своею нахожусь высланным на лесозаготовке от Северолеса в Мудьюжском участке. В отсутствии нас раскулачили и семейство мое: жену беременную, отца старика 75 лет и мать 65 лет и брата инвалида 23 лет и малолетнюю мою дочь 5 лет выселили из дома и поместили в какую-то халупу (хату). Я по социальному положению считался средником, но два года назад стали считать меня кулаками. <sic!> Затем местною нашею властию голос был дан и послано было на утверждение в Приморский рик <Районный исполнительный комитет — А. Б.>, тому месяцев пять, но ответа по сие время не получено. Наемным трудом мы не пользовались — работали своим трудом. Не знаю, почему нас причислили к кулакам. Хотя отец наш имел шитое судно вместимостию 600 пуд, но тому лет 20 назад. Кроме того, имели 2 дома, один недостроенный, для другого брата. <…> Также для своей надобности имеем маленькую кузницу и на таковой работа<е>м только для себя, а не на сторону другим лицам. Занимаемся исключительно рыбным промыслом и звероловством. В 1921 и 1922 году был на службе по географии в научной экспедиции в примерной партии и считался как бы на военной службе у красных. Из этого ясно видно, что я к кулацкой группе не подлежал-бы, а к средникам. Торговым делом никаким не занимался. Ввиду сего прошу Райсполком обратить сугубое внимание на мою просьбу и сделать защиту, вселить мое семейство в свой дом с возвращением всего конфискованного имущества, а также исключить нас из группы кулаков, как мы таковыми не были и быть не могли, как трудились сами свои трудом без наемных сил (л. 24 — 24 об.).


Второй — заявление от 10 марта в Архангельский окружной исполком, посланное от имени двух братьев и сестры, но подписанное (и написанное) одним Яковом, где вкратце рассказывались биографии членов семьи и сообщалось о настоящем их положении:


Общее наше семейство состоит из 7 человек. Работая и подымая свое хозяйство, насколько хватало наших сил, мы никогда не ожидали, что окажемся в таком положении как сейчас, т. е. лишенными избирательных прав. Кроме того, в настоящий момент нас власти выгнали из своего дома и поселили в чужую хату, описав все, что было, оставив лишь то, что было на плечах и без всяких средств для дальнейшего существования.

Такое безвыходное положение обрекает нас на голодную смерть, которой во всяком случае мы не заслужили, а потому обращаемся к вышестоящим органам Сов<етской> Власти с надеждой, что таковые учтут наше положение в действительности и незаконное решение местной Власти об лишении нас избирательных прав и доведении нас до такого бедственного положения отменят и дадут соответствующие указания низовым властям об устранении вышеизложенного (л. 21 — 21 об.)20.


Следом к делу подшит лист уже со 132-мя подписями жителями двух деревень, присоединившихся к этой просьбе братьев (л. 22—22 об.).

Это бумага легла на стол властей в очень удачное для заявителей время: буквально за неделю до его написания, 2 марта, была напечатана знаменитая статья Сталина «Головокружение от успехов», где осуждались перегибы на местах, допущенные чересчур рьяными местными руководителями. Поэтому неудивительно, что реакция на отчаянные письма Пахоловых последовала незамедлительно. В тот же день, 10 марта, какой-то влиятельный начальник оставляет на втором письме резолюцию красными чернилами; в ней говорилось, в частности, что «семейство Пахоловых восстанавливалось, как не имеющее наемного труда, но дальше с/совета дело продвинуто не было», и что «при наличии допущенного перегиба к данному хозяйству — должно<?> немедленно сельсовету указать об исправлении ошибки». Очевидно, перегиб был найден, так как ниже стоит еще одна резолюция, датированная тем же 10 марта: «Наемный труд применялся отцом лет 20 тому назад».

