Катя Капович
ГОЛОС НАД ЖИЗНЬЮ
стихи

Катя Капович (Капович Екатерина Юльевна) родилась в Кишиневе Молдавской ССР. Поэт, прозаик, редактор. Училась в Нижнетагильском государственном педагогическом институте, затем на филологическом факультете в Кишиневском пединституте. В Кишиневе входила в круг начинающих местных литераторов литобъединения «Орбита» при газете «Молодежь Молдавии» — Евгений Хорват, Виктор Панэ, Александр Фрадис и другие. С 1990 года — в эмиграции. Жила в Израиле, с 1992 года?— в США (Бостон). Училась на факультете славистики Гарвардского университета. Редактирует вместе с мужем, поэтом Филиппом Николаевым англоязычный поэтический журнал «Fulcrum». Автор многих поэтических книг (на русском и английском языках). Лауреат «Русской премии» (2013, 2015). Живет в Кембридже (США).


Катя Капович

*

ГОЛОС НАД ЖИЗНЬЮ




* * *


Посреди пития кругового

по традиции в майском саду

я возьму запоздалое слово

в совершенно далёком году.


В том саду у забора склонилась

в белоснежных цветках каприфоль.

Запоздалого слова надмирность

чуть занизить иронией, что ль?


Продолжайте болтать по-дурацки,

целоваться на крае стола!

Всех люблю, обнимаю по-братски,

всех, садовая я голова.


А что, собственно, празднуем в лете?

Многоцветье земной чепухи,

свет фонариков по эстафете

и что майские вьются жуки.


Тайну мира, полёт махаона,

полный влаги графин наклоня,

говори полным текстом во оно

время жизни на все времена.



* * *


Раз, два, три, четыре пять,

я иду тебя искать,

дальний город на реке,

белый парус вдалеке.



Я однажды там жила,

там малым-мало спала,

забредала на чаёк,

в кухне синий василёк.


Там, на пятом этаже,

дверь ты открывал уже,

говорил мне: «Заходи!»

Вот туда приду почти


уже старая карга,

жизнь отбывши до звонка.

Ну-ка встали, собрались,

ну, подумаешь, ну, жизнь.


То базар, а то вокзал,

то безумный карнавал.

За тобою по грязи

я приеду на такси.



Халат


Кладу матерчатую латку

на истончившийся халат,

под байку подложила лампу

на шестьдесят коротких ватт.


Давно знакомая картина

из драгоценных прошлых лет

с простой основой из сатина —

вот тебе ниточка и крест.


На кухне с газовой ромашкой —

пузатый чайник, нос кривой.

Снег в окнах хлопчатобумажный —

простая ткань у нас с тобой!


Дай ламповому поколенью

стих Вяземского, полутьму,

халат для ежедневной лени,

и мир до лампочки ему.



* * *


Паренёк приходит с зоны,

это очень хорошо,

пьёт флакон одеколона

и глотает колесо.


Он звонит подруге Лоре,

Таня тоже хороша.

Отмечается в конторе.

Дальше — гульки, кореша.



Дальше всё как поведётся:

стройка, грузы, кирпичи,

на востоке всходит солнце,

месяц плавает в ночи.


Я жила в районе тюрем,

я смотрела там в окно,

не завесишь это тюлем —

так сложилося оно.


Точка, точка, запятая,

я — одна из тех писак.

Вот и вышла жизнь такая,

вьётся птичка в небесах.



Гоголь


С упряжкою коней через метель

сырой зимой вдоль Невского проспекта,

похожего на пушечный прострел,

плыла под вечер странная карета.


В карете ехал странный человек,

всё странно было в этом человеке,

ему на шляпу падал странный снег,

смотрели сбоку странные калеки.


Художник с паранойей, ветрогон,

безносый офицер в чине майора,

чиновник без шинели и погон

и сумасшедший писарь без конторы.


«Смотрите на него!» — кричали вслед,

покачивали головами хмуро,

и даже император взял лорнет

и посмотрел на странную фигуру.


«Какой, однако, странный персонаж!

Наверное, какой-нибудь писатель,

глотатель устриц, поедатель спарж».

И штору побыстрей законопатил.


Наш странный человек лишь поднял мех

и принял независимую позу,

послышался весёлый странный смех —

он иногда похож у нас на слёзы.



