Мария Галина
МАРИЯ ГАЛИНА: HYPERFICTION
Рецензии. Обзоры


МАРИЯ ГАЛИНА: HYPERFICTION


Время как конструкт


Люди еще были полны райской вневременности. Стоя одной ногой в вечности, они только привыкали ко времени. По мере отдаления от Рая век их сокращался. При этом не стоит думать, что праотцами долгожительство исчерпалось. Нам с Парфением сейчас по триста сорок семь лет, и это никого не удивляет.

Вчера заполняла какую-то анкету. На вопрос сколько вам полных лет? произнесла:

Триста сорок семь.

Даже не улыбнулись.

Прежде я стеснялась своего возраста, но после ста пятидесяти перестала. Просто некоторые живут дольше — по разным причинам.


Евгений Володазкин, «Оправдание Острова»


В любимом моем первом сезоне «Love, Death+Robots» есть в высшей степени оптимистическая серия «Ледниковый период» по рассказу Майкла Суэнвика. Молодая пара (это самые неподдельные живые актеры, сьемка тут комбинированная), въезжая в съемную квартиру, обнаруживает старый холодильник, где в морозильнике развивается альтернативная цивилизация — крошечные люди сначала охотятся на мамонтов, потом строят средневековые крепости, потом — мегаполисы, и в конце концов развязывают ядерную войну (тут уже, что называется, глобальный фактор — один из наблюдателей получает радиоактивный ожог лица). Полагая, что цивилизация на том и кончилась, расстроенные молодожены прекращают наблюдение, но несколько часов спустя оказывается, что люди из морозильника успешно преодолели кризис, отстроили великолепные, ни на что не похожие города, прямо на глазах освоили трансформацию в чистую энергию и вырвались за пределы своей тюрьмы-колыбели в большой мир и в космос. Молодожены, проводив взглядом крохотные блуждающие огни, выключают холодильник — шоу закончилось. Но утром обнаруживают, что в морозилке среди вытаявшего льда начинается новый цивилизационный цикл — динозавры среди хвощей и плаунов охотятся на первобытных гоминид (что, конечно, вольное допущение, скажем так).

Разница между субъективным (личным) временем наблюдателя и скоростью наблюдаемых процессов — удобный художественный прием именно в силу того, что она выводит наблюдателя за рамки событий, обеспечивая тем самым некую внешнюю систему координат. Фантасты, конечно, такое ни за что не упустили бы. Яна Дубинянская в романе «Свое время» («Время», 2016) подарила каждому (человеку ли, сообществу ли) свой индивидуальный хронос, свой темп жизни, при том что демиурги-социоконструкторы живут совсем уж «медленную» относительно остальных жизнь, закапсулировавшись именно с целью увидеть результаты своих социальных экспериментов. В романе Марины и Сергея Дяченко «Луч» («ЭКСМО», 2016) 30 дней в жизни четверых подростков в некоем изолированном от мира помещении эквивалентны 30 годам на борту звездолета «Луч»: понятное дело, что одни ставят эксперимент над другими. Но, видимо, хорошо, что авторы мейнстрима, скорее всего, фантастику не читают. Это фантаст напрягся бы, услышав, что ключевая идея его последнего романа уже опробована там-то и там-то; автор же по ту сторону заграждения лишь пожмет плечами — это, мол, не ключевая идея, а прием, и нужен он не сам по себе, а для того-то и для того-то.

Тут, конечно, следовало бы спросить: а, собственно, для чего именно нужен? Но в том-то и проблема, что целеполагание в литературе штука мутная; вопрос «А что автор хотел сказать своим произведением?» вообще-то донельзя наивный. Автор вообще не обязан ничего такого хотеть. Другое дело — что мы пытаемся из этого произведения вычитать. Но это говорит не столько об авторе, сколько о нас. Ну вот и попробуем.