Эта история завершилась для семьи Пахоловых относительно благополучно: Василию и Якову отдали принадлежавшие им дома, а вот Дмитрий Степанович домой так, по-видимому, и не вернулся. Осенью 1931 года Яков Дмитриевич уедет в Архангельск (вернувшись в родное село, видимо, уже после войны)21, а в следующем году Прасковья Дмитриевна выйдет замуж и покинет семью22. Василий Дмитриевич остаток жизни проживет в родной Нижней Золотице. Он будет работать в колхозе, вытачивать печуру и продавать ее заезжим кооператорам, а также с 1963 года станет кузнецом (этот факт упомянут в очерке «Какие же мы посторонние?» — 2, 154), чем заслужит прозвище «Железяка». Соседи вспоминают о нем как о человеке угрюмом и нелюдимом: таким же был и казаковский Нестор, искренне презиравший своих нерадивых односельчан.

Сохранившиеся в родовом доме фотографии и документы свидетельствуют, насколько много в Несторе от Василия Пахолова. Как вспоминает его внук, он действительно два года жил за границей, но не в Норвегии, а в Англии. О том же говорят открытки с видами Ньюкасла и фотография Василия Дмитриевича, сделанная в Англии 1 февраля 1918 года, где он снят в щегольском костюме вместе со своим другом. На другой фотографии он стоит в матросской форме на палубе парусного судна рядом с какой-то женщиной, на обороте подпись: «На память! Дорогой супруге Елене Федоровне Пахоловой. От супруга Василия Пахолова. 1921/VII 21 г. Гидрографическое судно „Беднота”» — напомним, что Нестор «на судне гидрографическом плавал». Нестор в изображении Казакова «кудрявый седоватый мужик» (2, 94); на фотографиях Василия Дмитриевича, в том числе и поздних, явно видны вьющиеся волосы. И Нестор в «Несторе и Кире», и Пахолов в беломорском дневнике советуются с рассказчиком, как бы выхлопотать пенсию (2, 69; 3, 285). Василий Дмитриевич действительно пытался получить пенсию, которая в то время не полагалась колхозникам; как свидетельствует сохранившееся письмо из Архангельского облсобеса от 18 августа 1961 года, он не смог подтвердить документами свои претензии и в пенсии ему было отказано.

Несмотря на кажущуюся документальность «Нестора и Кира», в нем все же есть немало вымысла. Прежде всего это касается фигуры Кира. Как мы помним, по рассказу, он — сын Нестора, а у реального Василия Дмитриевича Пахолова не было сыновей. В беломорском дневнике упоминается «придурковатый парень» (3, 285); о нем же вспоминает рассказчик в «Какие же мы посторонние?», говоря Пахолову: «Ну как же, вспомни, Василий Дмитриевич... Еще я на тоне у тебя жил, на Вепревском маяке, еще племянник твой был с нами — Зося...» (2, 146). Возможно, имя этого племянника-напарника — Зося, т. е. Зосима — и подсказало Казакову назвать героев своего рассказа именами старинных праведников. Однако нет сомнения, что, создавая образ Кира, он изменил черты и биографию прототипа, сделав из Зоси сына Нестора и усилив его «придурковатость».

Выдуманы в «Несторе и Кире» и некоторые другие детали. Так, дом Пахолова не стоит на берегу моря, как ни один дом ни в одной деревне по Зимнему берегу: все они прячутся от лютых морских ветров в глубине. Рядом с прибрежной кромкой располагаются дома на Летнем берегу Белого моря; таким образом, это деталь переходит в рассказ из запаса предыдущих беломорских впечатлений.

