Анна Голубкова
НЕСКОЛЬКО КОРОТКИХ ИСТОРИЙ
рассказы

Голубкова Анна Анатольевна родилась в 1973 году в Твери, окончила исторический факультет Тверского государственного университета (1995), филологический факультет Московского государственного университета (2002), кандидат филологических наук. Автор научных и критических статей, отдельными книгами выходили монография «Литературная критика В. В. Розанова: опыт системного анализа» (Кострома, 2013) и сборник статей «Взгляд сбоку и немного сверху» (СПб.-М., 2016). Автор книг прозы (под псевдонимом Анна Сапегина): «Школа жизни» (Тверь, 2004), «Типа о любви» (М., 2009), «Постмодернистская любовь» (СПб.-М., 2013), «Природа и вещи» (СПб.-М., 2014). Живет в Москве.


Анна Голубкова

*

НЕСКОЛЬКО КОРОТКИХ ИСТОРИЙ




Соленое солнце


Этот пейзаж блистал полным отсутствием моря. При определенном усилии воображения можно было бы представить, что море — это небо, бледно-синее, с похожими на белую морскую пену облаками. Но даже небо тут было каким-то свинцово-серым, оно бетонной плитой висело над высокими крышами многоэтажных домов, раз и навсегда придавливая своей массой все то, что тут уже происходило, и даже то, что когда-либо могло произойти. Это место отрицало саму возможность моря, солнца, расслабленного созерцания пейзажа и, конечно, благодушного соленого воздуха, от одного глотка которого сразу же улучшается настроение. Здесь мог существовать только тоскливый, не приносящий никому радости труд, по вечерам и выходным слегка оживлявшийся сосредоточенным пьянством. Ближе к воскресному полудню унылые похмельные мужчины сидели с банками дешевого пива на лавочках около подъездов и смотрели опрокинутыми глазами куда-то внутрь себя, в бескрайнюю пустыню, в которой точно не было и даже быть не могло ни моря, ни солнца, ни какого-то иного, более доступного им утешения.



Прокрастинация рулит


В этом районе не было ничего особенно приятного. С одной стороны его ограничивала скоростная магистраль, за которой располагались скромные приземистые корпуса мусоросжигательного завода. С другой шли ряды совершенно одинаковых многоэтажек, в прямоугольных дворах которых прятались типовые детские сады и школы. Непривычный человек, конечно, мог тут запутаться, затосковать и, увидев знакомую вывеску сетевого продовольственного магазина, непременно свернуть туда, чтобы приобрести субстанции, необходимые для поддержания внезапно ослабевшего организма. Местные же, разумеется, хорошо различали отдельные сегменты этой типовой советской застройки. Да и на самом деле, если присмотреться, становилось заметно, что неумолимое время подействовало на каждый дом совсем по-разному. Интересно, что индивидуальность появлялась исключительно в результате разрушения и увядания, словно лишь неизбежное уничтожение могло выявить в каждом объекте присущие только ему подлинные черты, отличающие его от точно таких же строений этой серии.

Примерно то же самое происходит и с людьми, лениво подумал он, помешивая ложечкой в чашке, хотя в чае на самом деле не было никакого сахара. Только с возрастом у них появляется собственное лицо, выражение которого обычно крайне непривлекательно. Ну, оно и неудивительно…

Его электронная почта была забита срочными письмами, ответ на которые нужно было дать прямо сейчас.



Обои клеить


«Заглядывая внутрь собственного сознания, обнаруживаешь там исключительно достоевщину. Сомнение сидит на сомнении и сомнением погоняет. Любое чувство или желание всегда грозит обернуться своею противоположностью. Конечной целью действий постоянно оказывается вовсе не то, о чем думалось в начале, середине и даже при завершении деяния. Собственные мотивы — самое загадочное, что вообще существует в „этом” мире. С результатами проще — здесь уже можно отбросить двойственность, постоянное мерцание смыслов, перетекание волевого усилия от „нет” к „да” и обратно. С этой точки зрения желательным оказывается любой результат, особенно отрицательный, как наиболее полно исключающий многовариантность. Именно поэтому, наверное, я всегда питал несомненную слабость к слову „нет”…» — На этом месте он притормозил и задумался. Пальцы, только что с необыкновенной быстротой бегавшие по клавишам, замерли над клавиатурой. В этом тексте не хватало какой-то плотности, большей, если так можно выразиться, привязки к реальности. Тут нужен был более или менее понятный намек на подлинную историю, которая могла бы придать необходимую основательность всей этой повисшей в воздухе замысловатой конструкции.

