Саша Николаенко
ЭЛОХИМ
рассказ

Николаенко Александра Вадимовна родилась в Москве. Окончила факультет монументальной живописи Московского государственного художественно-промышленного университета имени С. Г. Строганова. Писатель, художник. Автор книг «Убить Бобрыкина» (М., 2016), «Небесный почтальон Федя Булкин» (М., 2019) и др. Лауреат премии «Русский Букер» за роман «Убить Бобрыкина» (2017), финалист премии «Ясная Поляна» за роман «Небесный почтальон Федя Булкин». Живет в Москве.


Саша Николаенко

*

ЭЛОХИМ



Рассказ


В начале было все. Больше ничего не было. Что могло быть больше абсолютно заполненного, неубывающего и не прибывающего пространства? Зло и добро, темнота и свет существовали в нем нераздельно. Смерти не было, смерть была. Но была она воскресеньем, рождением, перерождением, освобожденьем от кокона, подобно появлению бабочки, завязи в мертвом семени, для ростка. Это было перетеканием, сообщением, сосуществованием, постоянным преобразованьем материи, умножением, за счет вычитания. Это был единый неизменный баланс.

Великан состоял из карликов, каждый карлик был великаном.

В конечности каждого не было страха и боли, потому что конечное составляло дыхание бесконечного. В пожирании большим меньшего не было преступления. Творение было преображением, и не смерть плода, но жизнь, зачатая им, составляла смысл его времени. Кролик, съеденный львом, становился львом, а лев кроликом, но…

Потом было слово.

И слово стало закон, и закон этот утвердил смерть бессмертной, а жизнь конечной. Объявил убийством преображенье. Продолженье концом. Отделил частицу от целого, великана от карлика. Свет от тьмы и добро от зла. Мать от дитя, льва от кролика, плод от ростка, день от ночи, отца от сына.

И теперь одни облака законом ветров бесконечно преображаются в небе.


20.06.2020


Моя вселенная идеальна, темна, тепла, моя нора, никогда не вылезу из нее. Любопытство? Мне неинтересно, что это такое. Зренье во мне. Я внутри бесконечности, подобно семени в скорлупе, ядру, облаченному в мантию, земную кору. Космические пространства, безвоздушные, озоновые слои, сотни тысяч световых лет, галактик окружают меня, атлантиды, строительные пласты, птицы, рыбы, киты, превращенные течением времени в космический мусор, пески, пустыни, сухие травы, темные воды, льды, подверженные непрекращающемуся вращению, оберегают меня, и все это движение охвачено общей музыкой, со-знания, со-творения, бесконечной.

Тикают часы. Маленькие часы на женском запястье, иногда им откликается метроном, иногда так звучит механический старый будильник на маминой тумбочке, иногда так капает кран. Иногда в нору прорываются голоса, но они подобны теням, прыгучим солнечным отблескам, неуловимы, за пределом кто-то равномерно опускает палец на клавишу «до». До меня.

Какие-то покашливания, шорохи. Кто-то плачет, смеется. Смех звонче, чем плач, но все это только ноты, звуки гаснут, как запахи, в отдалении, не доходя до сознания, не огорчая и не тревожа. Пока идет время «до», я подзащитен. Ржавый блок цилиндра, шестеренки, стрелки, колесики, прозрачная оболочка, сквозь которую постоянно ощущаю движение. Колебание, изменения. Неустойчивость за моими пределами, чью-то жизнь вне меня, моего бесконечного времени, за стенами моей обители. Стук стихает, и я, подобно зверку в шуме треснувшей ветки, ощущаю угрозу, если то, что питает, окружает, оберегает меня, даст течь, если время его закончится... Тогда, напрягая все чувства, рожденные ощущеньем опасности нарастающей тишины, пытаюсь вернуть, уловить недостающий мне звук. Музыку вращенья триллионов гигантских тел, тел в телах и извне. Тик-так. Музыку незыблемого спокойствия, стук часов на женском запястии, метронома, механического будильника, изнутри различая неровность, несовершенство защиты: вместо трех — четыре биения, пауза, тишина.

