Педро Кальдерон де ла Барка (1600 — 1681)
ЖИЗНЬ ЕСТЬ СОН
Новые переводы

Педро Кальдерон Де Ла Барка

(1600 — 1681)

*

ЖИЗНЬ ЕСТЬ СОН



Перевод с испанского и вступление Натальи Ванханен



Главная драма испанского барокко


Кальдерон. Это имя звучит как глухой удар могучего затонувшего колокола.

Если же из чистого любопытства мы дословно переведем его полное имя — Кальдерон де ла Барка — получится «большой корабельный котел». В котле этом сварилось такое количество сюжетов, героев, страстей, стихов, что их хватило бы, чтобы насытить репертуар бесчисленных театров мира, причем, не особенно повторяясь. Под конец жизни, уже будучи священником, дон Педро Кальдерон сам составил полный список созданных им драматических произведений, скорее не для защиты своих авторских прав, а дабы прекратить многочисленные случаи приписывания ему чужих комедий.

Получилось 120 драм, 80 аутос сакраменталес (представлений на религиозные темы) и 20 интермедий. Для сравнения, перу Шекспира принадлежит 37 пьес.

Золотой век испанского театра — мы говорим «век», хотя само явление просуществовало более полутора столетий — это по сути целый континент, открытие которого не уступает по важности открытию Америки.

Самые громкие имена здесь: Тирсо де Молина, Лопе де Вега, Кальдерон.

Если Тирсо и Лопе принадлежат в основном эпохе Возрождения, то, говоря о Кальдероне, принято отмечать, что этот драматург — крупнейший представитель эпохи барокко. Хотя почему собственно представитель? Точнее было бы сказать, что он и есть барокко, поскольку сам и создал те принципы, которыми эта эпоха определяется.

Кальдерон прожил долгую жизнь. По тем временам очень долгую. Он родился в Мадриде в 1600 году и ушел из жизни в 1681-м, в том же городе. Почти в любой его биографии можно прочитать, что жизнь его была небогата внешними событиями. Впрочем, это смотря с чем сравнивать. Если с жизнью Сервантеса, потерявшего руку в великой битве при Лепанто, и долгое время томившегося в алжирском плену, или — с жизнью Лопе де Вега, который дописывал очередной бессмертный шедевр в стихах на борту атакуемой пиратами каравеллы, торопясь поставить точку в романсе, чтобы выхватить шпагу и успеть принять участие в обороне, — то — конечно. Оговоримся, однако, что Лопе был, по-видимому, большим мифотворцем и с удовольствием создавал легенду о самом себе, меж тем как Кальдерон предпочел умолчать о многих событиях своей жизни, недаром одна из его пьес так и называется — «Молчанье — золото».

Тем не менее, биографам Кальдерона известно, что он был студентом двух стариннейших университетов страны — Алькала де Энарес и Саламанки, подвергался судебному преследованию, и вынужден был скрываться после убийства на дуэли своего противника (совсем, как пушкинский дон Гуан). Мы знаем, что он служил в армии и участвовал в нескольких военных походах, а также в подавлении вооруженного восстания в Каталонии. В 1635 году он стал придворным драматургом Филиппа IV, сменив на этом посту умершего Лопе де Вега.

Кальдерон имел огромную славу как драматург, но подвергался жестоким преследованиям в период гонений на театр в Испании; его пьесы активно публиковались, но впоследствии были запрещены к печати сроком на двадцать лет.

Воин, поэт, драматург, кавалер ордена Сантьяго, священник, королевский капеллан и капеллан Толедского собора, — «бедной событиями» такую биографию — все же посчитать трудно…

Творец эпохи барокко — по сути тот же гуманист Возрождения, только разочарованный, с драматическим, даже трагическим взглядом на мир. Для большей наглядности можно сказать, что это Микеланджело, не создававший Давида, но создавший для усыпальницы Медичи знаменитую скульптуру Ночь. Стихотворение Микеланджело, написанное от лица Ночи задолго до рождения Кальдерона, удивительно перекликается с общим настроем самой известной испанской пьесы:


Мне сладко спать, а пуще — камнем быть,

Когда кругом позор и преступленье,

Не чувствовать, не видеть — облегченье,

Умолкни ж, друг, к чему меня будить?