Впрочем, что такое вообще подлинность и с чем ее едят… — мысленно усмехнулся он.

И действительно, больше всего окружавшее его пространство было похоже на старые обои в доме середины девятнадцатого века. Такие обои всегда хочется снимать постепенно, осторожно отделяя друг от друга разновременные наслоения. Но даже когда будет удален последний слой желтоватой бумаги с ятями, вряд ли наступит момент подлинности, потому что за штукатуркой и тонкой деревянной стенкой окажется точно такая же прозрачная пыльная пустота, которая сейчас отделяла от белых клавишей кончики его нетерпеливых пальцев.



Первое словосочетание


Лампочки в этой квартире давали какой-то особенно тусклый, мрачновато-безжизненный свет. И от этого вся реальность приобретала совершенно другое качество. Пространство уплотнялось, делалось похожим на заполненный стоячей водой резервуар, в котором, бессильно шевеля неприспособленными для этого конечностями, медленно плавал человек, обескураженный внезапным преображением сухопутного в земноводное. Перемещение по комнате, такое, казалось бы, простое и обыденное, вдруг становилось необыкновенно сложной задачей. Требовались просто немыслимые усилия, чтобы пройти от стола до дивана и поднять с пола упавший листок бумаги со списком неотложных дел. Да и обычные дела давались ему в это время крайне тяжело. А между тем, как назло, жизнь по ту сторону аквариума требовала от него постоянного активного участия. Оттуда звонили, писали, стучались в личку, посылали краткие настойчивые сообщения и даже иногда нажимали кнопку дверного звонка. У всего мира, казалось, не было больше других занятий, кроме настойчивого желания совершить с ним полноценную двустороннюю коммуникацию. И на самом деле он вовсе не был против контакта. Только вот пространство возражало всеми доступными и недоступными ему средствами. Вот и теперь кто-то звонил в его дверь так упорно и отчаянно, что даже лампочка в коридоре начала слегка подмигивать в такт заливистым трелям дверного звонка.

И сказал Господь: да будет свет. И стал свет, — подумал он, потирая невыносимо нывшее запястье левой руки.



Шутка из юности


Этот микрорайон возник в самом начале семидесятых на месте старого аэродрома, куда в тридцатых годах приземлялись легкие, похожие на удивленных стрекоз самолеты. От аэродрома остался ряд желтых двухэтажных домиков с газовыми колонками, скрипучими лестницами, покосившимися сарайчиками и деревянные дома поселка имени знаменитого летчика. А на вязкой коричневой глине бывшего взлетного поля вырос аккуратный советский микрорайон с пятиэтажными домами и прямоугольниками дворов, совершенно одинаковыми детскими площадками и металлическими стойками для сушки белья. В детстве она этого не осознавала, но, хотя маленькие квартирки были отдельными, в той жизни было очень много общего, почти коммунального быта. Это: и выставленное на всеобщее обозрение белье, и проходившая на лавочках у подъездов жизнь старшего поколения, и постоянные перемещения стайки детей из одной квартиры в другую — все способствовало созданию странного единства на бытовом уровне. Все жили примерно одинаково, и почти все друг о друге знали. Конечно, общее в детстве переживалось острее, чем различное. Все они, по сути дела, были одним многоногим и многоруким коммунальным телом, которое бегало по двору, качалось на качелях, скатывалось с горки и временами перемещалось на пустырь играть в казаки-разбойники. Было ли это счастьем? — спрашивала она саму себя иногда в своей взрослой, отдельной жизни. Счастьем это, конечно, не было. Было обыкновенным нормальным состоянием. Да и не особенно были нужны в том возрасте личные границы. Это вот потом… Потом эти заросшие деревьями дворики, темные, пахнущие пыльным бетоном подъезды и квартиры с крошечными кухнями и коридорчиками просто-напросто стали малы. Но еще до того навсегда разрушилась устойчивость позднесоветского быта, и двор перестал быть продолжением дома. Хотелось бы мне туда вернуться? — продолжала она спрашивать, но сразу же понимала, что вопрос этот по-прежнему остается абсолютно бессмысленным.