В центре — солнце, по орбитам вокруг него — движенье планет, под защитой электронного облака, миллиарды, триллионы систем, подобных моей, подобных той, что их создала. Отклонения незначительны. Больше, меньше. Вселенная атома, вселенная муравья. Сосуществование бесконечностей, звездных систем, галактик и уровней. Все подобно всему, все едино. Мир внутри и снаружи устроен из вихрей полей и импульсов, мир блохи подобен миру космического гиганта, а космический гигант издали так же мал, как блоха, скрыт от глаза, глазка микроскопа, телескопа, и до звездных систем, за пределами зримой, вообразимой галактики, сотни световых лет, а они переплетены, подобно молекуле ДНК. Хочешь представить огромное, рассмотри малое. Хочешь увидеть Господа, взгляни на себя. Я — верная точка зрения. Точка отсчета.

Все в порядке. Я опять звучу непрерывно. Ничто больше не тревожит меня. Засыпаю, подобно капле дождя на краю железного желоба.

В темноту врывается свет, он слепит, и я протестую. Но свет как магнит, преодолеть его притяжение невозможно, как песчинке преодолеть ветер, что сменяет волны барханов. Песчаный потоп. Я вспоминаю то, чего еще нет, то, что изменить невозможно. Время здесь переменчиво — направление, скорость. Это карусель в обе стороны, но обратное движение молоха не нарушит причинно-следственных связей, это только экскурсия на тот свет. Что дано — не дано изменить.

Жаркий день. Песчаный берег, обрыв. Потрескивают бронзовые стволы, сочатся смолой, проблесковые лучи отчетливы, в слюдяных паутинах пчелки-мушки-мертвые бабочки, корни сосен буравят песок, когтями вцепившись в глину. Вода отражает небо, зеркало безмятежно. Чудовище песчаного дна подобно трясине. Зыбучие подводные дюны. Каждое движение в желании выбраться только ужесточает хватку. «Там неглубоко, не волнуйся. Пусть поиграет…» Смертельно неглубоко. Совочек, ведерко, куличик, песочек, тюк-тюк лопатка — траншейка, пусть сюда затекает водичка, вода… небо исчерчено радужными стрекозами, солнцезнаменный цикадный оркестр славит час полуденный лета. Мои следы кончаются у кромки неподвижной воды. Кто-то тянет меня на дно, меня засасывает этот песочек. Я кричу, зову маму, но они целуются с папой на берегу и меня не слышат. Нет, крик мой неслышен под слоями синей воды, под слоями синей воды виден только спасительный свет, далеко, высоко, за пределом. Синева наполняет рот, круги расходятся, пузыри похожи на мыльные, я такие любил выдувать, и вода опять безмятежна. Ноги снова легки. Меня больше не держат. Я сажусь стрекозой на мамино золотое плечо, когда папа достает меня из воды. Они оба еще не верят, что меня больше нет, нет, меня еще нет.

Свет, которого я достиг, оттолкнувшись от дна — предел, расщепление. Темнота — бесконечна. Она — живая субстанция, подвижная, послушная, растяжимая. Она то, чем я ее наполняю. Видимость не в состоянии определить истинную форму материи, такой формы нет, все истекаемо, сообщаемо. Видимость — это иллюзия, самообман, видимость ненадежна. Чудовища, ужасы, кошмары моего городка, порожденные темнотой, питомцы мои, взращенные подсознанием, нет, со-знанием, питаются моим страхом, моим желанием жить. Надежда быть — цемент для такого строительства. Бедняги сгинут, если мой ужас не будет служить им пищей. Но ужас будет служить.