(Перевод А.М. Эфроса)


Считал ли сам автор философскую драму «Жизнь есть сон» — своим лучшим произведением? Не знаю. Не думаю. Когда у вас пятеро детей — еще возможны какие-то предпочтения, но когда их — двести…

Как случилось, что «Жизнь есть сон» стала, пожалуй, самой знаменитой испанской драмой в мире? Причин тут несколько. В первую очередь, конечно, глубина и оригинальность самой пьесы, ее виртуозный, барочно-избыточный стих со смелыми, порой невероятными, образами.

Не последнюю роль в популярности драмы, сыграли немецкие романтики. Дело в том, что после своей смерти великий испанский драматург был надолго забыт, как, впрочем, и Шекспир. Пришла другая эпоха, другие ценности: Просвещение снова очаровалось Человеком, причем пошло в своем восхищении еще дальше, чем Возрождение, заявив, что человек добр от природы, следовательно, дикарь предпочтительнее культурного господина, испорченного цивилизацией. Ни Шекспир, ни Кальдерон со своими картинами человеческого разнообразия (в том числе и безобразия) в систему взглядов эпохи Просвещения не вписывались. Зато романтики пришли в восторг от глубины, смелости, фантазии и красоты слога Кальдерона. И — Шекспира, разумеется! Они заново открывают и английского, и испанского гениев, в равной мере восхищаясь обоими. Братья Шлегели называют Кальдерона «католическим Шекспиром», а Сегизмундо, героя драмы «Жизнь есть сон», критика сравнивает с Гамлетом.

«Жизнь есть сон» — это притча об иллюзорности жизни и относительности сна и яви, сказка о спящем принце, историческое повествование, в котором слышны отголоски нашего Смутного времени, чуть было не погубившего… нет, не Московию, а Полонию (Польшу), в которой происходит действие драмы. Это повесть о воспитании достойного правителя и, что еще важнее, просто порядочного человека. По мнению Кальдерона, человек родится на свет не венцом творения, а дикарем, способным на все и не отличающим добра от зла. Чтобы действительно стать человеком, ему придется потрудиться: «Нет достойнее победы, чем победа над собой».

Сюжет пьесы причудлив и занимателен. Польский король Басилио, ученый и астролог, верит предсказанью звезд, что его новорожденный сын Сегизмундо станет деспотом и злодеем, погубит и королевство, и самого короля. Он велит заточить младенца в башню в глухом лесу: пусть растет вдали от дворца. Время идет, овдовевший король стареет, а престол передать некому.

Есть, помнится, в далекой Москве у него племянник по имени Астольфо, есть и племянница Эстрелья. Можно попробовать их повенчать и вместе посадить на престол. Но это уже на худой конец. А вдруг звезды ошиблись, и родной сын вырос не злодеем? Не попробовать ли его в качестве наследника? Не рискнуть ли?

А вдруг он все-таки негодяй? Как же быть?

И король затевает хитроумную манипуляцию. Он велит воспитателю принца и своему доверенному лицу, придворному Клотальдо, усыпить Сегизмундо и доставить его спящим во дворец. Если принц достойно себя проявит, пусть остается и правит страной. Если же дурные предсказания окажутся правдой, и принц поведет себя как тиран, надо опять усыпить его и возвратить в тюрьму, теперь уже навсегда. Зачем же его усыплять, спрашивает Клотальдо. Пусть думает, что все было сном, отвечает король Басилио: так юноше легче будет перенести потерю власти. Сказано — сделано. Переодетый из шкуры в парадное платье, надушенный и причесанный дикарь предстает перед королем и двором.

И — о, ужас! — нет такого преступления, на которое он не способен: нападение на старика, насилие над женщиной, убийство — просто так, из прихоти.