После в высшей степени успешного «Лавра» Евгений Водолазкин выпустил несколько романов, но «Оправдание Острова»1, пожалуй, «Лавру» ближе всего — и житийностью, и средневековым колоритом, как бы постоянно оборачивающимся на современность, и скрытой (а иногда и не скрытой) иронией… И даже напряженным ожиданием грядущего конца света, неотъемлемым от психологии человека тех времен (хотя в «Оправдании Острова» апокалиптические мотивы носят локальный характер). Итак, есть некий Остров, безымянный Остров, просто Остров, со своими хронистами, междоусобными войнами (север и юг тут то замиряются, то опять враждуют), юродивыми, владыками, братоубийствами, дворцовыми интригами и чудесами. Чудесами в первую очередь. Историю острова пишут хронисты-монахи, начиная с Никона Историка (то, что хроники хранятся, прошу прощения за звуковую тавтологию, в монастыре, важно, поскольку именно там в конце концов обнаруживается ключевой для всей истории Острова фрагмент профетической рукописи). Тут напрашивается невольно параллель с Маркесом: «Сто лет одиночества» в общем и целом — такая же подробная локальная хроника, где загадочная пророческая книга, заложенная в основание романа, будучи прочитана и расшифрована уже к финалу, обнаруживает знание и, следовательно, неотменимость этого финала (самого пророка, кстати, Водолазкин нарек Агафоном Впередсмотрящим, в чем уже очевидна авторская ирония). Комментарии хронистов, идущие от истоков истории Острова — поголовного обращения его жителей («В восьмое же лето своего правления сказал: Все соберитесь на Песчаной отмели, и там будете крещены. Сказал: Кто не примет крещение, тот мне не друг. Крестились все или почти все, понимая, что трудное это дело — не быть другом князю»), знаменующего переход от мифологического времени к историческому, — в сущности, летопись междусобной борьбы за власть и, как следствие, нескончаемых войн разной степени успешности, где одна половина Острова воюет с другой — Север с Югом. Заканчивается междоусобица, когда обе части острова сочетаются священным браком детей двух княжеских семей — Ксении («чужой») и Парфения («непорочного»).

И если многие чудеса, сопутствующие истории острова, либо непроверяемы и слишком уж вовремя явлены своим бенефициарам (чудо с оленем), либо объясняются вполне естественными причинами (чудо об огненных камнях с неба), либо являются как бы эхом чудес «материковых хроник» (чудо небесного сражения), то основное чудо, несомненное, подтвержденное и проверяемое, — это невероятное долголетие этих самых Парфения и Ксении, становящихся невольно свидетелями линейной истории острова — от средних веков и до нового времени, ознаменованного антимонархическим переворотом, возглавляемым вождями-демагогами «из низов»; фигуры и ход событий тут подозрительно узнаваемы. Этот период истории Острова после некоторых весьма комичных (и трагичных) перипетий завершается чем-то вроде 90-х — приходом «фокусников», продавших Остров и его богатства (остров богат нефтью, а как же) иностранному капиталу в обмен на такие признаки прогресса, как бензозаправки, бургеры, жвачка, записи Стинга и романы Кинга (или наоборот, разницы никакой). Понятно, что такое падение нравов и попрание устоев ничем хорошим не кончится, к тому же внезапно обнаруживается то самое скрытое прежде пророчество Агафона Впередсмотрящего, и оно, как выяснилось, ничего хорошего не сулит…

Как я уже сказала, история Острова дана нам в комментариях хронистов — и в комментариях к комментариям этих хронистов, а комментарии к комментариям как раз и принадлежат Ксении и Парфению, прожившим всю жизнь в непорочном браке (Ксения была и остается невестой Христовой), — царской чете, как бы самой идеей Острова предназначенной на роль мучеников и искупителей. Остров то отвергал их, то призывал вновь, на совсем уж крутых поворотах истории; сейчас им, то обожаемым спасителям, то ненавидимым изгнанникам, по триста сорок семь лет; они успели пожить и в княжеском дворце, и в коммуналке, и все принимали с равной кротостью и тихой мудростью, как и положено потенциальным святым, — вплоть до последней искупительной жертвы во имя своих гонителей, когда они становятся спасителями и святыми настоящими (дела на Острове к тому времени уж совсем швах, а где Остров, там и вулкан, ну и все вот это…).

И, да, одновременно гениальный французский режиссер Жан-Мари Леклер снимает байопик, историю Ксении и Парфения на фоне истории Острова, — байопик одновременно лживый и правдивый, ибо он представляет действительность в ее очищенном, сублимированном виде, так что перед нами вдобавок разворачивается тот же сюжет, но уже пропущенный через очистительные фильтры искусства. Ксения и Парфений, после всех социальных треволнений исторической родины нежащиеся в теплых объятиях старой Европы, — консультанты этого фильма.

Ну и теперь о поисках смыслов.