Как видим, Василию Дмитриевичу Пахолову не за что было любить советскую власть23. Поэтому так убедительно звучит монолог Нестора, вычеркнутый цензорами из всех советских публикаций рассказа:


И колхозы эти пустое дело, как они не пошли спервоначала, так и не пойдут никогда. Потому что никому не интересно, каждый под чужой рукой ходит и на дядю работает. Вот и бегут из этих ваших колхозов все к чертям собачьим. Моя бы власть, я бы эти ваши колхозы пораспускал да каждому хозяину земли выделил, трудись! Налогом бы их обложил крепким в пользу государства, а все, что сверх того, — это все твое. Вот он тогда и работал бы, он бы не спал! А не захотел бы работать, гнать его с земли совсем. И каждый бы тогда свою выгоду соблюдал, каждый себе не враг. Сеял бы то, чего лучше произрастает, чего лучше доход дает. Вот как я гляжу.

Значит, назад, к частной собственности? Ты это предлагаешь? — спросил я.

Не назад, тебе сказать, товаришш, а вперед. Потому что это все у нас в крови, и каждый свой интерес имеет, и ты его ничем не сковырнешь, хоть тыщу лет пиши ему свое. Ты ему покажи выгоду, а выгода самая настоящая при собственном хозяйстве и нигде больше не бывает. И что вы там всё пишете против, это все хреновина, извини за выражение. Я газеты читаю и все это дело хорошо знаю. Порядка ты никак не найдешь. Ты вот гляди, что делается, дорог нету, а если и есть, так это еще хуже. И никому нету дела, а почему? А потому — ничья дорога, ничьи машины. Ломается машина, хрен с ней. А если бы машина моя была и дорогу я строил, тут сразу у меня интерес был бы другой. И так во всем. А я бы вас таких, которые против собственности, денег бы вам не платил. Не надо собственности, говоришь? Ну и долой тебя, дом у тебя есть, какое-никакое хозяйство? Отобрать! Раз ты такой умный... Вот и живи комуни... комунистично, да!24


Василий Дмитриевич Пахолов скончался в 1970 году, могила его на золотицком кладбище затеряна.

Рассказ «Нестор и Кир» перепечатывается едва ли не в каждом сборнике Юрия Казакова, входит в вузовские программы, изучается в статьях и диссертациях.




    1 
Разумеется, к реальному урочищу Кега, расположенному на берегу Онежского полуострова Белого моря, село из рассказа не имеет никакого отношения. В Кеге Казаков побывал в 1956 году во время своей первой поездки на Север. Впечатления от посещения находящегося недалеко от Кеги острова Жижгин легли в основу рассказа «На острове» (опубликован: Казаков Ю. П. Манька: Рассказы. Архангельск, «Архангельское книжное издательство», 1958, стр. 76 — 89). На этом острове располагалась фабрика по производству агара из морских водорослей, где вахтовым методом работали спецпереселенцы, жившие в близлежащих селах.

2 Казаков Ю. П. Соловецкие мечтания. Собр. соч. в 3-х тт. М., «Русскiй мiръ», 2009. Т. 2, стр. 97 — 98. В дальнейшем ссылки на это издание даются в скобках в тексте с указанием тома и страницы.

3 Ср., к примеру, отзывы разных лет: «Не хватает спора с Нестором, „оппонента” Нестору (я имею в виду, конечно, „оппонента” в художественном смысле, потому и беру это слово в кавычки). Рассказчик чувствует себя как-то неуверенно перед яростными обличениями, выдвигаемыми Нестором. Писатель взволнован и в чем-то уязвлен, задним числом придумывает возражения, и у него это плохо получается» (Левин Ф. Спор с Нестором. — «Вопросы литературы», 1965, № 11, стр. 42); «Почему захотел Ю. Казаков вглядеться в фигуру прижимистого, страшноватого кулачка? Очевидно, из свойственного писателю стремления разобраться в любой душе, пусть самой трудной, пусть далекой и чуждой. Напечатанный в свое время отдельно, очерк этот вызвал серьезные возражения критики, отметившей в нем неясности выводов, которые можно было истолковать как известную апологетику „крепкого мужичка”. Для отдельного издания писатель внес в текст ряд, на мой взгляд, полезных изменений, хотя, быть может, и теперь ему стоило выразить свое отношение к подобному типу людей „открытым текстом”» (Ревич В. От Онеги до Печоры: Ю. Казаков. Северный дневник. М., «Советская Россия», 1973. — «Литературное обозрение», 1974, № 1, стр. 37).