Звезды были правы, убеждается несчастный король-отец, — ни на миг не задумавшись, а прав ли был он сам, лишив сына свободы и воспитания, не научив его жить в обществе, понимать и прощать, видеть кого-нибудь, кроме самого себя. Судьба принца решена — его снова усыпляют и переносят в тюрьму, теперь уже на пожизненное заключение.

Мрачную сцену пробуждения Сегизмундо на прежнем месте, в башне в лесу, мы и предлагаем читателю. Надо добавить, что монолог, произносимый Сегизмундо в одиночестве, его раздумья о происходящем — вершина испанского театра, его учат наизусть в школах. Это «Быть или не быть?» Гамлета или «А судьи кто?» Чацкого.

В сцене задействован еще один персонаж: Кларин, обязательный в театре Золотого века gracioso — плут, пройдоха и насмешник, некое подобие шута. Кларин неосмотрительно принял сторону Сегизмундо во время его бесчинств во дворце — в надежде попасть в милость к потенциальному монарху, и просчитался.

Остается добавить, что перед нами — только конец второго действия и впереди — полновесное третье. Кальдерон непревзойденный мастер интриги, поступки его героев, как правило, нелегко предсказать, а развязка бывает весьма неожиданной и случается в последний момент. Сегизмундо предстоит дорасти до самого себя, выстрадать собственную душу и, став человеком, сделаться достойным правителем.

«Жизнь есть сон» неоднократно переводилась на русский язык. Самый известный перевод принадлежит Константину Бальмонту. Именно в этом переводе пьесу в начале прошлого века ставил Мейерхольд.

Моей задачей, как переводчика, было не только сделать интригу абсолютно прозрачной, но и показать величие Кальдерона-Поэта, — которому нет равных в образности, красноречии, владении стихотворной формой: романсы, октавы, сонеты с легкостью сменяют друг друга. Порой его монологи невероятно длинны — они могут занимать пять, а то и десять страниц! — но их напряженность ничуть не ослабевает, а только крепнет от строки к строки, и в этом тоже проявляется могучий принцип барокко.

Поэт словно говорит публике: «Нет, по-моему, вам еще мало. Погодите, я подбавлю, и вы почувствуете, что такое настоящая боль!»

Драматургия барокко — затонувшая Атлантида слова. По сравнению с поэтами семнадцатого века, мы — глухонемые, объясняющиеся жестами.

И напоследок — одна цитата: «Как в лес зеленый из тюрьмы перенесен колодник сонный, так уносились мы мечтой к началу жизни молодой». Вспомнили? Конечно, «Евгений Онегин». Пушкин чрезвычайно интересовался Кальдероном, знал содержание его знаменитой пьесы и незаметно помахал рукой великому испанцу — со страниц своего романа. А мы раньше и не задумывались, что за колодник такой и зачем его, спящего, кто-то куда-то носит. Теперь будем знать.



Сцена XVII. Тюрьма в башне


С е г и з м у н д о,  как в начале, в цепях, одетый в шкуру, спит на полу.
 Входят К л о т а л ь д о,  К л а р и н   и два придворных.


        К л а р и н


Кончается величие его

Там, где оно брало своё начало.


       П е р в ы й   п р и д в о р н ы й


Прилажу цепь, чтоб громко не бренчала.


       К л а р и н


С ним не случится больше ничего.

Проснётся принц, и это торжество,

Вся ветошь века в пышной круговерти,

Весь праздник счастья — чем его ни мерьте —

Умчится дымом, лёгким и седым,

И слава мира отлетит, как дым,

Как призрак жизни, отголосок смерти.


       К л о т а л ь д о


Кто так красиво, складно говорит?

Неужто ты, безмозглый прощелыга?

Удачный миг — не слышишь лучше мига:

Тебя соседний карцер приютит!

Сиди да рассуждай! И да взрастит

Большую мудрость скромный дом рассудка!


       К л а р и н


Меня?! Зачем?


        К л о т а л ь д о


Затем, чтоб эта дудка,

Бессмысленный пастушеский рожок

Ужасной тайны раструбить не мог:

Дела двора и короля — не шутка!