Предпятничный четверг


Ближе к шести часам вертушка на выходе из бизнес-центра начинала щелкать все чаще и настойчивее. Иногда эти звуки даже складывались в бодрую жизнерадостную мелодию. Какой-нибудь нетрадиционный музыкант мог бы выстроить из этих рваных ритмических щелчков своеобразную электронную симфонию освобождения от офисного рабства. И действительно, на крыльце бизнес-центра сразу же переставала действовать офисная иерархия. Конечно, самые карьеристы и там старались не упустить момент и чем-нибудь услужить слегка расслабившемуся начальству, но все остальные из начальников и подчиненных, винтиков огромной офисной машины превращались в совершенно отдельных людей со своими собственными, никак не связанными с работой интересами. Этот момент перемены его всегда крайне завораживал. Вот ты перспективный менеджер отдела маркетинга, на которого завязаны различные цепочки делового взаимодействия, а вот просто Миша из района Беляево, который бредет домой сквозь теплый летний вечер, лениво размышляя о том, купить сейчас бутылочку хорошего пива или все-таки не покупать. Человек простым фактом своего существования соединяет самые разные круги, которые без него, быть может, никогда бы и не пересеклись. Хотя, наверное, этим кругам и не надо никогда пересекаться, думал этот самый Миша, садясь на скамейку в сквере около дома и закуривая сигарету. Пусть лучше все останется на своих местах.

Было уже не жарко. Последние лучи заходящего солнца светили на стену соседнего дома. И совершенно искренне казалось, что наилучший выход для этого мира — оставить в нем все именно так, как есть.



Агрессивная кулинария


В конечном итоге все сводится исключительно к нашему восприятию, подумал он, усаживаясь в удобное кресло. Только мы решаем, как именно относиться к тому или иному явлению. И если далеко не всеми событиями мы можем управлять, то вполне можем поменять к ним отношение, после чего, возможно, изменится и само событие.

В этом тягостном зимнем дне не было ничего многообещающего. Как обычно, в почту за ночь насыпалось какое-то количество срочной работы, сделать которую надо было еще вчера. Однако царившая за окном серая полумгла располагала исключительно к расслаблению. К ней необыкновенно подошли бы уютная фланелевая пижама и теплые мягкие тапочки. А напряженная ответственная деятельность совсем не подходила, отчего возникал резкий когнитивный диссонанс. Горячий чай с лимоном, бутерброд с тонкими ломтиками сыра, возможно, рюмочка коньяка или хорошего виски — вот что напрашивалось в программу этого дня после первого же взгляда в окно.

Мы ведь делаем над собой усилие и ограничиваем поле представления, когда едем в метро, продолжал размышлять он. И вообще не думаем о нависшей над нами толще земли, внутри которой несется хрупкий электрический поезд. Или когда летим на самолете, стараемся не думать о том, сколько километров отделяет нас от твердой земли. Нет, мы пьем чай, читаем газеты, смотрим фильмы, даже иногда заглядываем в иллюминатор, но совершенно не думаем о том, что случится, если пилот сделает ошибку или же технические службы несколько часов назад в аэропорту пропустили неисправность… Мы странным образом умеем не думать о страшном и неприятном. Так почему бы не применять это умение во всех остальных областях нашей деятельности?

Телефон, поставленный на беззвучный режим, уже не меньше получаса нервно подпрыгивал на столе, и от компьютера доносилось равномерное позвякивание падающих в почту сообщений.