4 Цит. по: Кузьмичев И. С. Жизнь Юрия Казакова: Документальное повествование. СПб., Издательство Союза писателей Санкт-Петербурга, журнал «Звезда», 2012, стр. 328 — 329; писатель Федор Иванович Панферов был главным редактором журнала «Октябрь».

5 Вероятно, это был рассказ «Отщепенец» («Октябрь», 1959, №7), получивший впоследствии название «Трали-вали».

6 Цит. по: Кузьмичев И. С. Жизнь Юрия Казакова, стр. 361.

7 Цит. по: «Жили, собственно, Россией...»: Из наследия Юрия Казакова. Публ., подгот. текста, предисловие и примеч. Т. Судник и И. Кузьмичева. — «Новый мир», 1990, № 7, стр. 114.

8 Кузьмичев И. С. Жизнь Юрия Казакова, стр. 137; ср.: «Жили, собственно, Россией...», стр. 114.

9 «Новый мир», 1990, № 7, стр. 115 — 132.

10 Казаков Ю. П. «Зачем я здесь?»: Путевой беломорский дневник 1958 года. Публ. Т. М. Судник; вступ. заметка и примеч. И. С. Кузьмичева. — «Звезда», 1995, № 12, стр. 124 — 136.

11 Ср. в беломорском дневнике: «Вечером за чаем старик-хозяин (Пахолов Василий Дмитриевич) рассказывал мне о промыслах на Мурмане» (3, 282; запись от 7 сентября 1958 года), далее следует рассказ, почти дословно перенесенный в «Северный дневник».

12 Полностью эти документы приведены нами в статье: Балакин А. Ю. История семьи Пахоловых из села Нижняя Золотица (по архивным материалам). — «Беломорские чтения: Материалы V межрегиональной научно-практической конференции», Архангельск, 2021 (в печати).

13 Это поселение состоит из двух сел, стоящих на реке Золотица: Нижняя Золотица на берегу Белого моря, в устье реки, и Верхняя Золотица, на несколько километров выше по реке. Иногда эти села объединяются общим названием Зимняя Золотица (в отличие от села Летняя Золотица, расположенного на Летнем берегу Белого моря).

14 ГААО, ф. 4850, оп. 1, № 2а, л. 5; далее ссылки на эту единицу хранения даются в тексте с указанием в скобках номера листа.

15 Конституции и конституционные акты РСФСР. Сборник документов под общ. ред. А. Я. Вышинского. М., 1940, стр. 29.

16 Там же, стр. 169.

17 См.: Конституции и конституционные акты РСФСР, стр. 130; Валуев Д. В. Лишенцы в системе социальных отношений (1918 — 1936) (на материале Смоленской губернии и Западной области). Смоленск, «Маджента», 2012, стр. 30.

18 См.: Конституции и конституционные акты РСФСР, стр. 133.

19 См. подробнее: Валуев Д. В. Лишенцы в системе социальных отношений, стр. 46 — 47.

20 С неточностями опубл. в кн.: Точилов Т. Е. Послание из прошлого. Вступ. ст., ред. и сост. В. А. Точилова. Северодвинск, «Партнер НП», 2011, стр. 207 — 208.

21 В беломорском дневнике Казакова есть копия подписанной им официальной бумаги (3, 298).

22 Согласно данным упомянутой выше домовой книги.

23 Хотя, по мнению А. Овчаренко, «Нестор не растерял человечности как раз потому, что Советская власть воспрепятствовала этому» (Овчаренко А. Большая литература: Основные тенденции развития советской художественной прозы 1945 — 1985 годов. Шестидесятые годы. М., «Современник», 1985, стр. 326).

24 «Новый мир», 1990, № 7, стр. 130.






 
Яндекс.Метрика