       К л а р и н


Нежданный и негаданный успех!

По-вашему, я что, виновней всех?

Швырнул с высот ничтожного Икара?

На женщину напал в пылу угара?

Убить отца не посчитал за грех?

За что ко мне излишний интерес?

Я сплю и грежу? Умер и воскрес?


       К л о т а л ь д о


Ты — пустозвон!


       К л а р и н


                       Безжалостные лица!

Невинного сажать — такая гнусь!

Ведь, если вам угодно, я заткнусь

И маленькая дудка прохудится!

       (Его утаскивают.)



Сцена XVIII


Входит К о р о л ь   Б а с и л и о,  прикрывая лицо плащом.


       Б а с и л и о


Клотальдо?



       К л о т а л ь д о


                 Вы?! О добрый мой король!

Зачем вы здесь?


       Б а с и л и о


                      О, это объяснимо!

Забыть о нём, уйти, чтоб мимо, мимо…

Но это сострадание, эта боль!

Как он теперь? Увидеть мне позволь!


       К л о т а л ь д о


Что ж, если так, взгляните: вот — простёртый

На шкурах он давно лежит, как мёртвый,

В убожество и скудость возвращён.


       Б а с и л и о


Несчастный принц! На горе ты рождён,

Приговорённый звёздною когортой!

Ты крепким сном так долго спал, что, мнится,

Проснёшься скоро! Полагаю я,

Уже слабеет действие питья?


       К л о т а л ь д о


О да, он начинает шевелиться!

Бормочет что-то.


       Б а с и л и о


               Что ему там снится

В его краю, за краем бытия?

Послушаем!


       С е г и з м у н д о (во сне)

                  Мои законы строги,

А вы, тираны, более не боги!

Я вас повергну року вопреки!

Умри, Клотальдо, от моей руки,

А ты, старик-отец, целуй мне ноги!


       К л о т а л ь д о


Он смертью мне грозит!


       Б а с и л и о


                       А мне — позором!


       К л о т а л ь д о


Убить меня желает взмахом скорым

Кинжала!


       Б а с и л и о


                       А меня повергнуть ниц.

И впрямь не знает ненависть границ,

О чём предупреждали звёзды хором,

И не ошиблись.


       С е г и з м у н д о (во сне)


                                   Своего кумира

На площади — в великом театре мира! —

Встречайте толпы! Равных нет ему!

Я головы ничтожествам сниму,

И эти плечи осенит порфира!


       (Просыпается.)


Но, Боже, где я? Что за страшный сон?


       Б а с и л и о


Меня теперь не должен видеть он.

Я отойду и тихо стану там:

Пускай привыкнет вновь к родным местам.

Ты знаешь, что сказать…

       (Отходит.)


       С е г и з м у н д о


                                Я поражён!

Но я ли это? Кандалы и цепи!

Так я опять в своём проснулся склепе,

В ничтожестве? А может, я — не я?

Но чья, скажите, эта колея?

И где осталось то великолепье,

Что снилось мне?!.


       К л о т а л ь д о


                      (На правду брошу тень —

Собью его, пусть верит в сновиденье!)


       С е г и з м у н д о


Пора вставать?


       К л о т а л ь д о


                         Не спать же целый день!

Ваш час настал. Настало пробужденье!

Мы про орла и про его владенья

Беседовали. Стало быть, с тех пор

Сном беспробудным сутки вы проспали?

Я говорю вам это не в укор,

Но и сейчас у вас туманный взор,

Как будто глаз ещё не открывали.


       С е г и з м у н д о


Я сплю ещё, и это — не секрет!

Во сне, во тьме я явно видел свет,

И красочен был мир и осязаем!

А наяву, увы, такого нет,

И жизнью жизнь признать мы не дерзаем!

Она, должно быть, что-то вроде сна,

И мне сейчас мерещится она!

И чудится, что здесь темно и тесно…

Но я знавал иные времена!..


