Сергей Костырко
КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО
Библиографические листки

КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

*


Ральф Дарендорф. Соблазны несвободы. Интеллектуалы во времена испытаний. Перевод с немецкого М. Гринберга. Послесловие Ю. фон Фрайтаг-Лорингховена. М., «Новое литературное обозрение», 2021, 360 стр., 1000 экз.

В книге немецкого философа Ральфа Дарендорфа (1929 — 2009) речь идет именно об исторических соблазнах для интеллектуалов, а не только об их конформизме и желаниях самоутвердиться, встав вровень с «духом времени», даже если этот «дух» требовал отречения от себя самого. Главными соблазнами прошедшего века для многих публичных интеллектуалов стали фашизм и коммунизм — автор подробно разбирает ситуации с Хайдеггером, Сартром, Юнгером, Кёстлером и другими. И одновременно автор пытается разобраться в том, что давало силы тем немногим публичным интеллектуалам, у кого хватило мужества не изменять себе в главном, оплачивая свое самостояние, как правило, полным одиночеством даже в среде своих друзей, — в качестве таковых в книге возникают фигуры Раймона Арона, Карла Поппера, Исайи Берлина, ну а список этот автор начинает знаковой для него фигурой Эразма Ротердамского.

Дарендорф показывает, что было бы слишком легко повышенную сговорчивость публичных мыслителей с «наступившими временами» отнести к конформизму. Скажем, в случае с Хайдеггером его выбор своей позиции в 1933 году определялся не только возможностью запретить своему учителю Гуссерлю, как неарийцу, преподавательскую деятельность и занять его место ректора университета, но и убежденностью в благотворности для Германии национал-социализма; «Сам фюрер, и только он, есть сегодняшняя и будущая немецкая действительность и ее закон. Учитесь яснее, глубже сознавать, что отныне любое дело требует решимости и любой поступок — ответственности» (Хайдеггер). Фашизм привлекал возможностью преодолеть пороки «чрезвычайно атомизированного обществе» («человека массы», как писала Ханна Арендт, характеризует сегодня «изоляция и нехватка нормальных социальных взаимоотношений»), то есть фашизм давал каждому ощущение своей включенности в «родовое тело» нации через сплоченность вокруг вождя и отказ от своей воли. «Фашисты, в отличие от демократов, провозгласили целью своей политики не стремление к индивидуальному счастью, а национальное величие».

В отличие от фашизма, коммунизм был «религией будущего» — неизбежным итогом развития общества, и, соответственно, коммунистическая партия, по мнению попавших под влияние этой идеи, «была непогрешима логически и морально. Непогрешимой морально ее делало то, что ее цели были верны, то есть соответствовали исторической необходимости и оправдывали любые средства. А логически партия была непогрешимой потому, что являлась передовым отрядом пролетариата, а пролетариат служил воплощением исторического прогресса» (Кёстлер).

Противостояние «эразмийцев», то есть интеллектуалов, сумевших сохранить свою независимость мыслителя от соблазнов эпохи, и «соблазнившихся» (фашизмом или коммунизмом) имеет, по мнению автора, давние традиции, идущие от античных времен, ну а полное выражение этого противостояния в новое время Дарендорф видит в споре Канта и Гегеля о самой идее устройства государства. Речь идет о наличии в жизни любого общества противоречий и конфликтов, которые невозможно устранить и нужно достойным образом претерпевать. Как это сделать, выбирая модель государственного устройства? Гегель считал, что «общественного договора недостаточно, ибо таковой есть лишь согласие отдельных воль»; он «ищет — и утверждает — объективную волю, которая есть в себе в своем понятии разумное, вне зависимости от того, познается она или не познается единичным человеком. Этот ход мысли нам уже знаком. Он заставляет вспомнить о соблазне, исходящем от коммунизма и коммунистической партии, которая „объективно” всегда права». Другой подход у Канта, считавшего, что «совершенного разрешения» противоречий не существует даже при справедливом общественном устройстве, а в лучшем случае возможно лишь «приближение к этой идее». Мы обречены жить в ситуации наличия разного рода общественных противостояний, которое для реальной, живой жизни — норма. Более того, наличие конфликтов, точнее, постоянного поиска их разрешения, пусть и почти безнадежного, бесконечного, и определяет, по Канту, поступательное движение общества: «При либеральном порядке, однако, раздор — вообще конфликт — не просто гасится: он превращается из разрушительной силы в силу продуктивную, творческую. Кант это знал. Для него конфликт, который удалось погасить, — источник прогресса». Искус уйти от трудной, возможно, бесперспективной работы для интеллектуала, уйти в идею фашизма, то есть слияния всех в единое «родовое тело», или в идею современного коммунистического общества, в котором «каждому будет дано по потребностям», вот это тоже, по Дарендорфу, один из самых мощных «соблазнов несвободы».