Фантастику (по крайней мере ту, которая «как прием») можно трактовать как развернутую метафору (см., в частности, предисловие Урсулы Ле Гуин к «Левой руке тьмы», 1976). Здесь эта метафора лежит на поверхности, но автор, как бы выбивая оружие из рук критиков (или, напротив, подсовывая им годный инструментарий), препоручает ключевой тезис сначала Ксении («История едина и всеобща, и, даже затерянная на неведомом острове, является она ветвью общего древа»), а потом и знаменитому режиссеру Жану-Мари Леклеру — мол, историю Острова можно рассматривать как метафору истории государства вообще. Очень, я бы сказала, европейский взгляд на вещи. Поступательный ход истории — вообще очень западная идея. Но если и придерживаться этой идеи, то довольный своей проницательностью критик усмотрит скорее аллюзии на историю не столько общеевропейскую, сколько российскую, от спущенной сверху христианизации с попутным истреблением деревянных идолов до Смутного времени и новейшей истории с ее ррр-революционными речистыми идеологами, экспроприацией экспроприаторов, бараками и показательными казнями; а позже — с мутными 90-ми (в преобладающей сейчас трактовке, мол, продались ни за грош циничным западным жуликам, выкачавшим из земли все природные богатства). И хотя мировые войны, кажется, обошли Остров стороной (Франция в силу сложных и запутанных причин считается здесь страной-агрессором), западный читатель (и критик вместе с ним), вероятно, и воспримет «Оправдание Острова» именно как обобщенный и потому понятный дайджест российской турбулентной истории.

Тем не менее вся история Острова, как ни усматривай в ней параллели хоть со всемирной, хоть с российской, хоть с какой, ущербна по очень простой причине. Она породила (вроде бы) пророков и хронистов, но не породила гениев ни в одной мало-мальски значимой области, во всяком случае, гениев мирового масштаба. Россия при всех своих проблемах выпекала в определенные периоды этих гениев, можно сказать, пачками. А тут — пустота. Вон даже байопик снимает гениальный француз — а свои-то режиссеры где? И если по капле воды, как утверждал один культовый персонаж, можно судить о наличии океана, то в этой конкретной капле отсутствует какой-то важный компонент. Недаром те же Парфений и Ксения в усталой и старой, но толерантной и комфортной, уютной Европе с ее морскими побережьями, виллами и кафешками ведут себя точь-в-точь как эмигранты из СССР 70-х, простодушно дивясь бытовому комфорту и общему благолепию (автор, словно спохватившись, рисует нам парижские бульвары, оскверненные «желтыми жилетами»). Европа, намеченная несколькими штрихами, — тем не менее настоящая. Неподдельная. Остров же — не Европа и не Россия, не история, но карикатура на нее. А карикатура на том и стоит, что утрирует и упрощает.

Карикатурность эта, выпячивание типического, распространяется и на персонажей, среди которых нет, в сущности (за известным исключением, об этом чуть позже), ни одного по-настоящему живого характера. Да и откуда им взяться — тексты такого рода склоняются к перечню явлений и действующих лиц; хоть «Последние и первые люди» Стэплдона, хоть «Горы моря и гиганты» Дёблина манипулируют эпохами, и до отдельных людей им дела нет (опять же за редкими и мимолетными исключениями). Здесь, однако, есть две вполне живые и убедительные фигуры. Как раз те самые Ксения и Парфений; предназначенные друг другу с детства, кроткие и терпимые, милые, но, судя по тем комментариям, которые они оставляют на полях хронистов, не столько заурядные, сколько простодушные. Неглупые, тактичные, глубоко и искренне верующие, немного ироничные, но никакого величия, никакого размаха, ничего такого… Даже то, что им подарена столь долгая и удивительная жизнь, ими воспринимается как само собой разумеющееся. Ну вот так сложилось, бывает. Ной вон тоже жил 600 лет.

Но именно эти двое и есть Оправдание Острова. Его искупление.

Звучит красиво, но читатель опять лишен возможности продемонстрировать свою проницательность (хотя ему, читателю, это всегда приятно). Именно это — про оправдание и искупление — говорит, обращаясь к немолодой царственной чете, тот самый французский режиссер. Получается, что автор осмысленно и последовательно выдергивает у нас из-под рук готовые и, скажем честно, банальные тезисы.

Остается искать неготовые и небанальные, и вот тут читатель остается один на один с текстом, в некотором, я бы сказала, недоумении в своих попытках то ли вычитать, то ли вчитать дополнительные смыслы.

