Елена Михайлик
ДЕЛО ВСЯКОЙ ШТУКИ
стихи

Михайлик Елена Юрьевна родилась в Одессе, окончила филологический факультет ОГУ. Русская и австралийская поэтесса, филолог, переводчица, одна из ведущих исследователей творчества Варлама Шаламова. Доктор философии, тема диссертации «Варлам Шаламов: поэтика новой прозы». Стихи и статьи публиковались во многих антологиях, альманахах и журналах. Автор поэтических книг «Ни сном, ни облаком» (М., 2008) и «Экспедиция» (Озолниеки, 2019). Лауреат Премии Андрея Белого (2019, в номинации «Гуманитарные исследования»). С 1993 года живёт в Сиднее (Австралия), преподает в университете Нового Южного Уэльса.


Елена Михайлик

*

ДЕЛО ВСЯКОЙ ШТУКИ




* * *


И тут приходят атребаты, их колдовские атрибуты

Дураковаты, мелковаты, расходуются за минуты,

Но убегает всяк двуногий, завидев эти космы, пасмы —

Они и нравственно нестроги, и многочисленны ужасно.


От Будапешта мчатся гунны в объятия родного края —

Тут радоваться бы разумно — но гляньте, от кого сбегают:

Квазирептильные творенья настолько обхожденьем грубы,

Что вызывают несваренье у здешних тигров саблезубых.


Ледник вползает и сползает, стирая контуры Европы.

Из наших только Цезарь знает, что делать с этим хронотопом,

Он ловит смысл в потоках шума, на карте устраняет пятна —

Конечно, Цезарь тоже умер, но с ним хотя бы все понятно:


Коль в мироздании нестройном все обратимо, поправимо

И мир живых воскрес послойно — кто им управит лучше Рима?

Отстроимся веков на тридцать, пока предзимней вспышкой света

С Центавра не стартует птица по направленью к Назарету.



* * *


Лес как лошадь хрипит,

дымный шарф догоняет красный солнечный шар,

а ехидна спит,

над ехидной происходит лесной пожар.

Когда стихийное бедствие

поражает эвкалипты, папоротники, всадников и стрекоз,

она оценивает последствия,

закапывается в грунт и впадает в анабиоз.

Потом тычется на пожарище бестолково,

без иголок, кутаясь в лиственное тряпьё,

и, не говоря никому никакого слова,

ест выживших муравьёв.

Муравьи не любят её.

Так что, скользя прозрачной тропой пожарной,

там, где слои на слои на слои легли,

лучше смотри по сторонам, мой плацентарный,

мало ли что может проснуться из-под земли.



О дьяволе и синем ките


Он всегда был вором и плагиатором — даже более, чем тираном,

как сорока — любую мелочь, чужой законченный труд…

В ту субботу евреи пишут: мол, Бог играет с левиафаном.

Сначала глазам не поверил, потом проверил — не врут.


Обтянутый синевою, облитый плотью земною,

счастливые тридцать метров, бесконечные, словно во сне,

и эту массу покоя Он подманивает луною —

и кит взлетает к луне.


Огромный, в подзвездной выси, силой хвоста и мысли

летящий, в брызгах и искрах

сносящий небесный лёд,

его предок был мной написан, от хвоста до конца вибриссы.

Земноводный, похож на крысу…

А этот еще и поёт.



Петербург. Кунсткамера


Дело всякой штуки —

искренне храниться в камере всяких штук,

не ложиться в руки,

сквозь стекло являть пространство земных наук,

не сдаваться яду,

и снаряду

не давать разделить себя на осколки, брызги, щепу,

не растить ограды

и не отзываться огненному столпу.

На любом болоте

сохранять границы: жидкость, минерал, препарат, механизм, творенье, добро и зло.

Дело всякой плоти —

что бы ни случилось, посещать, смотреть сквозь стекло

и уносить подкожно —

иначе смоет, сотрет, бесследно сойдет на дно,

место, где все возможно,

где все надежно, сохранено и всегда равно… —

но совершенно не все равно.



* * *


Погода нынче стоит все та же, что и позавчера,

электричка висит над озером, выход на Китеж — вниз,

что касается хищной нечисти, в подмосковные вечера

выживают только те, кого отобьет Гринпис.


Потомки ящеротазовых динозавров держатся крыш, небо хранит их вид

                                                                                                              и отряд,

потомки машин передвигаются группами — и только там, где провешен свет,

и черная липкая тень, о которой ночью не говорят,

спасается — углядев двуногий двурукий силуэт…


опаздывающий на работу к восьми утра.



* * *


Иона сказал: я промок и продрог, мой аккадский хромает как мой иврит,

И выгляжу я как полный пророк, которого проглотил кит.

Но я-то сбежал от имен, времен, от приказа спасать, от стихий и сил,

А кит себе плыл, фильтровал планктон, но господь пожелал — и он проглотил.

И все эти три подводных дня — где тишина? кому пустота? —

Бог стоял поперек глотки у меня, а я, соответственно, у кита.

И когда посреди межреберной тьмы я кивнул и ответил: пойду, готов,

Я жалел не вас, о дети чумы, а ваши деревья, ослов, котов,

Которым собой творить чудеса в очередной беспощадный раз,

Когда вас опять полезут спасать — как же оставить вас?

Китовым фонтаном, струей дождя в город входя как в сумрачный лес…

Давайте попробуем без чудес. Однажды сделаем без чудес.



* * *


Место рядом с водителем — место не смертника, а стрелка и проводника.

Навигатор читает землю, помнит маршрут, экономит нервы,

и, когда в лобовом стекле проявляется неожиданная река,

он выходит первым.

Остается радуга — давний дорожный знак, семислойный завет:

никаких потопов, комет, гроза пройдет стороною.

И поверхностное натяжение очень быстро заращивает просвет

за его спиною.


Скорость — восемьдесят, тяготенье вполне земное,

наведи меня, поговори со мною.




 
Яндекс.Метрика