Алексей Никитин. От лица огня. Роман. Киев, «Лаурус», 2021, 528 стр., 1000 экз.

Казалось бы, нынешней нашей литературе уже не под силу романы о Великой Отечественной войне такого жанра, формата и, соответственно, стилистики, к которым обратился Никитин. Люди моего, например, поколения воспитывались на литературе о войне, которую создавали писатели, войну прошедшие, для которых военная тема под их пером жестко контролировалась реальной памятью о войне. Но литература та закончилась — последним автором такого произведения был Даниил Гранин с повестью «Мой лейтенант», написанной им в девяносто лет. Ну а для последующих поколений писателей военная тема стремительно теряла жесткость ребер «реальной памяти» о войне, становясь все более и более послушным материалом. Началось это, на мой взгляд, уже в семидесятых с повести «А зори здесь тихие» — «волнительного» повествования про войну, очень подходящего для экранизации, где стайке молоденьких актрис военная форма была очень даже к лицу. Сегодня же тема Великой Отечественной стала чем-то вроде пластилина, из которого писатели и киносценаристы лепят свой образ войны, ставя перед собой самые разные задачи, от чисто художественных (Вячеслав Курицын, например, или Линор Горалик) до пропагандистских (нынешнее «военное» кино, снятое по лекалам героического кинокомикса) или сугубо развлекательных. Криминала в этом я не вижу — не упрекаем же мы Дюма за искажение исторической правды в «Трех мушкетерах».

Однако Алексей Никитин, похоже, к счастью, оказался человеком не слишком осведомленным в новейших способах обращения с военной темой — при том что толчком к работе над этим романом стала легенда о знаменитом киевским чемпионе Илье Гольдине, ушедшем на войну, попавшем в плен, бежавшем, воевавшем в партизанском отряде, затем по поручению НКВД отправившемся в Киев с тайным заданием и выданном давним соперником Гольдина по рингу немцам на расстрел как еврей. На первый взгляд — легенда, как бы специально предназначенная для написания трагико-героического военного фэнтези. Никитин же начал работу с архивных исследований, восстанавливая исторический подстрочник этого сюжета. То есть поставил перед собой задачу неимоверной сложности: написать полноценное художественное произведение, которое бы выполняло еще и роль исторического свидетельства.

И вот итог: роман-эпопея, воспроизводящий события и атмосферу жизни Киева перед, во время и в первые годы после войны; в частности Киева еврейского, полностью уничтоженного немцами; жизни сельской Украины в военные годы, ну и, разумеется, с хроникой военных действий, участником которых в том или ином качестве был герой романа. Это роман с огромным количеством действующих лиц и сюжетом для каждого из них. Отдельная тема — работа НКВД перед и во время войны, социально-психологические типы тогдашних всесильных особистов. Иными словами, Никитин создает свой образ реальности в военное время и делает это как бы средствами традиционного реалистического письма — с тщательной проработкой событийного рисунка и психологии людей давно ушедшей для нас эпохи. Разумеется, образ этот целиком авторский, созданный человеком, своего военного опыта не имевшим, но Никитину тем не менее удается создать ощущение исторической достоверности изображаемого. При чтении его романа непроизвольно вспоминаешь прозу Константина Воробьева или Василя Быкова, никитинский роман — продолжение той традиции военной прозы в русской литературе, но с одной оговоркой: это проза абсолютно сегодняшняя — написанная жестко, выразительно, написанная бесстрашно в обращении со своим материалом, с теми жизненными, предельно обнаженными войной противоречиями, которых наша литература если и касалась, то отдельными намеками и «периферийными подтекстами». Ну, скажем, вот микроэпизод: герой в своих военных странствиях встречает человека с удостоверением личности на имя Савченко, в котором Гольдин сразу угадывает еврея: фамилию Савченко вписал в справку местный староста, назначенный немцами, то есть староста сделал попытку спасти человека от неминуемого расстрела — авторский комментарий: «Люди, которых, по всему, следовало считать предателями своего народа, осенью сорок первого оказались единственной его защитой».