Заблудшая овечка


В старом дачном поселке уже почти не было дачников. Старшее поколение постепенно переселялось на кладбище, а у молодых покосившиеся домики, построенные еще в брежневскую эпоху, вызывали только два желания — купить билет на самолет и немедленно отправиться к морю или приехать сюда на бульдозере и снести все к чертям собачьим. Поэтому небольшие участки совершенно свободно зарастали травой, яблоки, сливы, смородина и крыжовник сыпались на землю к радости мелких и средних садовых вредителей, а заборы из штакетника с каждым годом склонялись все ниже и ниже, пока не падали совсем. Смотреть на все это было грустно и одновременно немного приятно. Приятным, конечно, было не разрушение, а теплое чувство узнавания и близкого родства. Ведь он очень хорошо помнил точно такие же домики с запущенными палисадниками и покосившимися сарайчиками в глубине участка. Казалось, что он попал в собственное прошлое, причем в этом прошлом уже не было ни докучных соседей, ни внимательных, сующих нос не в свое дело знакомых. Прошлое было, но в нем никого уже не было. И вот это как раз и вызывало одновременно грусть и чувство теплой легкости, словно ты вернулся домой и нашел этот дом гораздо более приятным и удобным. Он сделал несколько шагов по веранде, стараясь не наступать на прохудившуюся половицу, которая издавала на редкость мерзкий и пронзительный скрип. Это была чужая дача и чужое прошлое, которое тем не менее странным образом смыкалось с его собственным. И в точке схождения почему-то сразу же возникало неудержимое желание употребить в большом количестве хорошо выдержанные спиртные напитки.



Нейронная эмпатия


В утреннем полумраке в углу комнаты ярким пятном светился экран компьютера. По экрану бежала извилистая дорожка чата, к которому его зачем-то подключили знакомые. В чате немедленно образовалась своя отдельная жизнь. Там обменивались умными мыслями, поздравляли друг друга с прошедшими праздниками и обсуждали какую-то очень сложно устроенную программу дальнейших действий. Участники беседы не успокаивались даже ночью — как только одна смена уходила спать, подключалась вторая, только что проснувшаяся, и тут же начинала генерировать новые великолепные идеи. Этот поток необыкновенно умных мыслей раздражал его невероятно. Звук он давно выключил, но быстрая смена строчек на экране вызывала головокружение. Надо было подойти к компьютеру, нажать на кнопку и выйти из чата, но он немного опасался, что инерция обсуждения затянет его в свои липкие топкие внутренности, и тогда уже будет не остановиться, пока не кончатся силы абсолютно у всех собеседников. Да и, в конце концов, поработать сегодня тоже бы не мешало. За окном постепенно светлело. Однако в наступавшем грустном и сером зимнем дне не было вообще никакого оптимизма. Он заставил себя подняться с дивана, подошел к окну и отодвинул плотные шторы — в утреннем свете экран компьютера тут же перестал быть в его доме самым живым местом. И это было очень хорошо.



Хорошо сидим


В этот поздний час казалось, что фонари во дворе светят слабее, хотя на самом деле ближе к полуночи их свет становился намного ярче — возрастало напряжение в сети. Но одновременно в окрестных домах начинали гаснуть окна, и это постепенно увеличивало контраст между глухой бархатистой темнотой и светом, исходящим от фонаря. Темнота как бы съедала все вокруг яркого желтого пятна, и двор, если смотреть на него с высоты десятого этажа, делался похожим на аквариум, до краев заполненный свежей, очищенной специальными средствами темнотой. После полуночи оставалось только несколько светящихся точек, и он иногда задумывался о том, кто же не спит в таких квартирах и зачем они это делают. Сам он предпочитал работать — ведь ночью было тихо, а днем ему постоянно мешали звуки бурной человеческой жизнедеятельности. Люди же в окрестных домах могли не спать по самым разным причинам. Но так или иначе в квартале наконец-то воцарялась тишина, и странным образом это их всех объединяло.

Нераздельно и неслиянно, — тихо сказал он и усмехнулся.

Впереди ожидали срочная работа и хмурое утро, медленно и неуверенно вползающее в его небольшую квартиру.





 
Яндекс.Метрика