       К л о т а л ь д о


Что снилось вам? Мне очень интересно.


       С е г и з м у н д о


Что снилось мне? Но это был не сон!

Ведь снов таких на свете не бывало.

Превыше всех я был превознесён,

Лежал на ложе, пышном словно трон,

И всё в узорах было покрывало,

И всё в цветах, и были те цветы

Такой неповторимой красоты,

Как будто бы искуснейшая пряха,

Сама Весна, спустившись с высоты,

Их выткала на шёлке. Не без страха

И робости, почтительно теснясь,

Шли на поклон ко мне издалека

Бароны, графы, герцоги… и князь! —

И облачали в бархат и шелка,

И украшений золотую вязь

Мне подносили. Сколько важных лиц!

Иные даже упадали ниц —

Не выказать почтительности большей!

Тут вышел ты, сказав: теперь ты принц,

Наследник трона, будешь править Польшей!


       К л о т а л ь д о


Я награждён был щедро, может быть?


       С е г и з м у н д о


Не так чтоб очень… Я тебя убить,

Признаться, покушался раза два.


       К л о т а л ь д о


За что?


       С е г и з м у н д о


                 Да так! Имел я все права,

И мне хотелось власть употребить.

Я женщину любил. Я был влюблён!

И знаешь — вот где странный поворот! —

Пусть обступают сны со всех сторон,

Готов поклясться — это был не сон!

Ведь всё прошло, а это не пройдёт.


       Басилио уходит.

       К л о т а л ь д о


(В слезах ушёл король. И как не впасть

В отчаянье?!) Мы с вами толковали —

И, помнится, наговорились всласть —

О птицах, об орле: да, вы едва ли

Могли забыть! Вот вам и снилась власть!

Но если сны вам видеть суждено,

Любите милосердие одно,

Творя добро вседневно, где придётся:

Добро добром вовеки остаётся,

Пускай во сне оно сотворено!

(Уходит.)



Сцена XIX


       С е г и з м у н д о


А и вправду, впредь не мучась,

Как на сон на жизнь гляди.

Затуши огонь в груди.

Видеть сны — людская участь,

Пробужденье впереди!

Будем спать, преодолев

Жажду мести, боль и гнев,

Спать, пока придёт пора

Встать со смертного одра,

Пробудившись и прозрев.

Спит король и видит сон,

Что каприз его — закон,

Что сильна его держава,

А вокруг льстецов орава,

Фимиам со всех сторон.

Время — пепел, без следа

Разлетится в никуда,

Только смерть вовек пребудет,

Короля она пробудит

Разом — раз и навсегда.

Спит богач, во сне влеком

Полным денег сундуком,

И того не разумеет,

Что во сне доход имеет,

А проснётся — бедняком.

Спит бедняк в своём дому.

Нищета — его подруга.

Как во сне придётся туго

Горемычному ему!

А жилец иного круга

Видит сон, что он — в верхах,

Нить судьбы в его руках…

Все за чистую монету

Принимают сказку эту —

Все надежды терпят крах…

Сплю и сам я наконец —

В кандалах живой мертвец —

И во сне моём не новы

Ни решетки, ни оковы,

А ведь снился мне дворец!

Что такое жизнь? Темны

Тени призрачной страны,

Странных знаков вереница —

Жизнь лишь сон, который снится,

Но и сны — всего лишь сны.




Ванханен Наталья Юрьевна — поэт, переводчик, эссеист, критик. Филолог-испанист по образованию. Родилась и живет в Москве. Участник литературной студии «Луч» Игоря Волгина и поэтической группы «Московское время». Автор четырех поэтических книг. Лауреат ряда премий за переводы испанской поэзии. Кавалер международного ордена Габриэлы Мистраль, полученного от правительства Чили за заслуги в области перевода и вклад в культуру. В течение многих лет переводит испанскую и латиноамериканскую поэзию, начиная с эпохи Возрождения и до наших дней. Пьесы испанских авторов в переводах Натальи Ванханен идут в театрах России.




 
Яндекс.Метрика