Темнота не бывает конечной, за ней всегда что-то есть, кто-то есть. «Черный квадрат» — идеальный магнит надежды. Его непроницаемая поверхность — занавес, ожидание. Я боюсь только света. Ослепительный, окончательный, он высшее наслаждение, он растворяет. Желания, радости, прошлое, память, мечты, в этом он не нуждается. Вышний свет абсолютен. «Я» бессильно перед конечным световым разрешением. Его вспышка сжигает, освобождая энергию, она — мгновенная смерть в пылающем нимбе. Свет — воссоединение со всем. Сколько раз, задремав на солнышке, ощущал эту странную, манящую, потустороннюю негу соединения со всем. Полуденный треск кузнечиков, солнечный жар. Свет проходит под кожу, даруя наслаждение теплом, блаженство покоя, вечности, забытья, какой-то истиной завершенности, но я беспокоен, я привык быть центром чего-то, всего, мой эпицентр — я, не хочу быть поленом, в сгорании дающим тепло: «да, пожарьте на моих угольках шашлыки», быть пищей тому «Ему», всему. Я один.

Воображению нет пределов, господь щедро даровал его гениям и безумцам, пределы оставив бездарям и зрячим слепцам. Но я знал одну женщину, она была не глупа, красива, один бог да я знаем, как она была хороша. Однако все доверяла воле господа нашего, вседержителя. Такой каменной, непроходимой веры я не встречал потом больше ни в ком. Какая-то стена ограждала ее от ада проживания на земле. Все мои слова, сомненья, как камушки, отлетали. И она была не слепа, не безумна. Вера держала ее на плаву, но не излечила от рака.

Бум-бум, летят на свет абажура и разбиваются о стекло мотыльки, оставляя на невидимой смертоносной поверхности отпечатки праха своих серых коротеньких жизней. Сквозь стекло проникают только тени и свет, проникают, лепят мебель, пол, потолок, с той стороны окна парит в невесомости над яблоневой поляной отраженье стола, в эхе света двоится комната, в отражении ходит бабушка, сижу я, над нами луна. Это не память. Это предведенье.

Тени веток ползают по обоям неслышно, ветер ворошит шапки флоксов, сгибает стебли, шевелит лишенные цвета листья на полосатых обоях, призраки лет давно умершей хозяйки этого сада. Растения, лишенные запаха. Тени не пахнут. Однажды я застану бабушку на коленях, она будет ползать с тряпкой по полу, стараясь оттереть крест оконной рамы с досок. Однажды, в углу горницы, тень и свет породят чудовище стула. Ворох одежд зашевелится и начнет привставать, если хорошенько прислушаться, можно будет различить дыхание этой потусторонней твари. Дыхание страха.

Кто кого, так уж все устроено здесь милосердным всевидящим богом. Моя одноклассница Настя Зворохина была мертва в конце маленькой ледяной горки, там, у нас, на школьном дворе. Голова ее находилась немного не в том положении, чтобы сказать, что все мы придурки, что она все расскажет сейчас Анне Павловне. Сей час миновал. Анны Павловны для Зворохиной больше не было, красный ручеек стал ледком у нее на щеке, горячие капли едва подтопили снег. Кто-то из нас толкнул ее, кто, не знаю, может, и я, потому что толкались мы все, знаете, такая куча-мала на продленке. Она лежала у заборчика в конце ската, мы стояли рядом со своими картонками, и никто из нас не мог ее воскресить. Неисповедимы пути, а мнение муравейника о пролитом на него кипятке никогда не совпадает с мнением хозяина сада. Впрочем, если вы предпочитаете называть добряком того, кто создал наш лучший мир на основе пищевой цепи, без устали совершенствуя зубы-когти творений, это ваше личное дело. Всевидящий заблаговременно свернул шею семилетней девчушке, может быть, она стала бы кому-то плохой женой, плохой матерью, никчемная девочка. Господь избавил ее от этого будущего, любого будущего, милосердно оставив вечную жизнь Сатане. И мне.