В романе Никитина война как бы обнажает изнанку нашей жизни, полную противоречий, и противоречий неразрешимых в принципе, и нужно научиться иметь дело с этой реальностью. И это, по Никитину, ситуация экзистенциальная, определяемая не только военными временами. По сути, жизнь наша во многом и состоит из поиска ответов на страшные вызовы жизни, и ответы в каждом случае будут разными.


Галина Ульянова. Купчихи, дворянки, магнатки: Женщины-предпринимательницы в России XIX века. М., «Новое литературное обозрение», 2021, 352 стр., 2000 экз.

Со своей книгой историк Галина Ульянова выходит на поле, заминированное сегодня борьбой женщин за свои права, ну, скажем, за то, чтобы называться не автором, а авторкой, не поэтом, а поэткой, не редактором, а редакторкой и т. д. Новейший наш феминизм позиционирует себя продолжением не первый век идущей борьбы женщин за свои права в обществе, и в этом контексте пафос представляемой мною книги может показаться несколько двусмысленным: историк Ульянова на огромном, тщательно проработанном ею историческом материале демонстрирует роль женщины в деловой жизни России XIX века. Век тот деловую предприимчивость женщин поощрял очень даже сдержанно, так что основания для их борьбы за равноправие были вполне обоснованными, но и какими-то возможностями участвовать в деловой жизни страны женщины все-таки обладали. И этими возможностями женщины воспользовались, как показывает Ульянова, сполна. Скажем, после 1870 года 5-6 % всех промышленных предприятий России управлялись женщинами: «в каждой губернии имелись сотни и тысячи предпринимательниц, самостоятельно ведущих бизнес». Женщины были владелицами магазинов, красильных цехов, кузниц, предприятий бумагопрядильных, текстильных, кожевенных, меднолудильных и так далее, включая сюда химические и сталелитейные заводы.

Причем в деловую жизнь страны шли женщины из самых разных слоев общества — от аристократок, представляющих самые громкие дворянские фамилии (Апраксины, Закревские, Орловы, Толстые, Шереметьевы и т. д.), до дворовых девок, сумевших скопить копейку для выкупа купеческого свидетельства, дающего право на предпринимательскую деятельность. Необыкновенно выразительно выглядит история графини Натальи Голицыной, прототипа графини из «Пиковой дамы» Пушкина, которая, видя, как брат бездарно растрачивает семейный капитал, взяла хозяйство (в котором, кстати, были конный и винокуренный заводы) в свои руки и сумела не только избежать разорения, но и оставить после своей смерти «с лишком шестнадцать тысяч душ». Значительную часть успешных деловых женщин составляли купеческие вдовы и дочери, получившие «дело» по наследству. В частности, знаменитый миллионер-фабрикант Савва Морозов свою торговую и промышленную империю получил из рук матери Марии Морозовой, которой удалось за двадцать лет после смерти мужа увеличить семейный капитал в пять раз.

Книга Ульяновой показывает на обширном историческом материале, что даже в XIX веке место женщин в русском обществе определялось не только национальной (маскулинной) традицией, но и их собственной волей.






 
Яндекс.Метрика