Григорий Кружков
НЕЗНАЙКА НА ЛУНЕ
стихи

Кружков Григорий Михайлович родился в 1945 году в Москве. Окончил физический факультет Томского университета. Поэт, переводчик, литературовед. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Государственной премии РФ (2003), премии имени Корнея Чуковского (2010) и премии Александра Солженицына (2016). Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.


Григорий Кружков

*

НЕЗНАЙКА НА ЛУНЕ




* * *


Мне показалось, что течёт вода,

Что где-то в ванной капает из крана...

А оказалось, это шум дождя.

Спать расхотелось.

Было очень рано.


Я думал старость — это как Луна:

Всё страстное с души, как камень, спало,

И стала легче вшестеро она.

Но нет, не отлегло.

Не миновало.


Дождь за окном...

Верлен стучится в дом.

Скулит. Уж верно, как всегда, с похмелья.

Пусть приютит его Сюлли-Прюдом,

А я и сам — изрядный пустомеля.


Луна дана душе, чтобы парить,

Чтоб как худой снесённой ветром крыше,

Взмыть над землёй — и в урагане плыть,

Всё невозможнее стремясь, всё выше.


Оглянется она, посмотрит вниз,

Но плотной облачностью всё закрыто —

Там дождь идёт...

                    Верлен совсем раскис,

Уже наплакал целое корыто.


Чудак Верлен! Чего грустить, о чём —

Когда Луна всё краше год за годом?

И соль в кульке,

                    и горе за плечом —

Как торбочка с насущным кислородом.



Вечер у обезьяньего царя


Ай, тяжела турецкая шарманка!

Бредёт худой согнувшийся хорват

По дачам утром. В юбке обезьянка

Бежит за ним, смешно поднявши зад.

Иван Бунин


Как это так — на чужбину да без самовара?

Ты идёшь вдоль бульвара —

прямо на жёлтую зарю,

яснеющую над домами,

сворачиваешь на какую-то рю,

поднимаешься по лестнице

и стучишься в двери не царского вида.

Тебе открывают Филемон и Бавкида

и приглашают пить чай.

Ты оглядываешь их очарованный рай —

скатерть, вазочка, бусы на абажуре,

на стене — фото в рамках,

                      дипломы диковинные,

                                        на гравюре —

Фауст под руку с чёртом.

Вы уж извините, что я экспромтом.

Шёл мимо,

             дай, думаю, зайду — и зашёл.

Замечательно, что зашли! —

И хозяин выставляет на стол

жестяную цветную коробку,

                   а в ней, как на ёлке,

                                 чего только нет:

всяких печеньиц

                       и в разных обёртках конфет —

прежних остатки пиров,

                      былых вечеров недоедки.

Это наша «конурка». Берите конфетки!

Серафима Павловна, разливай! —

Он склоняет ухо, как будто прислушиваясь

к дальнему звуку.

Гость нацеливается на печенье,

хозяйка разливает заваренный чай,

и за окном

             шарманка играет «Разлуку».


* По воспоминаниям В. Б. Сосинского, у Ремизова в Париже была такая коробка, куда они с женой складывали остатки конфет и печенья от прежних гостей. Эту коробку они называли «конуркой».



* * *

Два ангела на острие иглы

Совьют гнездо или построят иглу,

Отмоют стёкла, выметут полы —

И станут тосковать по мотоциклу:

Не продаёт ли кто из-под полы?

Их было много там, на острие:

Иные на заводе упирались,

Другие, выучившись на крупье,

Тюленьим сладким мясом обжирались

И выбирали для жены колье.

Так жизнь идёт не в шутку, а всерьёз,

И передышки для ума не часты;

Но богатеет даже эскимос.

А вы теоретический вопрос

Никак не можете решить, схоласты…



Requiem

телеграфиста станции Копылово

Брянской губернии


Пусть завоет буксир

                      у причальной стены в Йокогаме,

И задумаются печенеги,

                      и вздрогнут хазаре,

И мартышки на Мадагаскаре

                      кричать перестанут:


Не в листок со стихами,

                     как семечки на базаре,

А в широкий парус,

                     истрёпанный всеми ветрами,

Заверните меня

                     перед тем, как отдать океану.




* * *


Уже умерла моя молодость,

злая и преступная...

Св. Августин. «Исповедь»


Солнце прощает меня — оно умеет прощать,

И я сам себя — прощу и пойму.

В самом деле,

                    сколько можно человека стращать

Тем, что по младости и по дури,

                                       да и было тому

Столько лет? —

                    Но оно до сих пор волочится за мной,

Словно шнурок, развязавшийся по мостовой.

Надо б нагнуться,

                    но бордюра достойного нет.

И не от гордости

                    гнуться не хочет хребет.



* * *


Тут всё переменила новизна;

Проехал остановку, не узнав


Родных осин. Опомнился в Тайнинке

И вышел. Вьются тонкие снежинки…


И всё, что мир за утро натоптал,

Разгладилось — как то, что нашептал


В свою подушку отрок тёмноглазый,

Набравшийся из книг такой заразы,


Что только льдом больничным охладишь…

Гляди вокруг — ты сызнова глядишь.



* * *


Наказали: живи.

                 Я не понял сперва наказанья.

Думал, жизнь это дело весёлое, партизанье,

То есть лёгкое, — и втройне веселей

От сочувствия тайного

                        речек, дроздов и шмелей.

О, я помню их мимолетные чудные ласки!

То, что они мне шептали,

                        разумеется, не для огласки.

Вы спросили:

                 пускаю ли я до сих пор поезда под откос?

Вот нескромный вопрос.

Да, пускаю —

            но только на ветке

                                   Копылово — Семхоз.

Ваша честь! Я согласен со всем,

                         что бы Вы ни сказали,

Но прошу вас учесть —

                              меня ведь уже наказали.




Дерево

— Это самое высокое дерево в нашем лесу, —

     Сказал ботаник.


— Хм, — сказал дровосек.


— Какое высокое! — воскликнул ботаник,

    Задирая голову.


— Какое длинное! — удивился дровосек,

    Садясь на спиленный ствол.






 
Яндекс.Метрика