У хозяина холодильника никаких далеко идущих планов на колбасу. Только съесть ее, пока не испортилась. Свету нужна энергия миллиардов, чтобы светить, он неразборчив, скорее слеп. Темноте нужен я. Но меня еще нет, свет и тень пока не вылепили меня, срок не пришел, я — перестук часов. Я — женщина, которой не вижу.

Но ослепительный солнцеворот все быстрей, я кружусь среди сотен тысяч я, таких же, как я, иных, и они мешают мне быть отдельным. Центрифуга, бетономешалка, бабулин борщок. Сопротивляюсь, но нельзя прекратить падение обретшему вес, а это падение, несмотря на то, что падение вверх, это солнце, и оно все больше и ближе. Еще секунда, и я умру, растворюсь, стану им, стану всем, и меня не будет, и тогда там, где-то в крошечной клетке, точке отсчета, сознающей себя отдельной, точке, что появилась из темноты и увидела свет много прежде меня, и померкнет самой последней, рождается крик. На пределе частот, вихрь встречного хаоса, рожденного мной, столкновенье похоже на взрыв, расщепление, секунда гудящей оглушительной тишины в ожидании ослепительной боли, боль всегда приходит поздней, и я это знаю, но боли нет, быть может, из-за того, что я действительно оглушен, ослеплен, расщеплен, и я прорываюсь сквозь разрушенные галактические слои тонким комарьим писком.

«Три двести. Мальчик».

21.06.2020


Нужно забывать, абсолютная амнезия. Безболезненная, счастливая, без потерь. Мертвые, уходите. Не грызите памятью наши души, оставьте нас. Но мертвые крепко держат своих живых, а живые не отпускают мертвых. Они одно, но за ними стоят другие, те, что забудут нас.

Тех, кто забудет нас, забудут те, что прейдут за ними, потому что время приходит за всеми, оно творец бесконечности, гений одержимый жаждой творить, и ему нужна глина.

Всеобъемлющий разум, создавший единственную из возможных систем, где конечность всего обеспечила бесконечность. Никого древней и могущественней. Это Его движение в стрелках часов, направлении компаса, разломах тектонических плит, плавлении льдов, металлов, создании и крушении континентов, «и уверовавший в меня сдвинет горы». Верите ли вы в существование силы, сдвигающей их? Да. Потому что у силы этой есть имя — Время.

Сила, придающая направленье воздушным потокам, образующая галактики, никогда не текущая вспять, необратимая, неизменная, охваченная общим движеньем, вперед. Та, что сменяет ночи на дни, как бильярдные шарики сбивает планеты, создает из хаоса хаотичность, а из хаотичности хаос, что может против нее наша память?

Против той, что превращает ростки в стволы, питает вселенные, пожинает плоды ради одного гречишного семени, против той, что небытие и забвение, смерть, превращает в продолжение и воскрешенье, что может против нее наша память?

Сила сжатия, расширения, накопления, трения, самосгорания, разрушения, притяжения, гравитации, сила, с атмосферным давлением воды в бездне Челленджер, в зоне шириной в бесконечность.

Нас развеет ветер, согреет солнце, сошьет трава. Нас укроет небо, развеет вода, рассеет свет, разрывая на части, отрывая куски, отсекая руки от рук, закрывая глаза, разделяя, соединяя, перемешивая друг с другом в столетья, оттого, что однажды в ужасе перед гением Времени мы нашли спасенье друг в друге. И любовь дала нам больше, чем Его одиночество и бессмертие.

Помню, вечером на морском берегу папа, не обжигаясь, держал на ладони солнце. Круглый, нестерпимо сияющий диск в оранжевом нимбе. Лучи сочились меж пальцами, папа медленно опускал руку, опускал до тех пор, пока обратная сторона ладони не коснулась воды, и солнце расплавилось, стало тонуть, погружаясь растаяло, начертив из огненного сплава дорогу к недостижимой линии, той, за которой волны становятся облаками. Я смотрел на воздушных гигантов, огнегривых тигров, крылатых полыхающих львов, драконов, слонов, воздушных китов, зачарованный зрелищем их необратимого превращения в их глубинной таинственной безвозвратности — силой творения, той, что раскрывает цветок, стирает вселенные, пишет и переписывает холсты.