* * *


В плохоньком буфете станционном,

где на стёклах пятна расплылись,

в давке за обедом порционным

я тебя увижу через жизнь.



Ну, не через жизнь, ну, четверть века,

проведённых где-то вдалеке

от тебя, родного человека,

в сером постаревшем пиджаке.


С сумкою болоньевой заплечной,

исчерпавшей времени лимит,

в том краю, где говорят извечно,

что одна бутылка не звенит.


Шутят, потому что время-скаред

экономит век на мужиках,

где их тени в полдень исчезают

в серых постаревших пиджаках.



* * *


Отчитаться бы мне за пути,

за пропетый свой век немудрёный,

пережитый в тоске во плоти,

и пойти бы в толпе вдоль перрона

по весне, по весне, по весне

посреди черностопного марта

в некрасивой, усталой толпе,

чтоб уехать в неясное завтра.

Разговор у земли на краю

услыхать — не покажется мало

той, что плохо ходила в строю

и смешные стихи сочиняла.

И увидеть в сырой белизне

две фигуры в тумане по пояс:

мать с отцом улыбаются мне,

провожая качнувшийся поезд.



* * *

Памяти В. Коваля


Ночью я посмотрела в фейсбук,

прочитала, что умер мой друг,

в ночь на первое февраля.

Вот и всё. Мягким пухом земля!


Я на улицу вышла под снег,

я на небе увидела свет.

Мимо дома прошёл человек —

сапоги, полушубок, берет.


Он походкой напомнил его,

шёл своею дорогой легко,

и рассвет всё гасил фонари

так снаружи, как будто внутри.



* * *


Термометр стеклянный

не следует ронять,

он может вас случайно

неправильно понять.

Он вследствие устройства

из тонкого стекла

вдруг может расколоться

на мелкие тела.

Халатные вы люди,

роняли вы его,

а в нём стремленье ртути,

и сдавленность в сосуде,

и много там чего.



* * *


«Артиллеристы, Сталин дал приказ!» —

пел во дворе сосед в одних кальсонах,

и это повторялось всякий раз,

когда он напивался с пенсионных.


Он там ходил с рукою у виска,

пропахший колбасою, пивом, водкой,

до чёткого приезда воронка

размеренной армейскою походкой.

«Огонь!» — орал он из последних сил,

когда менты вели его к воротам.

Хороший городок Нижний Тагил,

куда однажды за каким-то чёртом


меня, студентку, загнала судьба

в пединституте языкам учиться,

ночами слушать пьяного жлоба.

И вот, поверь, от жалости не спится.



* * *


Видишь, лечится сном берёза,

опирается о сосну,

есть понятие симбиоза

и в твоём и моём лесу.

В человеческом, тихом, древнем,

предвечернем лесу людей

нам бы встать, как больным деревьям,

жизнь-подругу обнять и с ней

долго-долго во тьме качаться,

как ладонью в ладонь зимой

в зачарованном длинном танце,

ставши музыкою самой.



* * *


Краснотал или просто шелюга,

вида ивовых вестник лесной,

лёгкой дочери с тёплого юга,

мне знаком голос ласковый твой.

После долгой зимы чувство жажды

и склоненье над синим ручьём.

Не сюда ли вернусь я однажды,

где стояла ты так напролом?

С берегами, открытыми настежь,

будет рощица из ивняка,

бед не будет, а будет лишь счастье —

мне достаточно и пустяка.

Поглядеть бы на прутья и листья,

на поток, уносящейся прочь,

и услышать твой голос над жизнью,

голос матери, кличущей дочь.



* * *


Мне кажется, что где-то на земле

есть старая квартира с птичьим гулом,

с весенними закатами в стекле

за бело-голубым прозрачным тюлем.

С домашнею кукушкою в часах

и серебристым тополем в дозоре.

Мне кажется: все вещи на местах

и вся моя семья под вечер в сборе.

Кукушка выкликает пятый час

над старою латышской радиолой.

Поставь пластинку — поплывёт романс,

закружатся дворы, больница, школа.

Войди-ка в кухню: длинный стол, плита,

вот мать сидит на белом табурете,

поглаживает мой отец кота,

ведь жизнь-то продолжается на свете.






 
Яндекс.Метрика