Кстати, вот. А как вообще могут повести себя столь долгоживущие люди в окружении людей обычных, ну, условно, нас с вами? Моделей поведения те же фантасты предложили достаточно, но сводятся они, в общем, к трем. Роберт Хедрок из «Эшеровского» цикла Ван Вогта на протяжении пятидесяти пяти веков занимается направленной селекцией и исподтишка манипулирует обществом, чтобы привести его в конце концов к процветанию. Азимовский Дэниэл Оливо тоже, но, ладно, он не человек. Известный горец Дункан Маклауд из симпатичного сериала ни на что такое не претендует, просто живет себе и живет, но постепенно приходит к идее ценности каждой отдельной человеческой жизни, раз уж люди так хрупки и уязвимы. А его антагонист — наоборот, раз люди все равно мрут стремительно и бесповоротно, то чего с ними чикаться? Последний тезис, как ни грустно, в обыденной жизни более распространен, даже и без всякого долгожительства. Достаточно абсолютной или несменяемой власти. Долгое, даже относительно долгое пребывание у власти само по себе формирует сознание носителя этой власти — он единственный и неповторимый, а остальные так, расходный материал («незаменимых нет»).

Для того чтобы как-то исподтишка и долговременно влиять на исправление нравов, наша царственная чета слишком скромна и непритязательна (поразительное упорство Ксения проявляет только когда касается собственной личной жизни; брак носит чисто духовный характер именно по ее инициативе). И, конечно, уж совсем невозможно представить их какими-то злодеями, жаждущими власти.

Есть, однако, одно «но». Ксения и Парфений — люди очень милые и своим подданным, несомненно, сочувствуют. Но как-то чохом. Уже из самой структуры романа (частью монологической) видно, что для царственной четы остальные люди, ну как бы это сказать, мимолетны. А потому достойны лишь беглого внимания, лишь короткой характеристики. Тем более типажи имеют свойства повторяться — как Х-образные ноги у наставницы юной Ксении, «выскочившие» вновь через несколько поколений. А раз ноги те же, значит и женщина та же самая, не так ли? Ну да, в каком-то смысле, как Ксения это в конце концов толкует, это значит, что смерти нет. Если ты живешь достаточно долго, те же типажи неизбежно проявят себя. Но не сводит ли это опять каждого отдельного человека со своей отдельной, уникальной судьбой до каких-то общих типических черт? Высокомерие? Равнодушие? Кроткое принятие существующего положения вещей?

Так или иначе, мы опять получаем бойкую цивилизацию в морозильной камере и двух несколько свысока комментирующих развитие этой цивилизации наблюдателей; историю-то, конечно, двигают люди, но важны они именно поскольку двигают историю — и никак иначе. Ну разве что Ксения и Парфений больше вовлечены в процесс, чем милейшая супружеская чета перед волшебным холодильником, уже хотя бы в силу разницы (или, наоборот, сопоставимости) масштабов. Они, в отличие от пассивных наблюдателей «Ледникового периода», влияют на события впрямую, появляясь когда в них приходит нужда, как тот король Былого и Грядущего, законсервированный на случай крайней необходимости. Они как бы зависимые наблюдатели — история Острова отражается на их жизни самым непосредственным образом; вот в коммуналку переселили, к неприятным людям, а потом передумали, дали отдельную квартиру. Они до какой-то степени тоже наглядное пособие.

Кстати, гениальный французский режиссер, надо сказать, — вполне себе яркая личность, и даже не в том дело, что яркая, на Острове ярких личностей полно, а в том, что он личность объемная, противоречивая, полноценная. Опять выходит так, что Европа как бы настоящая, а Остров как бы немножко нет.

Если ирония автора в том и состоит, чтобы так услужливо подсунуть нам этот лежащий на виду мессидж о капле воды и океане, та же авторская ирония может состоять в том, что никакого скрытого мессиджа по большому счету нет. Ну да, есть грустная насмешка над ходом истории, над междоусобицами и дворцовыми интригами, над простодушным освоением «западных ценностей» и «благ цивилизации» (а заодно и над строительством светлого будущего в одной отдельно взятой стране), и параллельно с ней, с этой историей, — возвышенная агиография, повествующая о праведной жизни и смерти святой четы; есть не менее ироничные рассуждения о природе власти и искусства, два симпатичных персонажа, довольно сложная романная конструкция — комментарии в комментариях. Что еще нужно?

Кстати, еще одна возможная идея романа — постепенное вымывание, исчезновение из истории человечества чудес и замена их сухой прагматикой, что, в общем и целом, и стало частично причиной новых бед (старые беды, впрочем, тоже были ого-го). Но последнее явленное чудо как бы обещает нам новое небо и новую землю.

Пока чудеса еще не окончательно покинули нас, Остров устоит. Что, конечно, возможно только в таком вот романе. Потому как своих Ксении и Парфения у нас нет.


1  Водолазкин Евгений. Оправдание Острова. М., «АСТ; Редакция Елены Шубиной», 2021, 416 стр. («Новая русская классика»).






 
Яндекс.Метрика