Кто-то неведомый сдвигал горы у меня на глазах, их каменные громады проседали и таяли, бежали по морю барашками, облизывали ступни. Они были теплы.

Месяц тоненький в голубом, неподвижные звезды, те, что срываются раз в столетье. Между ними единственная движущаяся звезда — самолет. Но она так быстро гаснет между другими. Все разумно устроено, и эта разумность открывает создателя, от рождения до старения, умирание обеспечивает рождение нового, перетекание. Продолжение.

Мир все гуще, глуше, безмолвней. Он стирает картины: восход, солнцестоянье, полуденный жар, закат, и в глазах отражается черный квадрат Его кисти. Так, как будто тьма всего лишь купол сиянию нестерпимому, в ней проступают, падают, загораются, звезды. Родники, переставшие бить, отыскавшие новый путь, русла рек, повернувшие вспять, воды, взявшие новый исток, лучший скульптор гранита — Время, и в этом движении здесь, сегодня, сейчас, всего лишь день седьмой от начала творения. Смерти нет. Мир бессмертен в преображении.


Мне лет шесть, в своем одиночестве, покинутый всеми, кого люблю (все, кого я люблю, это мамой с папой, они приезжают на дачу к нам с бабушкой только на выходные), я одержим созданием и разрушением. Это процесс осознанный, целенаправленный, вернее сказать, «цель в цели». Создать, разрушить, создать. Мне нравится шлепать куличики в песочной горе за калиткой. Шлепаю я увлеченно, утрамбовываю влажный песочек в ведерке совочком (уже сообразил, что влажный песочек лучше держит форму ведра), осторожно придерживая, переворачиваю. Опля! Оббиваю пластмаску, приподнимаю. Ровные куличики оставляю, кривые сразу сбиваю. Позабыл себя, время, тем более бабушку, позабыл, что тоскую по маме с папой, что они меня предали, бросили… я творю. Шеренга прошедших отбор куличиков (несмотря на единую форму, каждый из них со своим характером: этот чуть скособоченный, этот чуть повыше, пошире, пониже) выстраивается… Хороша! Отступаю, любуюсь, оглядываюсь на калитку в раздумье, не позвать ли похвастаться бабушку, но она не поймет, будет хвалить меня, радоваться, но совсем не тому, просто мне. И я ее не зову. А теперь… Не то, что я ради этого строил. Строил ради строительства, просто то, что произойдет сейчас, процесс не менее увлекательный. В предвкушении обхожу свои песочные шеренги-полки, армию сотворенную. Раз! — наступил… сперва осторожно, мне даже жалко его, творения своего, совестно, как будто кто-то наблюдает за моим варварством… Никого. Два! — я знаю, что куличик не вечен, даже самый хорошенький, ровненький, идеальный, солнце высушит и осыплет, какой-нибудь чужой мальчик пройдет, собьет, машина гусеницей проедет, а он-то мой. Три. Смелее вдавливаю подошву, забываю про жалость, сбиваю, топаю, пляшу, расправляюсь… Прыг-скок. Прыг-прыг-скок… и наконец выравниваю грабельками, граблю старательно, ползаю-ползаю, пячусь, толкаю шортики пятками и встаю. Вытаптываю всё наровно, опять отхожу, и как будто ничего не было. Песка не становится меньше, ровное место — видимость, песок черпать и черпать. Хватит на целую вечность. Строить, сбивать, вытаптывать, выравнивать, строить. Куличик исчез, песочек остался. Но где-то там, в моей маленькой черепушеньке, в завитушках локонов и мозгов, есть еще одна мысль или цель — «куличик может быть лучше».





 
Яндекс.Метрика